Время цикады

Вторая их встреча происходит почти через два года, в городке Ванчи, куда Сунлинь приезжает по слезной просьбе господина Бао, главы одной из наиболее зажиточных городских семей. У господина Бао для слезных просьб веская причина: из четырех его дочерей в живых осталась только одна, красавица и любимица, и купец страшится потерять и ее. Есть еще сын, но на мальчиков неизвестная тварь, кажется, не зарится. Почти неделю Тао Сунлинь ищет хоть след, хоть отголосок, хоть что-нибудь, и не находит даже эха. Ночи в предгорьях еще прохладны, и Сунлинь коротает вечер за чайной доской, переставляя в задумчивости гайвань, пиалу и фигурку лунного зайца то в один угол, то в другой. Он выстраивает их в ряд, потом располагает треугольником, и угли под чайником успевают выстыть до сизого, прежде чем молодой господин Тао вспоминает, что он, собственно, собирался пить чай. — Чушь, — доверительно рассказывает он лунному зайцу в длинные растопыренные уши. — Бред. Три девчонки из хорошей семьи, старшие две только в невесты вышли. Одна прыгнула с обрыва в реку, вторая повесилась. Третья сошла с ума, ее заперли, на четвертый день не уследили и она выпрыгнула из окна, хотя летать не умела. И никаких зловещих призраков, хотя все сплетники уверены, что дело именно в них. И что мне с этим делать? М, ушастый? Заяц, как и положено приличной чайной фигурке, не облюбованной никакими чуждыми сущностями, молчит, блестя мокрыми глиняными боками. Тихий, почти музыкальный шелест гравия под чьими-то легкими шагами выдергивает Сунлиня из задумчивости. — Молодой господин Тао, — девочка останавливается, не доходя пары шагов до входа в чайный павильон, и, застенчиво прикрываясь широкими рукавами, изящно кланяется. — Трижды прошу неразумную простить, что нарушаю ваше уединение... Тело лежит у самой воды, но тонкий расшитый шелк верхних одежд влажен только от ночной росы, а искусно нанесенная краска на лице не пострадала — кем бы ни была эта невысокая женщина, она не тонула в реке. — Кто-нибудь знал эту госпожу? — бесцельно прогулявшись вдоль берега, Тао Сунлинь возвращается к телу и, взяв закостеневшую от смертного холода руку, проходится пальцами по всем точкам. Нет, и тут ничего. Обычная покойница, вот только женщины в одеждах, расшитых золотыми лилиями, сюда не заглядывают. Даже в паланкинах или повозках: слишком топкий берег, да и гнус зудит немилосердно. — Нет, молодой господин, — со всем почтением отзывается приставленный к нему провожатый. — Она не из города, я ее не знаю. Но мне кажется, я недавно видел такую же накидку, как у нее — вчера в город приехала молодая госпожа, она путешествует, хочет поклониться учителю Чэнь Туаню в храме на горе Хуашань. Остановилась у тетушки Син. "Молодая госпожа" — это точно не про эту женщину. Даже щедро и с большим искусством наложенная краска не может скрыть увядшей кожи, резких морщин, набрякших век. Сунлинь заглядывает ей в лицо, отмечая, что при всем богатстве и продуманности остального убранства, волосы покойницы стянуты простой черной лентой и уже сильно растрепались. — Сильное внутреннее истощение, — бормочет юноша, уже не слыша, как провожатый разглагольствует о важности своевременного паломничества. — Одета, как знатная дама. Но ни повозки, ни паланкина, ни служанок, ни охраны. Должно быть, — он снова смотрит на иссушенные временем пальцы, на блеск колец, — не боялась, что кто-нибудь соблазнится. Интересно, почему? — Госпожа Шу? – хозяйка постоялого двора улыбается молодому заклинателю, и эта улыбка красноречивее всяких слухов напоминает, что в юности тетушка Син была ослепительно хороша собой. – Да, молодой господин Тао, поселилась, заплатила вперед, но только как с утра ушла прогуляться, так и не возвращалась еще. Может, нашла себе кого по сердцу, паломничества-то бывает что и за этим затевают. — Может быть, — с сомнением соглашается Сунлинь. Если и эта исчезла… — Можно заглянуть в ее комнату? Поколебавшись, тетушка Син зовет племянника присмотреть за порядком и самолично ведет Сунлиня наверх. То ли госпожа Шу живет не настолько хорошо, как пытается показать, то ли от природы скуповата, но вещей мало, все больше красивая одежда и дорогая косметика. Лаковый сундук наполовину пуст. — А ее слуги? — Госпожа сказала, что как раз отпустила служанку и хочет нанять новую. А пока что ей Жу-эр волосы убирала. Потом полдня стонала – и волосы-то богаче шелка, и заколка-то с жемчугом в форме цикады. Тетушка Син усмехается с оттенком превосходства. Уж ее жемчугом и цикадами не удивить. Обратно Тао Сунлинь бредет, тяжело задумавшись. Смерть трех дочерей господина Бао и женщина, встретившая свой конец на речном берегу — едва ли между ними есть что-то общее. И он с легким сердцем зачел бы эту четвертую смерть за случайность, если бы не то, что никто в городе не знал, не видел, не помнил почтенную госпожу. Так не бывает. Тут обычных-то торговцев по пять раз обсудят, пока в кувшине дно не покажется, а к такой утонченной даме должны были только что не в паланкин влезть. Быть может, госпожа Шу ей родственница? Вот и лилии на одежде точно такие же. Надо бы с ней поговорить. По ночному времени прохожих мало, а те, что есть, охотно уступают дорогу задумавшемуся до потери связи с миром заклинателю. Жаль, не все. Стремительное движение навстречу Сунлинь успевает почувствовать, но не увидеть, и, дернувшись в сторону, делает лишь хуже, потому что человек тоже пытается избежать столкновения, и в итоге они сталкиваются едва не лбами. — Прошу меня извинить, уважаемый господин Вэнь, — с усилием цедит Сунлинь, проглотив все, что просится на язык после такой встречи. — Это я прошу меня извинить, уважаемый господин Тао, — что ни говори, а пожаловаться на отсутствие взаимности никак не выйдет, зазнайка-Вэнь отмеряет слова с тем же отвращением. — Что же заставило вас выйти в этот час на улицу? Неужели охота? И что же вы без подобающей вашему положению свиты? Тот недобро щурится в ответ. — С каких это пор молодого господина Тао интересуют мои дела? Сунлинь чувствует, как от подобающей улыбки сводит скулы. — Действительно. Как это неучтиво с моей стороны, прошу господина Вэнь простить недостойного. Надеюсь, достопочтенному господину придется по нраву прогулка и свежий ночной воздух, сегодня он особенно хорош. Может, встанет тебе поперек горла. — Да где же она грязь-то такую у нас нашла, — жалуется толстая рыба с облезлым хвостом; у рыбы четыре одинаково бессмысленных глаза и женский голос. — Грязь такая поганая, красная, ржавая, хоть стирай, хоть не стирай… — Вот незадача, — соглашается торговка чесноком, у которой вместо ушей бабочки. — Зайди ко мне, у меня еще осталось немного фэйцзао, что я купила у того торговца с юга. — Ох, спасибо тебе, старшая сестрица, — радуется рыба, достает из набрюшного кармана кисточку и тушь и принимается подводить глаза — первый, второй, третий… пятый, шестой…— Зайду непременно, только воды принесу. — А ты слышала — говорят, еще один заклинатель к нам прибыл? Рыба, продолжая подводить глаза, улыбается отвислыми губами. — Да нам-то что, два или сколько их там. Это вон пусть молодая госпожа из себя цикаду строит, вдруг хоть один да попадется. Сунлинь моргает, пытаясь сообразить, какой по счету глаз у нее уже накрашен — и просыпается. К немалому своему облегчению. Комнату заливает яркое утреннее солнце, ослепительное даже при закрытых окнах, где-то в коридоре продолжают вполголоса сплетничать служанки, и юноша потягивается, борясь с невыносимым соблазном закрыть глаза и еще подремать. Наконец ему удается совладать с леностью тела, он поднимается и доходит до дверей. Створки легко подаются под рукой, и увлекшиеся разговором служанки едва не подпрыгивают от неожиданности. — Молодой господин Тао, — кланяется та, что во сне была рыбой. Наяву она худощавая до костлявости, и глаза у нее не накрашены. — Молодой господин Тао, — вторит ей другая, постарше и пополнее. Сунлинь кивает им, жмурится и уже было собирается спросить воды для умывания, как вдруг его осеняет. — А покажи-ка мне, младшая сестрица, что ты там так усердно стираешь, что никак отстирать не можешь. Девочку он находит возле пруда с рыбками кои, и даже придерживает шаг, залюбовавшись открывшейся картиной: вода прозрачнее хрусталя, и золотисто-алые карпы кажутся отражением широких вышитых рукавов, которые Бао Хе почти полощет в пруду, перегнувшись через невысокое ограждение. — Молодая госпожа Бао. — Молодой господин Тао, — она подхватывается, кланяясь чуть глубже, чем стоило бы. Она, девочка из хорошей семьи, по положению не слишком-то ниже его самого, наследника клана. Сунлинь ловит быстрый взгляд из-под благонравно — даже чересчур! — опущенных ресниц, и понимает, что не хочет ни о чем спрашивать. Совершенно не хочет. — Молодая госпожа Бао… — они устраиваются на теплой от утреннего солнца скамейке у пруда, и Сунлинь c внезапным удовольствием вдыхает тонкий, едва уловимый запах коричного масла и яблок. — Молодой господин Тао? — она улыбается, деликатно заполняя неловкую паузу, и юноша мельком удивляется тому, что еще неделю назад, когда он только приехал, ему и в голову не пришло бы обратить на нее внимание. Девочка показалась ему неловкой, неинтересной. Да что там! Тогда, неделю назад, она была слишком ребенком, перепуганным и застенчивым. И не текли по шелку ее рукавов солнечные тени, словно приглашая коснуться. — Молодая госпожа Бао, — он принуждает себя сосредоточиться, — я хотел бы спросить вас. Зачем вы вчера… позавчера ночью ходили к реке? — Я… — она чуть меняется в лице, но прелесть ее глаз не портит даже мелькнувший в их глубине испуг. — Я не ходила к реке. — Госпожа, — здесь бы нужно надавить, заставить признаться, но мягкость сама собой пробирается в голос, и Сунлинь ничего не может с этим сделать, — я знаю, что вы туда ходили. Не тревожьтесь, я ни в чем вас не упрекаю. Я просто хотел бы знать, почему вы тайком ушли из дома и не встретилось ли вам чего-нибудь необычного, странного. — Я… — она опускает взгляд, и ресницы тяжелеют от близких слез, — не хотела, чтобы отец тревожился. Он запретил бы мне. Я просто ходила гадать, в этом же нет ничего дурного?.. — Гадать? — удивляется Сунлинь. — О чем? И сразу же по нежному румянцу, разлившемуся по скулам девушки, понимает, что расспрашивать дальше будет слишком жестоко. — Но почему к реке? — Потому что тетушка Ю живет за городом. Я не знаю, почему. — И вы никого не видели по дороге? — Никого… — потерянно шепчет она. — Я никого не видела. Сунлинь смотрит на девушку, на ее отчаянное смятение, и больше всего хочет не расспрашивать, а взять за руку и пообещать, что ничего дурного не случится. Вместо этого он сидит, вдыхает запах коричного масла и смотрит, как солнечный луч играет на жемчужной цикаде, скрепляющей скромную девичью прическу. Знакомство с местной гадалкой не дает ему ничего: госпожа Ю, сухопарая высокая старуха с надменной осанкой и пронзительным взглядом, встречает молодого заклинателя без особенного радушия. Хотя и без неприязни. Нет, она и не думает скрывать, что к ней ходят гадать почти все молодые девушки — впрочем, не только молодые и не только девушки. Но какое до того дело может быть уважаемому заклинателю? Приходится вернуться в город. — Тетушка Син, — он подбирает из чашки последние капли умопомрачительно вкусного супа и никак не может определиться, относится ли к этой еде принцип разумной воздержанности или все-таки можно взять вторую порцию, — а что у вас возле реки за дерево такое? В лентах? Дерево нашлось неподалеку от дома госпожи Ю — раскидистая ива, чью пышную крону то тут, то там украшали полосы шелка и прицепленные мешочки с дарами. Сначала Сунлинь решил было, что сюда ходят молиться местному духу, но подношения были серыми от времени, солнца и непогоды, и видно было, что давно никто не подвязывал эти ветви, шепча о тайных желаниях. — Дерево? — Хозяйка постоялого двора в задумчивости хмурит брови, потом разом светлеет. — Ну конечно же. Чунлю, да? Еще лет пятнадцать назад туда ходили просить удачи в весенних делах. Хотите добавки, молодой господин? — Хочу. — Он придвигает к ней опустевшую чашку. — А что случилось пятнадцать лет назад? Тетушка отмеряет в пиалу полный черпак, тяжело вздыхает. — Несчастье случилось. Девица на дереве повесилась, аккурат в канун Нового года. С тех пор никто и не ходит. — Кто-то все-таки ходит… — Сунлинь подцепляет ложкой кусочек утиной грудки. — Кто-то ходит. От безнадежности и праздного любопытства он обошел вокруг Чунлю дважды и заметил сквозь густую сеть ветвей яркое алое пятно: мешочек, подвязанный к ветке. Трогать, разумеется, не стал. — Что-что, молодой господин? — Наклоняется к нему, не разобрав его слов, тетушка Син. — Нет, ничего. Суп у вас, почтенная госпожа, невероятный. А что случилось с той девушкой? Несчастная любовь? Это какую же обиду надо хранить в сердце, чтобы повеситься на весеннем дереве? — Можно и так сказать, — снова вздыхает трактирщица. — То ли счастливая, то ли несчастная. А только, — она оглядывается: не услышит ли кто, как она тут пересказывает молодому господину сплетни столетней давности, — как господин Бао женился на дочке старого Ду, так девочка Ю и повесилась. — Вот как. Наверное, будь на его месте какой-нибудь молодчик из Палаты наказаний, тот побежал бы к дому старой гадалки сразу. Тао Сунлинь все-таки сначала доедает суп. Он не знает, что именно хочет сказать старой Ю, о чем спросить — и решить не успевает: стоит ему переступить порог ее дома, как в лицо летит то ли пыль, то ли пудра, засыпая глаза, заполняя горло горьким и пряным запахом. И удар, нанесенный наудачу, вслепую, не достигает цели. Когда померкшее было сознание возвращается к нему, Сунлинь понимает, что добротно скручен по рукам и ногам и, кажется, привязан к дереву. В спину врезается что-то твердое, голова кружится. Шелестят под ветром листья — совсем близко. В его путах нет ничего особенного и, наверное, их можно было бы разорвать простым потоком ци, но то ли слишком сильно головокружение, то ли что-то еще мешает — сосредоточиться не удается. И что-то теплое стекает по немеющим, завернутым назад рукам. — Вот и хорошо, — раздается скрипучий шепот откуда-то сбоку; Сунлинь пробует разлепить склеенные ресницы, но нет, бесполезно, — вот и славно. Подружки у доченьки есть, а теперь и жених будет. Хороший жених. Молодой, красивый. Из богатой семьи. Подожди, доченька, скоро уже. И такая радость пополам с безумием слышна в голосе старой гадалки, что Сунлиня пробирает внезапным холодом. Я же проверял эту иву! Нет… не было тут ничего! Глупо-то как!.. Он глубоко вдыхает, пытаясь хоть на миг отрешиться от тошнотворной мути, которой набита его голова, и снова пытается высвободиться. Сила просто не отзывается. Как будто и не было ее никогда. Вэнь Шэнли несказанно зол на этот город, где каждый второй — косноязычный идиот, на проклятую безделушку, ускользающую от охотника уже не первый раз, и особенно — на себя. Он все время опаздывает, все время оказывается на шаг позади этого… Тао. А теперь тот еще и пропал куда-то, как будто и не человек вовсе, а горошина под ловкими пальцами мошенника. Когда Шэнли, наконец, добирается до постоялого двора и снова узнает, что молодой господин Тао только что ушел, он бессильно рушится за ближайший столик и требует вина. Потому что иначе соблазн разнести тут к яньванским демонам всё, включая каменные стены, будет слишком велик. А это было бы недостойно. Настолько недостойно, что Старший брат бы одобрил. Вэнь Шэнли, младший брат Вэнь Жоханя, морщится, вызывая тем самым торопливые извинения прислуги и обещания немедленно поменять вино, если молодому господину оно пришлось не по вкусу. И досадливо машет рукой, отсылая их всех прочь. Подальше. К Янь-вану. — ...Почему я, Вэнь Шэнли, должен бегать за ним по всему городу, а? — он пьян и знает это, но вино сглаживает раздражение, оставляя только досаду, а досадой уже хочется поделиться. Тем более, что его слушают, и слушают внимательно, участливо, не забывая наполнять пиалу. — Я охочусь за этим демоном уже третью неделю, — жалуется юноша. Недостойно. Неподобающе. Позор. — А она ускользает у меня из-под пальцев. Как туман. Она морочит головы всем, и мужчинам, и женщинам. Только-только узнал, кого искать на этот раз, приезжаю — а ее нет. Растворилась, исчезла. Потом узнаю — нашли, мертвую. И снова этот Тао. Нашел, отнес в похоронный дом. И наверное, забрал. Потому что тоже пропал. Куда ни приду — он отовсюду только что ушел. — Так вам нужен молодой господин Тао? — женщина сочувственно улыбается, досыпает в мелкую плетеную корзинку жареных орехов. — Нужен, — кивает Вэнь Шэнли. — Но уж ему-то, надеюсь, ничего не грозит. Вечером зайду к нему. Я разузнал, он у Бао остановился. — Уже вечер, второй господин Вэнь, — сочувственно улыбается ему хозяйка постоялого двора. Как — вечер?! Темнота под закрытыми веками становится непроглядней растертой с маслом туши — должно быть, уже ночь. У Сунлиня нет другого способа понять, сколько прошло времени: в ушах звенит от кровопотери, глаза по-прежнему чем-то залеплены, сознание то уплывает, то возвращается. Рук он не чувствует. Зато слабо-слабо, как жар над залитыми углями, начинает пробиваться сила. Ее еще не хватает, чтобы освободиться, но для радости довольно и этого. Еще немного. Только бы продержаться еще немного. — Тетушка Ю! — разносится над речным берегом чистый девичий голос. — Тетушка Ю, вы здесь? Тетушка Ю! — Подруженька пришла к тебе, доченька. — Скрипуче радуется откуда-то слева проклятая ведьма. — Сейчас, погоди, я провожу. Сунлинь яростно дергает веревки, с пугающей отчетливостью понимая, что это может значить. — Не смей. — Он почти хрипит, ремень врезается в горло. — Не тронь. Освободиться не получается, но неожиданно прозревает правый глаз, и сквозь густую лиственную сеть удается различить два женских силуэта. У того, что повыше и порезче в движениях, в руке мелькает смазанный блик полированной стали. Тот, что пониже, уклоняется, отшатывается, взмахивает рукавами, тяжелым шелком сбивая в сторону чужой нож… и Сунлинь, вкладывая все, что у него есть, в новый рывок, вчуже удивляется: Бао Хе двигается легко и точно. Не испуганная юная девушка — боец, по нелепой случайности лишенный оружия. Лишенный ли? Бао Хе в который уже раз отступает, пропуская мимо нож старухи Ю, вскидывает руку вверх, словно проверяя, не слишком ли растрепалась прическа, и из этого положения бьет — быстро и безошибочно, только короткий светлый блик на миг вспыхивает в свете поднявшегося над рекой месяца. Наклоняется над упавшей противницей. Сунлинь тяжело дышит, словно это он только что дрался с безумной ведьмой, и вздрагивает, услышав совершенно потерянное всхлипывание. — Как же так... — Невнятно доносится до него сквозь этот плач. — Как же так, тетушка Ю?.. Юноша снова дергает плечами и сквозь комариный писк дурноты чувствует, как лопается стягивающая шею ременная петля. Когда Вэнь Шэнли добирается до домика старой гадалки, его встречают горестные девичьи рыдания, доносящиеся, как ни странно, от растущего на берегу дерева. В неярком лунном свете только и можно рассмотреть склонившуюся над чьим-то телом хрупкую девичью фигурку. — ...Как же так, тетушка Ю?.. Кажется, торопиться уже некуда; юноша переходит на неспешный шаг, желая до приближения рассмотреть все как следует. И именно поэтому подходит не к девушке, с которой, кажется, все в порядке (а утешать рыдающих девиц Вэнь Шэнли не умеет и никогда не умел), а к дереву, из-под низких ветвей которого слышно тяжелое надсадное дыхание. — Господин Тао! — весело удивляется он, обнаружив наполовину висящего в веревках и ремнях соперника. Часть пут уже оборвана, но разорвать все разом тому оказалось, похоже, не под силу. И жизненная сила его ощущается слабо, мерцающе, словно у больного, одурманенного или беспамятного. На голос, впрочем, вскидывается, как здоровый. — Второй господин Вэнь. — Позвольте вам помочь, молодой господин Тао, — он и сам слышит, как играет в его голосе неприкрытая издевка. Слышит и не хочет с этим ничего делать. — Я… справлюсь сам, — выдыхает тот, но от нового рывка — слишком слабого на взгляд Вэнь Шэнли — веревки только растягиваются, не торопясь отпускать добычу. — Меня это не затруднит, — смеется он, коротким ножом перерезая путы и подхватывая повалившегося вперед Тао. Рукава у того в крови, кровью же щедро залиты и полы одежды, и впотьмах неясно, а где, собственно, раны. Девушка там, возле мертвого тела, прекращает причитать и поворачивается к ним. — Господин Тао? — неуверенно спрашивает она. — Господин Вэнь? И делает шаг к дереву Чунлю. То ли из-за слабости, обострившей восприятие, то ли потому, что он несколько сяоши* подряд поил дерево своей кровью, но перемену он ощущает сразу же и как может сильно толкает зазнайку-Вэня в грудь. — Прочь. Тот только смеется, перехватывая его руку. — Так быстро, молодой господин Тао? Даже не поблагодарите? Сунлинь отчаянно пытается выдернуть запястье из чужой ладони, чувствуя, как уходит драгоценное время, и шарахается в сторону. Вэнь поворачивается вслед за ним. — Как невежли… Он не успевает договорить. Сунлинь, яростно оборвав со своего пояса прицепившуюся к нему длинную ленту, откатывается, не пытаясь даже встать на ноги, и ивовые ветви хлещут землю там, где он только что был. Он бросает непослушное, тяжелое тело вперед, пролетает несколько бу** и падает снова. Оборачивается. Дерево Чунлю, сейчас похожее на осиное гнездо, подбирает, сворачивает длинные ветви-щупальца, пряча в глубине кокона добычу, и эхо тихого женского возгласа еще тянется над спокойной речной водой. Сунлинь почти помимо воли взлетает на ноги, призывая меч. Длинные шелковые ленты раз за разом охватывают, обвивают клинок, гася удар и едва не выдергивая рукоять из неверных пальцев, а ивовые ветви выплескиваются ему навстречу, заставляя уходить в перекат. Наконец, он замирает на верхушке крупного валуна — там, куда не достают ни ленты, ни листва. Руки дрожат. Чтоб тебя… Сжечь? Но тогда тем, кто внутри, точно не выжить: спасаясь, яо выпьет до капли силы своих жертв. Будь перед Сунлинем человек, можно было бы целить в сердце, но где сердце у этой твари? Прости, молодая госпожа Ю. Не твоя вина, что твоя мать сошла с ума и выкормила из дерева Чунлю это чудовище. Оно спало, пока у корней воскуряли благовония. Спало, когда на ветви вешали дары, принесенные дочерьми Бао. Дремало, когда по древесному стволу стекала кровь. И проснулось, когда у него отняли назначенную добычу. Не твоя вина, молодая госпожа. Но платить придется тебе. Он выпрямляется, с отвращением чувствуя, как дрожат и подгибаются ноги. Вкладывает меч в ножны. — Молодая госпожа Ю! Вы оставили меня, молодая госпожа? Листва пахнет травой и кровью, и Вэнь Шэнли давится этим запахом, безуспешно пытаясь сделать хоть что-то. Он связан лозой, спеленут хуже младенца и не может шевельнуть ни пальцем. Остается только чистая энергия ци, но она волна за волной омывает тело и уходит, рассеиваясь в сплетении ветвей, а на месте отпавших побегов тут же вырастают новые. В бешенстве и отчаянии Шэнли решается на крайний шаг и напрямую обращается к киноварно-золотому зерну. Кровь вскипает в жилах, и в первое мгновение Вэнь Шэнли кажется, что ивовая хватка слабеет. А потом листва становится острее отточенных лезвий, и новые побеги купаются в солнечной крови, теснясь, словно змеи в кубле. Еще усилие. Сковавшая его лоза все-таки вспыхивает, осыпается пеплом, оставляя на память ожоги; юноша успевает впечатать в переплетение ветвей знак Солнца, один из сильнейших известных ему, но ивовый сок течет по его лицу и груди, и пламя гаснет, а печать истлевает. Отчаяние подступает к горлу; задыхаясь в прочной хватке ветвей, Шэнли раз за разом принуждает свое пламя гореть, надеясь освободить хотя бы руки. И даже не сразу понимает, в какой момент всё меняется: то ли медленнее отрастают новые ветви, то ли слабеет прочность ивового кокона. Юноша набирает в грудь воздуха — и резко выдыхает, вкладывая в движение ци все свои силы. Он настолько готов к неудаче, что когда оплетающая тело лоза вспыхивает и осыпается, не сразу может в это поверить. Хватка твари ослабевает, и Шэнли летит наземь, еще в падении успевая поймать беспамятную девушку. Осыпается омертвевшая листва, падают обломанные ветки, а в нескольких бу впереди стоит, держа в объятиях какую-то красотку в ярко расшитом ханьфу, этот-Тао и что-то шепчет ей на ухо. Призрак — так это призрак! — тихо смеется, кивает ему и тает в ночном воздухе. — Простите… второй господин Вэнь… мою неучтивость. До сих пор выказывать слабость было нельзя, но сейчас, когда душа Ю Ши свернулась в ловчем мешочке, Тао Сунлинь как нельзя более остро ощущает, насколько ему плевать на мнение этого Вэня, как и всего мира в целом, и бессильно оседает, привалившись спиной к сырому от ночной росы валуну. Сжимает пальцами переносицу, пытаясь унять головокружение. Что еще скажет бабушка Ланфен. Ему не стыдно. Нет, он не будет стыдиться того, что не смог развеять призрака, даже если тот сам пришел. Сам. И именно за тем, чтобы его отпустили. Но что скажет бабушка?.. Вэнь тем временем кивает, словно ему было важно услышать пустые извинения, и, бережно устроив бесчувственную девочку рядом с Сунлинем на устилающих землю сухих ветках, подходит к телу старухи Ю. — Наконец-то, — говорит он, обтирая от крови и пряча в рукав длинную шпильку с жемчужиной в форме цикады. — Монстр? — без большого интереса уточняет Сунлинь. — В некотором смысле, — Вэнь подходит, устало садится, опираясь плечом на тот же валун. — Она когда-то принадлежала одной придворной красавице и стала причиной ее смерти. Но та слишком не хотела умирать, вот и отправилась странствовать из рук в руки. В чем-то даже честный обмен: жизненные силы в обмен на силу, красоту, умение читать в сердцах. Я ее уже три недели выслеживаю. Думал, она у вас. — Должно быть, прежняя владелица выронила ее где-то здесь. — Сунлинь оглядывает речной берег, засыпанный листвой и сухими ветками. — А Бао Хе нашла. Второй господин Вэнь… — Вэнь Шэнли, — поправляет его тот. — Если вам не претит, молодой господин Тао. — Тао Сунлинь. Не претит. Совершенно. *Сяоши - примерно 1 час. **Бу - примерно 1.3 метра