Время цикады

Когда Тао Сунлинь приглашает его в гости, Шэнли сначала радуется. Но уже пообещав, внезапно понимает, что не может ответить тем же: Старшему брату об этом знакомстве лучше не знать. Достаточно и того, что от Цишань Вэнь до Лэнцюань Тао — всего четыре дня верхом. К счастью, Сунлинь достаточно деликатен, чтобы замять этот вопрос, и Шэнли может только надеяться, что жар досады и смущения, который он чувствует на скулах и шее, в сумерках не слишком заметен. Они расстаются на лесном перекрестке, договорившись встретиться через пару месяцев, но уже через неделю после возвращения внезапно умирает отец, и Старший брат, едва закончив с погребальными церемониями, берет власть в Ордене в свои руки. — Тянь, Дин, Тао, И. Четыре семьи. Съездишь к ним, — новый глава клана даже не пытается облечь свои намерения в иллюзию пристойности, — и передашь предложение присоединиться. — Младший опасается не преуспеть. Вэнь Шэнли стоит в бывшем кабинете отца, где уже сменили мебель. За распахнутыми окнами льет дождь, и его свежий запах смешивается с пряным дымком от бронзовой курильницы. Глава клана раздраженно хмурится. — Пусть младший брат не тревожится попусту. К Лэнцюань Тао он подъезжает с изрядно тяжелым сердцем: это необъявленное посольство уже вымотало все силы. Плюнуть бы, поехать в Ванчи, разыскать тот постоялый двор, спросить вина!.. Из трех кланов пока что согласился сразу и без раздумий только один: последние годы дела семьи И идут чем дальше, тем хуже, и они надеются под сильной рукой нового господина поправить свое положение. В Тянь с ним разговаривал сквозь зубы мальчишка младше него самого лет на пять. В усадьбе семьи Дин его приняли как дорогого гостя, две недели лили мед в уши, но и от них удалось добиться только пространного обещания непременно обдумать такое заманчивое приглашение. Вэнь Шэнли провожает взглядом стайку пестрых бабочек, мрачнеет еще сильнее и торопит коня, недовольного тем, что всадник, по его лошадиному мнению, сам не знает, чего хочет — то ли ехать быстро, то ли все-таки медленно. Десяток сопровождающих даже вполголоса не решаются гадать, какая злая муха укусила Второго господина с утра пораньше. Лес заканчивается, дорога выворачивает на пригорок, и Лэнцюань Тао вырастает впереди так внезапно, что впору поверить, что не заметил сторожевого заклятья: высокие стены, черные крыши, сине-серебряная широкая полоса орнамента из стилизованных волн опоясывает самую высокую башню. Город в отдалении. Как, когда все это вынырнуло из-за ничем не примечательного поворота? Шэнли прищелкивает языком, торопя коня. Хотя предпочел бы приехать сюда без сопровождения. Не говоря уж о том, что едва ли небольшому, но известному своей независимостью клану придется по душе предложение великолепного Ордена Вэнь. Если уж даже Тянь, так и не оправившийся толком от охоты полугодовой давности, выкосившей семью почти на две трети, не торопится с принесением клятв... — Второй господин Вэнь. ...и от того, что Тао Сунлинь рад его видеть, становится только тяжелее. А ведь тот правда рад: кланяется со всем почтением, но улыбается почти открыто — насколько это вообще возможно, когда приветствуешь гостей из могущественного соседнего клана. Особенно — незваных гостей. — Молодой господин Тао, — Шэнли кланяется в ответ. Принимают их хорошо: просторный павильон, способный вместить отряд вчетверо больше, чем у него есть. Свежий чай, ароматные пирожки на паровых подставках. Тонкий запах кассии, растекающийся из небольшой курильницы. Но Шэнли, занятый мыслями о том, как и что именно сказать главе Тао, едва замечает все это. Точнее нет, он видит и отмечает — и сдержанное убранство павильона, и то, насколько об их удобстве постарались позаботиться, невзирая на внезапность и бесцеремонность их появления, и одобрительные возгласы своих людей, пробующих угощение. Но все это проносится стрекозой над заводью, не касаясь глубинных течений и едва тревожа притворную безмятежность водной глади. С собой на встречу он не возьмет никого. Эти десятеро все равно не добавят его словам веса — всю неподъемную тяжесть золотисто-алых узоров своих рукавов он донесет и сам. Не добавят и уважения. Пришедший проводить его Тао Сунлинь бросает на него обеспокоенный взгляд, чуть хмурится, но сам ни о чем не спрашивает, а Шэнли, обмениваясь с ним формальными приветствиями у дверей отведенного им павильона, помнит, что на них сейчас смотрит по меньшей мере половина его собственного отряда (и рискни угадать, кто из них приставлен братом). И сколько-то местных из присланного сопровождения, которые, конечно, похожи на вежливые тени — но и у этих теней могут быть острые глаза и болтливые языки. Когда Вэнь Шэнли входит в просторный, украшенный сине-серебристыми полотнищами зал, Тао Цзинсун, выказывая уважение, поднимается ему навстречу. Глава Тао уже совершенно сед, но взгляд у него яркий, внимательный, а движения легки, и видно, что старость даже не пытается подступиться к этой твердыне. Говорят, Глава не пренебрегает ночной охотой, пусть даже, как и его единственный сын, предпочитает выходить на нее в одиночку. — Орден Тао благодарит досточтимого Главу Вэнь за доброе расположение. Тао Цзинсун держится спокойно, уверенно. Шэнли даже кажется, что невозмутимость дается главе клана без труда — во всяком случае, куда легче, чем ему самому. Как Второй господин Вэнь он что-то говорит, соединяя одни подобающие слова с другими, такими же пустыми и вежливыми, охотно соглашается с тем, что настолько важное решение должно быть хорошо обдумано. И просто не решается взглянуть туда, где — чуть поодаль — стоит Тао Сунлинь. Постыдная слабость, не более, но при одной мысли о том, как тепло недавней улыбки уступает место гневу или отчуждению, он малодушно выбирает незнание и неопределенность. К гостю Сунлинь выбирается уже в сумерках: отец полагает, что сын должен принимать участие в семейных советах, и от Источника, где проходит встреча, юноша идет сначала к себе. Переодеваться. С ханьфу вода течет ручьями, с волос капает, даже нижние одежды можно выжимать. Нет, в любви женской части клана Сунлинь и так никогда не сомневался. Вдобавок почтительность любящего племянника, внука, правнука и так далее, до сложно определимой степени родства с бабушкой Ланфен, не позволяет избежать и малой толики родственных объятий. Да у него и намерения-то такого нет, только вот... Х-холодно. — Этот ребенок мог бы уже и привыкнуть, — серебряно смеется вслед старшая тетушка. — Этот ребенок, — с хорошо различимой усмешкой отвечает ей отец, стоящий по пояс в ледяной воде Источника в окружении любимой, пусть и не вполне воплощенной родни, — торопится на свидание, а теперь его могут обвинить в холодности. Тао Сунлинь сдавленно кашляет, с трудом сдерживая неуместный смех. И смущение. И досаду. Супруга, конечно, уже немного освоилась в семье, но все же — что она может подумать, услышав такое?! К павильону Второй Луны он подходит со стороны ручья, тенью просачиваясь через частокол пестролистного бамбука, и останавливается, разглядывая ярко освещенный изнутри домик. Сейчас, в глубоких сумерках, тот похож на изящный хрупкий фонарик, готовый подняться в воздух от малейшего ветерка. Створки, украшенные семейным орнаментом, с одной из сторон раздвинуты, чтобы не мешать тому, кто сейчас в одиночестве пьет чай — до Сунлиня доносится свежий запах “серебряных игл”, — любоваться ночным небом. Юноша подается было вперед, но тут изнутри доносятся приглушенные голоса и звук быстрых шагов, и он замирает на середине движения. Если он ничего не напутал, Вэнь Шэнли имеет некоторые основания остерегаться собственной свиты. И лучше бы наследнику клана Тао не мелькать слишком откровенно под этими окнами. Сунлинь оглядывается, оглаживает длинные листья бамбука, но не находит ничего подходящего. Приходится вернуться к ручью — там над водой висят длинные плети акации, и одинокий венчик цветка, повинуясь воле и дыханию, трепещет на ладони, дергает лепестками и наконец взлетает. Ночной мотылек — не первый из тех, кого привлек огонь — почему-то не бьется в бумажные бока фонаря, не пытается попасть в ярко освещенные внутренние покои, а дважды облетает вокруг Шэнли и падает ему на руку. Тот недоверчиво подносит невесомого посланца поближе к глазам, чтобы убедиться: зрение его не обманывает. Это действительно цветок. Словно задавшись целью еще сильнее озадачить, цветок сначала вздрагивает на ладони, а потом снова взлетает и уносится прочь. — Молодой господин? — удивленно интересуется кто-то из свиты, обнаружив, что тот куда-то собрался на ночь глядя. — Молодой господин позволит себя сопровождать? — Я всего лишь хочу поймать ночную бабочку, — отмахивается Вэнь Шэнли, спускаясь с террасы. — Не думаю, что мне необходима помощь. — Я думал… — он осекается, сообразив, какую невероятную глупость собирался только что сказать. Потому что вот же он, Тао Сунлинь. Сидит на коньке крыши, и ни в его силуэте, ни в голосе нет и следа того, с чем Шэнли все это время боялся столкнуться. Силуэт задумчиво кивает. Разобрать выражение лица сейчас сложно даже с тех пяти шагов, что их разделяют, но движение четкое и определенное. Тао Сунлинь, мельком думает Шэнли, поудобнее располагаясь на ребристой, сырой от вечерней росы черепице, вообще очень… определенный человек. Обычно вокруг людей висит марево незавершенных действий, оборванных на середине жестов. Слов, распадающихся на смысл и интонацию. Но ничего из этого нет в наследнике клана Тао, он весь — как рисунок тушью, где даже незавершенность обращена к еще не случившемуся будущему, а не рассеивается мутным пятном в настоящем. — Ты принес нам войну, — говорит тем временем Тао Сунлинь. — Но разве ты ее кормишь? Это похоже на пригоршню ледяной воды в лицо после дурного сна: обжигает, выбивает остатки дрёмы, чтобы через несколько мгновений растечься теплом. Вэнь Шэнли ловит это исчезающее тепло, подбирая слова для ответа и сразу же отказываясь от них: всё, что приходит ему в голову, годится только для Цишань Вэнь. В крайнем случае — для павильона Второй Луны. Чувствуя, как затягивается молчание, он тасует и тасует готовые наборы фраз и интонаций, пока не отбрасывает их все: — Могу я помочь? Тень на фоне дымно-синего, усыпанного тусклыми звездами неба, усмехается вполголоса. — Не думаю, что если ты посоветуешь главе Вэнь пользоваться во время еды палочками, он тебя услышит. — Он меня не услышит, даже если я попрошу его в праздники возжигать благовония в палатах поминовения предков, — честность слегка щекочет гортань непрошеным смехом. Горьким, как ивовый сок. — Настолько даже. — Выведенный тушью по ночному небу силуэт снова кивает, что-то там укладывая у себя в голове. Да. Настолько. Не разозлится. Не сделает поперек. Просто не услышит. Вэнь Шэнли надеется, что собеседник его понял. “Мы будем тянуть время,” — звучит в голове Тао Сунлиня отцовский голос, пока сам он стоит над картой и брошенной поверх нее бумажной полоской. Цепочка небрежно выписанных иероглифов подводит черту тому давнему разговору. Он, помнится, тогда спрашивал: к чему выжидать, если клан Тао попросту не может отказаться принять руку Вэнь. Не все ли равно, раньше или позже? Отец не рассердился на глупость наследника, но ответ все равно вышел не хуже оплеухи: “Ты уже готов жечь дома тех, кто не сумел с радостью покориться?” Сейчас этот наследник смотрит на бумажную полоску донесения и не может не думать, что вместо семьи И, вчера вырезавшей слишком норовистый клан Тянь, такой приказ могли бы получить их собственные люди. И что отец опять прав, а он, Тао Сунлинь — нет, и, наверное, видеть, понимать и вовремя делать уже не научится, раз не освоил эту науку к своим восемнадцати годам. В распахнутое окно тянет полуденным жаром и пряным духом привяленной солнцем травы; огромный каштан шуршит резной листвой, а чуть дальше поет, петляя в камнях, небольшой ручей. И все равно кажется, что поверх всей этой безмятежности неуловимо растекается запах гари. Рядом с картой и донесением лежит письмо любимой старшей сестры. “...Ходят слухи, — пишет Тао Цзинъи, — что дом Ли ведет какие-то дела с семьей Не. Есть и те, кто утверждает, что семья Не была бы не против подобным образом распространить свое влияние”. — Слишком хорошо, чтобы быть правдой, — вполголоса бормочет Сунлинь, вымеряя расстояние по карте; до Цинхэ Не от деревни Ли — почти втрое больше, чем до Цишань Вэнь. Слишком хорошо, чтобы быть правдой. Слишком вовремя, чтобы быть случайностью. Но, если Вэнь Жохань и правда настолько жадная и неразборчивая скотина, ему может хватить и слухов. А уж столкновение с Орденом Не займет их надолго. Мутный привкус ожидания худшего преследует Шэнли всякий раз, когда приходится идти к брату, но на этот раз, кажется, ничего особенно дурного не произошло, да и Вэнь Жохань, если верить ленивому приветственному взмаху руки, собой и миром скорее доволен. — Как дела у Дин и Тао? — Брат устраивается за столом, с удовольствием вдыхает терпкий аромат от курильницы и кивает на сиденье напротив. — Дин готовы принять нашу руку хоть сегодня. — Шэнли садится, расправляет полы одежды. — Я собирался ехать к ним послезавтра, но если Старший брат хочет полный церемониал, придется отложить. — Отложи, — соглашается Вэнь Жохань; кивает на стоящую на краю стола чайную доску, и Шэнли берется за маленький глиняный чайник, ополаскивает кипятком. По кабинету плывет тяжелый теплый запах пуэра. — Почему тянут Тао? — Нелегко отказаться от независимости, Старший брат. — Он круговыми движениями разгоняет чай внутри чайника, выжидает положенное время, разливает по пиалам; его не торопят. — Тао сильнее и влиятельнее всех остальных и привыкли к этому. Хоть им не равняться с Солнцем, их медлительность понятна. Но ведь и мы не спешим, не правда ли? Вэнь Жохань берет протянутую пиалу, делает неторопливый глоток. — Не спешим. Я хочу, чтобы ты еще съездил к Ша и Кань. Когда Тао придут под нашу руку, я намерен наградить тебя. — Благодарю Старшего брата. Тот усмехается. — К чему эта церемонность, А-Ши? Ты словно бы опасаешься меня. Осторожно! — Младший нетерпелив и неразумен, — пожимает плечами Шэнли, ловя эту усмешку и позволяя ее отражению лечь тенью на собственные губы. — Оттого опасается испортить дело и тем самым огорчить Старшего брата. — Ты не сердишься на меня, А-Ши? — У Вэнь Жоханя слишком внимательный взгляд и слишком мягкий тон. — Действительно? — Старший брат шутит. — Вот тут можно не стесняться, позволяя изумлению проявиться и во взгляде, и в голосе. — За что возможно на него сердиться? — Я забрал у тебя шесть мечей и никак не восполнил потерю. Это неправильно. Я дам тебе лучшего из своих людей, он один стоит целого десятка. О ком это он? — Благодарю Старшего брата, — снова склоняет голову Шэнли. — Младший недостоин такой заботы. — Достоин, — смеется Вэнь Жохань; допивает чай и поднимается на ноги, чтобы пройтись по комнате от окна до окна. — Достоин. Или ты не веришь брату? — Как я могу, — чуть улыбается Шэнли. Кто? Кого ко мне приставят? — Он еще очень молод, но превосходит многих, обязан нам всем и предан всей душой. Ты можешь полагаться на него всецело. Я даже счел разумным принять его в род, теперь Чжулю носит наше имя. — Старший брат щедр. — Быть может, ты хочешь о чем-то просить? После недолгого колебания Шэнли кивает и тоже встает. — Если Старший брат не возражает, слабосильный младший хотел бы дополнить свое сопровождение еще одним клинком. Тот смеется — даже, кажется, одобрительно. — Неужели ты наконец-то запомнил, что брату главы Ордена Вэнь не пристало ездить с малой свитой, а то и в одиночку! Кого ты хочешь себе? — Вэнь Яна. Если Старший брат еще не распорядился этим клинком иначе. Вэнь Жохань в два быстрых летящих шага придвигается вплотную, и Шэнли стоит немалого усилия не отшатнуться от этого пронизывающего взгляда. Потом брат усмехается снова — быстро и неприятно. — Я и забыл о нем. Хороший выбор. А сейчас Шэнли и не успел бы ничего сделать: все-таки Глава Вэнь силен и быстр. Очень и очень быстр, и нет ни времени, ни возможности увернуться, когда тебя одним неуловимым движением хватают за горло и впечатывают в опорную колонну. Жесткие пальцы впиваются в гортань, воздух колом встает в груди. — Только не вздумай меня огорчить, А-Ши, — мягко выдыхает брат прямо в лицо, не отводя тяжелого взгляда. — Мне будет очень, очень неприятно. Удушье тянется бесконечно, все сильнее наливаясь глухой темнотой, но наконец Шэнли отпускают и бережно подхватывают, не давая упасть. — Ты понял меня, А-Ши? Первый глоток воздуха так сладок, что заставляет закашляться. — Более… чем. Старший брат. С высоты Лэнцюань со всеми предместьями кажется лепестком азалии: округлый с той стороны, что подступает к изгибу реки, с другой — вытянутый вдоль дороги. Сегодня пасмурно, луны нет, и хотя такая погода как нельзя лучше соответствует его замыслу, Вэнь Шэнли все же смутно жалеет, что не может полюбоваться серебряным отблеском воды и туманным мерцанием, что разливается в лунную ночь по темным крышам. Он не чувствует сторожевого заклятья, но точно знает, что оно есть, и, опустившись на слюдяную черепицу, устраивается на самом краю, в тени старого платана. Совсем скоро листья дерева вздрагивают под легкими шагами. — Второй господин Вэнь, — со всем вежеством окликают его, почти не пряча смеха в негромком голосе. — Что вы, молодой господин Тао, — улыбается он знакомому силуэту, — второй господин Вэнь занят делами Дома, обременен подобающей свитой и никак не мог бы здесь появиться. — Значит — Вэнь Шэнли? — Тао Сунлинь переходит с ветки на крышу, протягивает ему какой-то сверток. При более внимательном рассмотрении сверток оказывается накидкой с капюшоном. — Я подумал, — объясняет Сунлинь, пока его гость затягивает завязки, — что будет лучше, если тебя здесь никто не увидит. — Я тоже ничего не увижу, — сообщает тот, уже шагнув вниз, на землю, и опустив на лицо неожиданно глубокий, рассчитанный, должно быть, на высокую прическу капюшон; обзор сокращается до полоски земли под ногами и еще примерно на шаг вокруг. Приходится откинуть обратно на плечи. — Пока можно и так, — кивает Сунлинь, — здесь все равно никого нет, а ближе к дому будут фонари и дорожки. Идем. Когда тебе надо вернуться? — До рассвета, — вздыхает Шэнли, медленно пробираясь между платанами и кустарником. — И я не могу быть уверен, что мое отсутствие пройдет незамеченным. — Не последний раз видимся, — тихо смеется наследник семьи Тао. Он идет впереди, показывая путь. Ветви скользят по плечам, качаются вслед, в воздухе пахнет древесным мхом и близкой водой. — Состязания в этом году устраивают Не. Ты будешь? — Сунлинь говорит слегка через плечо, и голос его звучит глуховато. — Попробовал бы я отказаться, — хмыкает один из лучших лучников клана Вэнь. — Но, может, хоть там от меня никто ничего лишнего не будет хотеть. А ты? — Отец считает, что нам не с руки сейчас напоминать о себе. Это только кажется — или в тоне Тао действительно досада? — О вас и так не забудут, — чуть более мрачно, чем собирался, замечает Шэнли. Но глава Тао прав, глупо испытывать терпение Старшего брата, оно и так ненадежнее весеннего льда. Он рассеянным жестом растирает горло. — Жаль, — вздыхает Сунлинь, выбираясь на посыпанную лазуритом дорожку и оглядываясь. — Я бы пострелял с тобой. Надевай капюшон. Они медленно следуют всем извивам дорожки, словно никто никуда не торопится; теперь Сунлинь шагает бок-о-бок, следя, чтобы гость не сбился с пути, и негромко рассказывает, как съездил недавно в Юньмэн. Восторгается цветением лотосов, хвалит разумное устройство жизни. — И вода там на удивление чистая, хотя, казалось бы, заводь. Но я взял лодку, проплыл вдоль берега и понял, что там несчитано ручьев и родников. — Вода, наверное, холодная, — вполголоса предполагает Шэнли, до слуха которого как раз доносятся чьи-то торопливые шаги. Мимо мелькают мягкие сапожки с заправленными в голенища черными штанинами, край плаща и опущенный к самой земле бумажный фонарь. — Холодная. — В приглушенном голосе Сунлиня слышна улыбка. — Но я же Тао. — А что, — Шэнли не видит причин обуздывать любопытство, — правда, что вашим прародителем был морской дракон — до того, как возвысился? — Вранье, — небрежно отмахивается Сунлинь, придерживая гостя под локоть. — Осторожно, ступеньки. Гладкое дерево, чуть поскрипывая, мягко ложится под ноги; где-то посвистывает одинокая ночная птичка, слишком ленивая, чтобы распеваться во весь голос. — Еще ступеньки. Где-то там, за границей зрения, кто-то уходит прочь; надо думать, поклонившись перед тем наследнику клана и его безымянному гостю. Шэнли беззвучно смеется, пользуясь тем, что плотная ткань скрывает лицо и заметить его смех трудно даже с расстояния в полшага. Очень уж ситуация располагает — особенно, если на мгновение отвлечься от ступенек и представить, какие сплетни завтра пойдут среди челяди. Короткий, плохо освещенный коридор. Поворот. Еще коридор. Шелест створки за спиной. — Всё, можно снять, — тоже посмеиваясь, разрешает Сунлинь и убирает руку с локтя гостя, — пришли. Шэнли с наслаждением избавляется от накидки, приглаживает встрепанные капюшоном волосы, собранные сегодня под простую ленту в том числе и для напоминания самому себе: никакого “второго господина Вэнь”. Тому-то без золотой заколки — никуда. Небольшая комната. Створки темного дерева закрыты, но бумага пропускает извне приглушенный свет, смешивающийся с тем, что дают свечи на высокой подставке. По правую руку от входа вся стена занята ячейками многочисленных полок: книги, свитки, безделушки, какие-то украшения — все вперемешку, и видно, что хозяину этих покоев так удобно. Он привык, что у него эта шпилька лежит именно здесь, поверх ветхого тома “Речных заводей”, что черные кожаные наручи соседствуют с нотами на бамбуковых дощечках, что стойка с кисточками делит одну нишу с глубокой миской, полной наконечников для стрел. — Располагайся, — кивает Сунлинь на устроенный возле выхода на террасу столик; надо думать, если бы не необходимость беречься от случайных взглядов, сейчас можно было бы отодвинуть створку и полюбоваться усыпанным звездами небом над острыми крышами. — Я приказал сегодня меня не беспокоить, и у меня есть отличный старый пуэр, будешь? — Еще бы. — Шэнли устраивает меч на стойке, садится к столу. — А в чем наврали? — А? — Тот сначала хмурится, соображая, к чему это сказано, потом вспоминает и быстро усмехается. — В том, что дракон. Так, обычный морской змей. Разговор петляет не хуже садовых дорожек, то забредая к прошлым состязаниям, на которых, к величайшей досаде многих, безоговорочно победил Юньмэн, то касаясь тренировок, то уходя в глухие дебри охотничьих историй. О делах они по обоюдному молчаливому согласию не упоминают. Сунлинь не знает и не хочет пока что знать, о чем и как договаривается солнечный клан с домом Кань; рассказывать же о том, как неловко пытался во время последней поездки предупредить главу Юньмэна о растущих аппетитах Вэнь Жоханя — тем более не стоит. — ...но в Уси до Порога зимы, — он покачивает в руке горячий чайник, — выбраться надо обязательно. К нам опять пришли с жалобой, пришлось пообещать. — А что у них? — Шэнли сидит, чуть подавшись вперед — и где теперь та неживая, небожителю впору, осанка, с которой он держался, поднося к губам первую пиалу чая? Приятно же посмотреть, на человека похож. — Странное что-то у них, — наследник Тао сливает пуэр в чахай. — Говорят про призрака, но очень уж слухи разнятся. То ли у них все селение вырезали, то ли одна невеста в горах пропала. То ли не одна. Непонятно. — А я, кажется, слышал про местечко Уси, — оживляется Шэнли, принимая у него из рук пиалу и с удовольствием принюхиваясь. — Там деревня была, довольно большая. А лет пять назад им крепко не повезло: какие-то местные недоумки зарезали на постоялом дворе путешественника. Тот возьми и встань в ту же ночь. В общем, нет больше той деревни. — Ничего себе невеста. В общем, съезжу, разберусь. Шэнли неожиданно хмурится. — Опять в одиночку? Тебе дерева Чунлю мало? Терпкий вкус чая сглаживает этот упрек, и Сунлинь примирительно улыбается. — Я кого-нибудь возьму. Вот только кого? За последние два месяца в поместье стало почти втрое меньше людей, чем было до того, как недоброму соседу жадность подступила к горлу. Нам не равняться с семьей Вэнь, и сейчас, когда мы поневоле проверяем границы терпения Вэнь Жоханя и пытаемся отыграть немного времени, отец убирает тех, кем не может или не хочет рисковать. И… да, значит ли это, что скоро придется уехать? Мысль неожиданно отзывается совершенно детским гневом и протестом; Сунлинь едва не смеется над самим собой и сразу же ловит обеспокоенный взгляд гостя. — Прости, — он заново заливает пуэр горячей водой, — я отвлекся. Извне доносится тихий мелодичный перестук дерева о дерево: кто-то задел “песню ветра”, подвешенную на центральную балку. Пришла все-таки. И значит, тетушки либо не против, либо вполне доверяют его выбору… высокая оценка, как ни крути. — Я хотел бы познакомить тебя со своей драгоценной супругой. В первый момент во взгляде Шэнли различимы только непонимание и намерение переспросить; а вот смысл услышанного достигает сознания, и в глазах мелькает мгновенное изумление. — Это честь для меня. — Моя госпожа, — Сунлинь поднимается на ноги — гость единым движением встает тоже — и приоткрывает двери на террасу, — окажи нам милость. Шэнли не верит своим ушам, не верит глазам: не бывает такого, чтобы наследник уважаемого клана был женат — и никто ни единым словом об этом не обмолвился бы! Даже будь супруга из бедной семьи, будь она больна, будь она сколь угодно некрасива — у нее все равно должны быть женские покои, дамы, служанки в конце концов. Скрыть подобное невозможно, да Сунлинь и не похож на того, кто будет прятать жену от всего мира, особенно такой ценой. Но женщина в темно-синих одеждах появляется в дверном проеме, замирает на мгновение — и делает шаг в комнату, ступая легче падающего на полированные доски лепестка акации. У нее темные, густые даже на мимолетный взгляд волосы, собранные в аккуратную прическу и заколотые жемчужными шпильками, и молочно-белая то ли от природы, то ли из-за пудры кожа; в комнате горят свечи — а снаружи фонари, — и теплый отсвет превращает черноту в палисандр, а молоко — в бледное золото. — Это Ю Чжи, моя драгоценная супруга. Госпожа моя, это Вэнь Шэнли, мой друг. Он кланяется, даже не пытаясь разобраться в странном смятении чувств, вызванном появлением этой женщины. Позже. Об этом нужно будет подумать позже. — Госпожа Тао. — Благородный господин. — Та кланяется в ответ и только сейчас поднимает на него глаза. — Счастлива знакомству. Она улыбается, а Шэнли с трудом удерживается, чтобы не сморгнуть наваждение: Ю Чжи похожа на ту, чей призрак он видел тогда в Ванчи рядом с Сунлинем, как родная сестра. Или… — Благородный господин не ошибается, — её вежливая улыбка полна затаенного лукавства, отчего уважаемая госпожа кажется совсем девчонкой, — и невоплощенная рада видеть вас в добром здравии. — Примите мои запоздалые поздравления по случаю свадьбы, — Шэнли снова кланяется, — и покорно прошу простить, что не привез подобающих даров. Даже незнание не может оправдать мою неучтивость. И пусть тебе, молодой господин Тао, будет стыдно. — Вы позволите налить вам чая? — они снова устраиваются вокруг стола, и призрак берется за чайник. Вытряхивает мокрые распаренные листья, ополаскивает его, убирает сушиться, а из лакированного короба берет другой, чуть побольше и, наверное, потяжелее, с высокой бамбуковой ручкой. И совершенно не смущается тем, что ее изящным пальцам полагается проходить сквозь лощеную глину, не встречая сопротивления. — Нет, благородный господин, — чуть улыбается она в ответ, и Шэнли понимает, что чудовищно, недопустимо расслабился в этом гостеприимном доме, коль скоро даже выросшая под кустом ракиты девчонка без труда читает по его лицу, — так у меня получается не всегда, но я очень стараюсь. Шэнли смотрит на тонкий профиль, склоненный над чайным ларцом, на тяжелый синий шелк, струящийся от узких плеч к запястьям, и понимает, что наконец видит причину, по которой дерево Чунлю разомкнуло тогда свои костоломные объятия. Все это время он, вспоминая события в Ванчи, гадал, как же ему удалось выбраться из ивового кокона живым. Быть может, кто-то другой и счел бы это своей заслугой, но Шэнли слишком хорошо знает себя и свои силы — их не хватило бы переломить волю и власть весеннего дерева. Значит, помощь пришла извне. — Благодарю вас, госпожа. — Нет-нет, — снова улыбается женщина, поднимая взгляд от чайника, куда только что были засыпаны листья гуй хуахунча, — моей доли в том вовсе нет. Едва ли я решилась бы, не будь там моего господина. — Не следует так сильно преуменьшать свои заслуги, А-Ши, — мягко возражает Сунлинь, и Шэнли вздрагивает. Детское имя? — ...если бы не ты, у нас бы ничего не получилось, — продолжает тот, и госпожа Тао очевидно смущается. Она действительно очень старается. В такую семью как Тао дочь гадалки, будь она жива, могла бы попасть разве что служанкой. Судьба, посмеявшись, вознесла девочку выше, чем та когда-либо мечтала, но как бы ни старалась Ю Чжи, полгода — мало, чтобы освоиться как следует. Особенно если ты призрак. А Сунлинь ее еще и дразнит. — Госпожа Тао, — Шэнли кланяется намеренно глубоко и церемонно, — я обязан вам жизнью. Я был бы счастлив, если бы вы дозволили называть вас сестрой. Она вздрагивает, неловко, глухо стукнув донышком, ставит наполненный чахай обратно на столик и долгое мгновение неверяще смотрит на Шэнли. Так, словно пытается разглядеть и не может. Потом торопливо складывает руки для поклона: — Это честь для меня, благородный господин Вэнь. — Тогда уж зови, как полагается, — смеется Сунлинь. — Брат… — юная женщина растеряна и смущена едва не до слез, — Шэнли? Шэнли-гэ? — Чжи-мэй. — Мне неловко об этом говорить, но, — Сунлинь становится серьезнее, — могу я попросить тебя умолчать об этом знакомстве? — Разумеется. — Шэнли берет наполненную пиалу из рук сестры. — Все равно второй господин Вэнь сейчас в своих покоях, вдобавок он ленив и бесталанен, откуда ему что-то знать?