Время цикады

Поездка к семье Кань задерживает Вэнь Шэнли на три недели, возвращаться приходится уже по снегу. Церемониальная неспешность Главы Кань иногда заставляла его исписывать свиток, раскатанный перед внутренним взором, самой грязной бранью — и впиталась в кожу и мышцы, как горячий воск в шлифованное дерево. Он что-то ел, где-то прогуливался, слушал музыкантов, участвовал в разговорах, преисполненных красоты и изящества, и все это — не теряя маски благосклонного равнодушия, от которой порой начинало сводить мышцы. Семья Кань была очень… чинной. Время от времени Шэнли представлял, как покрывает главу клана лучшим лаком, слой за слоем — подобную безупречность хотелось сберечь и потом, через много лет, показывать внукам, чтобы знали, что бывает и такое. В Цишань его встречает Вэнь Ялинь, племянник Вэнь Яна; кланяется, бросает быстрый и неожиданно тяжелый для юноши его возраста взгляд, но вслух говорит только о необходимости отдыха. Сам Шэнли предпочел бы сначала отчитаться перед старшим братом, чтобы не вызвать промедлением неудовольствия, но Вэнь Ялинь подробно расписывает, как хорош уже ожидающий Второго господина свежий чай, который только что прислали из отдаленного поместья, и он сдается. Пить с дороги хочется смертельно, да и не стал бы Ялинь заворачивать его почти от самых ворот только по одной прихоти. Шэнли поворачивается в седле, окидывает взглядом своих — к сожалению, не только своих — уставших с дороги людей, кивает им. — Отдыхайте. — Благодарим второго господина Вэнь, — слитно и многоголосо отвечает отряд. Шэнли поворачивает коня на одну из небольших улочек, ведущих в северную часть города, и с удовольствием отмечает, что никто, включая Вэнь Чжулю, не пытается последовать за ним. Второй господин собирается пить чай и отдыхать с дороги, сопровождение ему не требуется. — Глава сейчас принимает людей из семьи И, — Вэнь Ялинь идет рядом, придерживает отпущенный повод, — и очень не в духе. — Что случилось? — Глава приказал им доставить в город старших Дин. Но оказалось, что поместье покинуто. Не осталось никого, даже слуги словно бы в воздухе растворились. — Вот как. — Действительно, лучше бы подождать с отчетом; Дин сильно испортили ему жизнь этим исчезновением. Впрочем, винить их Шэнли не может. — Что-нибудь еще? До самого выхода из квартала Вэнь Ялинь молчит, потом неохотно кивает, словно так и не может понять, стоит ли известие упоминания. — Слуги болтают, что у семьи И какие-то важные дела в Уси. И Фу прямо места себе не находит, то и дело своих младших гоняет к воротам ждать известий. Один из них недавно заявил, что мы, мол, еще увидим, кто действительно достоин доверия, а кто — так, трава под ветром. Его высмеяли, конечно. Но это не новости, это просто дурное воспитание младших И. Наверное, если бы сейчас рядом появился один из тех ледяных демонов, о которых рассказывают сказки на северных границах, Шэнли и то чувствовал бы себя не так скверно. Словно выстуженный до стеклянного звона камень обрушился куда-то под ребра, и теперь морозные изломы тянутся от него по всему телу. Они не говорили о делах. Не хотели подвести друг друга, пусть даже случайно. Но легкое круговое движение, разгоняющее в кипятке заварку, Шэнли сейчас видит, как наяву: “...в Уси до Порога зимы выбраться надо обязательно”. И землистый запах пуэра. Что это? Просто ловушка — или второй господин Вэнь, появившись там, нарушит какие-то сложные планы, которые до сих пор позволяли клану Тао танцевать на лезвии, не покоряясь, но и не навлекая на себя беды? Даже если это вздор и совпадение… не бывает таких совпадений! Шэнли даже достает из-за пазухи полоску пустого талисмана и начинает складывать бумажного сокола, но тут же досадливо прищелкивает пальцами и убирает недоделку. Он не может положиться на неразумного посланца. Не в таком деле. Тем временем улицы кончаются, обрываясь в засыпанный мелким рыже-красным гравием озерный берег, и Шэнли спешивается. — Ялинь, — они подходят к длинным мосткам, под которыми подрагивает черная, зимняя, густая на вид вода, а дальше приветливо мерцает угловыми фонарями чайная беседка, — прими коня, найди мне тушь, кисть и бумагу, и пришли… нет, никого не надо. Чай я налью себе сам. Глава семьи И выходит из кабинета господина поздним вечером. Впрочем, в Городе-без-ночи на освещение не скупятся: пылает огонь в открытых уличных жаровнях, качаются под слабым ветром фонари, внутренние помещения заливает свет многочисленных свечей. Поэтому человека, поднимающегося по широкой лестнице, И Фо замечает и узнает издалека. И даже приостанавливается, желая не спеша полюбоваться на то, как второй господин Вэнь идет навстречу неминуемым неприятностям — а что они будут, И Фо не сомневается. Поначалу, когда Орден прислал к ним этого юнца, глава И счел это за издевку. Помимо прочего, мальчишка был изумительно вежлив и отстранен настолько, что впору было заподозрить в нем ожившую статую. Все попытки найти с ним взаимопонимание провалились даже не с треском — с грохотом. Неприятный человек. Поднимается по ступенькам неспешно и плавно, словно ему совершенно некуда торопиться, а одежда и сапоги в пыли, волосы убраны по-дорожному в тугой узел, и только накидка празднично светится в огненных сумерках белым и алым, усиливая впечатление общей небрежности в одежде. Поравнявшись, второй господин коротко кланяется, задерживает на мгновение взгляд и проходит мимо, а глава семьи И смотрит ему вслед и гадает, почудилось — или у того глаза действительно отливают зеленью? Словно у нечисти какой. — А-Ши. Вэнь Жохань встает навстречу и с искренней приязнью улыбается, отчего Шэнли испытывает мгновенный соблазн протереть глаза: вдруг морок? — Старший брат. Он кланяется, но его тут же подхватывают под локоть, не позволяя завершить поклон, и приобнимают за плечи. — К чему эти церемонии, А-Ши. Идем. Ты только что с дороги, устал, тебе надо отдохнуть. К ощущению морозного камня под ребрами добавляется тихий, на грани слышимого, металлический звон, словно распрямляется полоса отточенной стали: опасно. Осторожнее. Следи за тем, что и как говоришь. А брат тем временем ведет его на просторную террасу, ярко освещенную цветными фонарями. Слуги уже убрали коврами и цветами возвышение, с которого удобно любоваться танцовщицами; музыканты, почтительно поприветствовав главу клана и его младшего брата, начинают тихонько наигрывать “Белый снег”, ожидая знака к началу. Шэнли остается только гадать, чему обязан таким приемом и можно ли успокоить себя тем, что это не более, чем совпадение. Как же невовремя!.. Лучше бы как обычно: яд раздражения под видом братской заботы, какое-нибудь очередное напоминание о том, кто здесь младший, и снисходительное разрешение удалиться. — Выпьешь со мной, — Вэнь Жохань усаживает его, сам наливает вино, — расскажешь, как съездил. Удачно? — Удачно, старший брат. Кань приедут через полмесяца, а бумаги я привез уже сейчас. Улыбка у главы Ордена хищная и искренняя до озноба. — Ты достоин награды, А-Ши. А вот семья Дин меня огорчила — но тебе, наверное, уже сказали? Я прослежу, чтобы люди, позволившие себе так обойтись с твоим словом и с репутацией нашей семьи, дорого заплатили за нашу ошибку. Да, об ошибках… Ты уверен в Вэнь Яне? — Более чем, — легко отвечает Шэнли, — он достойный и разумный человек. Отчего старший брат спрашивает? — До меня доходили слухи, что он выказывал недовольство, но, — Вэнь Жохань поднимает еще одну чарку, осушает и кивает музыкантам, — я доверяю твоему суждению. Какой награды ты хочешь? На террасу под набирающую силу музыку выплывают, двигаясь словно единое существо, танцовщицы; крыльями бабочек взлетают алые веера, струится по ветру тонкий шелк длинных рукавов. — Неразумный младший, — после короткого колебания все-таки решается Шэнли, — хотел бы просить у старшего брата возможности изредка отправляться на ночную охоту в одиночку. — Свита тяготит тебя, А-Ши? — Вэнь Жохань участливо улыбается, и Шэнли отводит глаза, позволяя себе ответную — чуть принужденную, неяркую — улыбку. Да, тяготит. Пусть брат видит: ему неловко признаваться в этой маленькой слабости.— Тебе следует привыкать. Но я обещал. Только будь осторожен, А-Ши. Не рискуй слишком часто. И не забывай извещать о своих охотах. — Благодарю старшего брата. — Ну же, А-Ши, — смеется на его глубокий поклон тот, — к чему это? Разве я не должен заботиться о тебе? И скажи, почему у тебя нет хотя бы наложницы? Потому что А-Синь я отправил к родителям еще до того, как не стало отца. Ты скверно играешь на хуцине, брат, а ведь у него всего две струны. С чего ты взял, что на мне играть проще? — Я слишком часто отлучаюсь — и отлучаюсь надолго. Не хочу быть причиной ее слез. — Наложница нужна, чтобы радовать мужчину, а не лить слезы в его отсутствие, — чуть нахмурясь, говорит Вэнь Жохань и приглашающим жестом указывает на изящно склоняющихся в танце красавиц. — Присмотрись. Любая почтет за счастье. Шэнли благодарно кивает и смотрит, как текут по гладкому дереву полосы цветного шелка, как трепещут алые веера, как взлетают ленты и длинные рукава. Смотрит — а слышит, привычно отстраняясь от подступающего к горлу страха, тихий неумолчный шелест, словно осыпается пепел с тлеющей палочки. Сейчас ему нельзя думать о том, что опоздал. Что опаздывает вот прямо сейчас, в эту минуту. — Трудный выбор? — смеется брат, и Шэнли согласно склоняет голову: трудный. Очень. Когда же он наконец добирается до своих покоев, то обнаруживает, что его ждут. — Приветствую почтенного Чжана, — приходится кланяться смотрителю покоев невестки, приглашать в кабинет — и слушать, слушать, как невесомым снегом сыпется незримый пепел. К счастью, старик вроде бы и сам не склонен задерживаться дольше необходимого в доме второго господина Вэнь. — Госпожа Вэнь обеспокоена тем, что ее младший брат в трудах о процветании семьи лишен женской заботы и поддержки. Госпожа хотела бы подыскать ветвь магнолии для украшения его внутренних покоев. — Передай старшей сестре мою бесконечную благодарность. Бесталанный брат мало бывает у себя и опасается, что цветы зачахнут от его частых отлучек. Чжан осуждающе трясет козлиной бородкой, качает головой, и Шэнли понимает, что отказа госпожа Вэнь не примет. Можно только усложнить им поиск. — Почтенный Чжан, — он придвигается ближе, чтобы его слова звучали доверительно, а не издевательски, — не скрою, я действительно пока не нашел той, что украсила бы собой мою жизнь. Все дело в том, что однажды во сне мне явилась прелестнейшая из женщин. У нее была кожа, как лунный свет, и глаза цвета аквамарина. В Цишань много красавиц, и не меньше мне довелось видеть в других краях. Но я пока еще надеюсь отыскать ту, что во сне обещала мне ждать. У Чжана — ошеломленное лицо человека, в присутствии которого каменный лев внезапно начал, словно котенок, гоняться за прутиком. В первые несколько мгновений он, кажется, даже дышать перестает, мучительно пытаясь осмыслить услышанное, а потом пристально вглядывается в собеседника, выискивая признаки неуместной, но хотя бы объяснимой шутки. Однако Шэнли невозмутим и даже слегка печален, и почтенный слуга отступается. — Старый Чжан просит прощения у второго господина Вэнь за то, что по неразумию своему побеспокоил и смел выспрашивать столь сокровенные тайны. — Благодарю старшую сестру за заботу о неразумном брате. И только, когда за старым сплетником закрывается дверь, Шэнли позволяет себе вцепиться зубами в рукав собственной накидки и кое-как выплеснуть нездоровый, злой и уже с большим трудом сдерживаемый смех. Он смеется, зажимая рот плотной тканью, до слез и перехваченного горла; смеется, пока его не перестают держать ноги, и лишь почувствовав под коленями гладкое дерево пола, кое-как приходит в себя. — Будь осторожен, Сяо Су, — тетушка Цзи прикасается к его щеке своей ледяной и мокрой ладонью, и Тао Сунлинь наклоняет голову, позволяя поцеловать себя в лоб, — не езди один, не время. Он пожимает плечами. — Я беру с собой дядю Чжанлина. Это проще, чем собирать отряд в полсотни мечей. Тетушка смеется, брызгает водой в глаза. — Поезжай, глупый мальчишка. Да не забудь привезти жене подарок. ...Местечко Уси, тем не менее, встречает их блаженной тишиной захолустья. Одноименный городок, расположенный в стороне от проезжего тракта, мало чем отличается от деревни. Постоялый двор тут один, и хозяйка косится на приезжих так, словно к ней божества явились — ради миски лапши и скверного местного чая, ободранного с куста, кажется, вместе с ветками. — Люди? Пропадают в лесу?.. — Женщина комкает в руках не слишком чистую салфетку. — Конечно, благородные господа, бывает. Всякое бывает, как без этого. Старик Лун в прошлом году — как ушел по дрова, так и не нашли. Невесты? Нет, господин, это не у нас. А так-то слышала, конечно. Вот как раз в том месяце было, искали, и к нам заходили, спрашивали — целая процессия, говорят, пропала, как не было. Да вы что, благородные господа, как можно. Откуда у нас разбойники? Хотя… — Она суетливо взмахивает руками. — А ведь правда ваша, были ж когда-то! Но давно. Да нет, никто их не ловил, сами куда-то делись. Ушли, наверное. Или их чудище сожрало. Старый-то их лагерь до сих пор в лесу есть, только туда даже мальчишки не бегают. Да кто ж вам покажет, благородные господа! Ну разве что… Так вы спросите у младшего Луна, он лесоруб, он, может, не проводит, так хоть растолкует, где искать. На поверку бывшее разбойничье логово оказывается тем, чем и выглядит со стороны: старый лагерь в лесу, сильно претерпевший от времени и непогоды. Серое дерево балок, прогнившая и местами дырявая крыша единственного дома, все еще черные, но уже не пахнущие гарью камни большого очага. — Здесь ничего нет, — оглядевшись, заключает Сунлинь и с сомнением смотрит на Тао Чжанлина. Тот как раз оглядывает полуосыпавшийся колодец и только молча кивает: ничего, да. Чем бы оно ни было, оно не отсюда. Дядя кивает еще раз, в сторону просвета среди деревьев — с противоположной стороны от старого дома. — Пойдем посмотрим. Лес полон звуков: шелестит под верхним ветром листва, ниже в неподвижном воздухе разносится звон последних осенних мух, еще не отыскавших себе укрытие, свистят птицы. Примешивающийся к этому мирному гулу глухой деревянный стук заставляет насторожиться, но дядя идет спокойно, мягко, и длинная черная коса лежит у него меж лопаток, как приклеенная. Вообще-то дядя Чжанлин не Тао по крови; он, кажется, из нюйчжей, но сам о своей родне не рассказывает, а тетушка Хуань, к которой Сунлинь как-то еще мальчишкой сунулся с расспросами, только посмеялась, отправила за длинным посохом и полдня гоняла племянника по тренировочному полю, пока тот не свалился в глухой обморок. Повторения — после того, как его отпоили прохладным чаем и лотосовым медом — не захотелось, и больше он не спрашивал. Стук тем временем раздается все ближе, а потом заросшая просека выводит их на обширную каменистую плешь, почти целиком занятую старым, никем не присматриваемым святилищем. На столбе у входа висит, раскачиваясь и постукивая об основание единственной оставшейся трубкой, большая “музыка ветра”. — Что-то неладное тут с ветром. Они обходят заброшенное святилище, и тишина не кажется мертвой. Наоборот, здесь до того мирно и спокойно, что хочется задержаться. Но с ветром действительно что-то не так, дядя Чжанлин прав. Ветра почти нет. А сухой глуховатый стук разносится над невысокими стенами, не замолкая, словно кто-то намеренно раскачивает пустотелый бамбуковый срез. — Монах жил один, — Сунлинь заглядывает в дверной проем покосившейся хибары. Очень мало места, очень мало вещей. Праведный, должно быть, человек был. — Пойдем к алтарю? — Погоди, — отзывается дядя Чжанлин, собирая в желтой сухой траве лиловые и бледно-голубые горные колокольчики. Должно быть, огненные жилы земли пролегают здесь близко к поверхности, если эти цветы дождались первого снега. В две пары рук они быстро набирают букет. Сунлинь добавляет несколько стеблей чего-то безымянного, похожего на клочки жесткого козьего пуха. Скромно, но ничего другого у них тут нет; хочется верить, милосердная богиня не обидится на скудость дара. Зато у дяди нашлись две палочки благовоний, и теперь дымные, пряно пахнущие ленты медленно стекают с плоского камня перед статуей. — Что будет, когда оборвется последняя веревка? — вслух задается вопросом Сунлинь, стоя в дверном проеме и вслушиваясь в глухой неритмичный перестук. За спиной кто-то тяжело вздыхает, и оба заклинателя оборачиваются к пустому месту возле алтаря. В пальцах дяди Чжанлина ярко вспыхивает перо белого сокола. Красноватый свет заливает просторное помещение, высвечивая признаки упадка и запустения, подчеркивая резкими тенями черты каменной богини и обтекая смутную фигуру в скромном монашеском одеянии. У всех свои способы разговаривать с лишенными дара внятной речи. В Гусу доверяются струнам, клан Ша, основанный четой актеров, вырезает специальных кукол, а Тао обходятся набором для гадания. Обычно этого достаточно. Почтенный брат Се довольно-таки здраво мыслит для мертвого и более чем словоохотлив — для немого. Сунлинь бросает на платок с жемчужной каймой гадательные бирки, вглядываясь то в мерцающие бледными отсветами символы на костяшках, то в оплывающую по краям фигуру собеседника, а брат Се рассказывает, рассказывает — про то, как прибыл сюда еще послушником, как строился этот храм, как постепенно скудела дорога через горы, а край хирел, как случившееся в деревне несчастье добило остатки былого благополучия, а про святилище почти забыли. Как приблудился однажды дикий котенок, сильно поклеванный какой-то птицей, да так и прижился. — Стук прекратился, — говорит из глубоких, ночных уже теней дядя Чжанлин, который до сих пор был куда неприметней болтливого монаха, — пойду посмотрю. Сунлинь кивает и снова бросает бирки. Но нет, ни про какое чудовище — помимо того, что пять лет назад обрушилось на деревню У, — ни про каких пропавших невест брат Се не знает и даже предположить не берется. Когда-то неподалеку от святилища жили разбойники, а точнее — бывшие крестьяне, которых неурожай и голод согнали с родных мест, но они давно уже ушли, да и не особенно-то лютовали и уж людей точно не крали. На редкость мирное место! Никто никого не жрет и даже не режет, в городе ничего не знают, а на письма в Лэнцюань кто-то тем временем потратился. И нет, это был не городской совет. Утром надо будет спуститься в деревню, тут до нее пару часов вниз по склону. Ну или несколько мгновений полета — если с вон того уступа спрыгнуть. Пронзительный вопль ужаса обходится с сумеречной тишиной, как шипастый шар ланъачуй со слабой человеческой плотью: обрывки, обломки, осколки, все вперемешку, и не угадать, что чем было. Сунлинь даже не поворачивается в ту сторону. Где-то там — дядя Чжанлин, он в любом случае разберется. Второй крик раздается сразу же за первым, времени — только воздуха глотнуть, и начинает удаляться, даря округу странными перепадами громкости, словно человек то и дело падает в ямы и выбирается из них. — Кошка? — Сунлинь переводит взгляд с бирок на тревожно подрагивающий силуэт собеседника. Уже совсем темно, а монах и прежде-то напоминал грубо вырезанную из речного тумана фигуру. — Это вы о том котенке, почтенный Се? Нет? А, котенок вырос, ну это понятно. В дикого кота, согласно естеству же. А, вот оно что. Благодарю, почтенный Се. А где? В таком случае, почтенный Се, мне не следует медлить. Стократно прошу простить мою неучтивость. Ничтожество, назначенное в проводники, истошно орет и дает деру с таким усердием, что могло бы устроить запасную просеку в дополнение к уже существующей. Оно орет, бежит, падает и вскакивает, перемахивая через поваленные стволы и проламывая кустарник, но, в сущности, убраться из-под ног — это лучшее, что оно может сделать. Если б еще не эти мерзостные вопли. Аж в ушах звенит. А вот мужчина с черным дадао в руках оборачивается, только наискось разрубив так напугавший ничтожество призрак — то ли огромного кота, то ли тигра; лезвие, кажется, не встречает особого сопротивления, но лохмотья, которые еще совсем недавно были рукавом, говорят о том, что когти у кота нешуточные. — Сейчас вернется, — говорит мужчина, приветственно кланяясь; у него темные глаза с тяжелыми веками и приятный прямой взгляд. Одет как странствующий охотник, попросту, но высокие сапоги — из хорошей буйволовой кожи, и куртка не черная, а темно-синяя, и тонкая полоса серебряного шитья вдоль ворота... — Он уже четвертый раз возвращается. Я Чжанлин из семьи Тао. Рад встрече, почтенная госпожа. — Меня зовут Не Шуин, — при некотором воображении это быстрое движение можно счесть за ответный поклон; она предпочитает не тратить время и внимание на пустые церемонии, особенно — когда где-то рядом бродит монстр. — Что это за призрак, господин Тао? А двигается он отменно! Ей и самой хорошо знакомо искусство “одного шага”, но всегда приятно встретить мастера: его словно ветром относит, оставляя кота ни с чем. Промахиваясь, призрак изгибается в прыжке и снова бьет тяжелой когтистой лапой. И снова промахивается. А ее тяжелый багуа-дао достигает цели, рассекая и развеивая противника, и, кажется, даже посвистывает от разочарования: слишком легко. Слишком просто. И совершенно бесполезно, если Не Шуин правильно понимает объяснения нежданного союзника. — Появился, когда перестала звучать “музыка ветра”, госпожа Не. — Какой упорный, — она уходит от очередного удара, но призрачные когти вспарывают воздух неприятно близко к лицу. — Когда нечего терять, госпожа Не, и нечего делать, можно и поиграть. — Вы крупноваты для мыши, господин Тао. Увернуться, ударить вслед. Досадливый присвист меча. Тающие клочья бурой шкуры. — Вы тоже, госпожа Не. Призрак, каким бы бестолковым он ни был, предпочитает нападать сзади, и они сближаются спина к спине, оглядывая ночной лес, скупо освещенный луной, наполовину торчащей из облаков. Сунлинь проклял бы все на свете, шарясь в кустарнике и жесткой сухой траве в поисках кошачьих останков, если б не святилище. Милосердная богиня едва ли одобрит нетерпение и досаду, столь явно выраженные вслух. Призрак почтенного Се скользит следом, но помочь не может, только горестно всплескивает широкими рукавами. Как назло, ничего не попадается. То ли монах плохо запомнил место, то ли кости растащили падальщики. Наконец молодой человек бросает прочесывать пальцами древесный мусор и бежит туда, где слышны голоса и резкий свист рассекаемого воздуха. — Племянник, — кивает ему дядя Чжанлин, взлетая в воздух, чтобы на волос разминуться с тяжелой тушей выросшего сверх всякой меры лесного кота. Какой-то незнакомец с багуа-дао слитным движением почти распластывается по земле, чтобы в следующий миг вспороть зверю открытое брюхо. И выпрямиться, убирая с лица растрепавшиеся волосы. — Прошу знакомиться, — дядя улыбается, но его взгляд скользит мимо Сунлиня, — этот юноша — мой племянник, Тао Сунлинь. А это — госпожа Не Шуин. — Рад встрече, госпожа Не, — говорит вежливый юноша, пытаясь за привычной учтивостью переварить то обстоятельство, что рослый незнакомец с саблей, которая только что порхала у него в руке и казалась не тяжелее прутика, на самом деле женщина. Впрочем… — Счастлив, что своими глазами могу видеть, насколько заслужена слава клинков дома Не. Госпожа кривит губы в усмешке. — Учтивый и воспитанный молодой господин. Рада знакомству. Ответить он не успевает; отпрыгивает в сторону, а дадао и багуа-дао, разминувшись на какой-то цунь, рассекают кошачью морду там, где он только что стоял. Из ловушек кот уходит, ритуал завершить не дает, а “сети божественного плетения” за пазухой как-то не завалялось, нет у нее привычки такие вещи с собой просто так таскать. Да и редко бывает, чтобы призрака нельзя было упокоить хорошим ударом меча. Но ночь течет мимо, густая и черная, а “котеночку” все не надоедает. И не уйти, не оставить всё как было. — Еще раз “бамбуковая сеть”? — Тао Чжанлин всё так же спокоен, голос его по-прежнему ровен. Надежный человек, с таким одно удовольствие драться спина к спине. — Опять не даст замкнуть. — Его племянник сидит, рассматривая что-то на земле у самых ног дяди. Шарит по истоптанному дерну. — Может, “подарок”? — Кто даритель? — Я, разумеется. — Тао Сунлинь только пригибается, когда призрак появляется вновь. На этот раз больше везет багуа-дао, но бессмысленность усилий вымораживает азарт до пыльной скуки. Танцевать с мечами можно и сутки, и трое: правильное распределение ци и тренированное тело и не такое позволяют. Но потом-то что? О “подарке” она разве что слышала: техника, позволяющая вложить часть своей силы в кого-то другого, основанная на обычной передаче ци. Но какое отношение это может иметь к призраку? — Хорошо, тогда сначала “малую сеть”. — Я уже начертил. — Тао Сунлинь одним прыжком убирается из-под ног. Не Шуин тоже отодвигается. Мерцающее кольцо, растекающееся по земле, как круг от брошенного в воду камня, доходит до ворот святилища и гаснет. И вспыхивает лунным серебром, делая призрак зримым, облепляя его и сковывая, как мокрая ткань. Сначала Не Шуин кажется, что младший Тао, длинным скользящим шагом оказавшийся рядом с котом, пытается с ним обняться, погружая руки в туманное мерцание “малой сети”, и только когда призрак яростно стряхивает его с загривка, она понимает, что происходит. Это не передача ци. Не вполне. Не только. Тао поделился с котом своей телесностью, своим правом ходить по земле, дышать, чувствовать холод и тепло… и получать раны. Надолго ли? Не навредим ли мы… Но молодой человек отшатывается, откатывается прочь; блестит в лунном свете клинок дадао, и Не Шуин отбрасывает сомнения. — Давайте заночуем здесь, — дядя Чжанлин убирает меч, оглядывается — по сторонам, но почему-то чудится, что его взгляд прикован именно к тебе, немного перестаравшемуся и оттого не слишком прочно стоящему на ногах. — Госпожа Не, что скажете? — Почему нет, — пожимает плечами женщина и тоже вкладывает в ножны свой багуа-дао. — Сунлинь, — дядя поворачивается, смотрит прямо, и от его спокойного внимания становится привычно тепло, — как ты? Ну хоть не “Линь-эр”. Тетушка Хуань точно бы не постеснялась. Впрочем, от нее сталось бы услышать и вовсе “Сяо Су”*. — Все в порядке, — он садится поудобнее, опираясь спиной на левый воротный столб. Ветра нет, снега нет, почти тепло. Хорошо. А что озноб, и лечь хочется, и тяжесть в затылке, так на то и “подарок”. Зато смерть от призрачных когтей никому больше не грозит. — Я сейчас. Посижу немного — и пойдем. — Можем прямо здесь костер разжечь, — улыбается дядя; и сразу же настораживается, положив руку на оголовье меча. — Тихо. Сунлинь вслушивается до звона в ушах — нет, ничего нет. И только успевает подумать о случайной ночной птице, как кивает и госпожа Не: — Кто-то идет. — Крадется, — поправляет дядя Чжанлин. — Не меньше троих. Нет, больше. В храм, быстро. Стрелы догоняют их уже на пороге святилища. — Кому это мы настолько понадобились? — Сунлинь, получив два одинаково тяжелых взгляда, даже не пытается спорить, укрываясь за алтарем и статуей. В руке — одна из стрел: узкое хищное жало, гладкое древко, обычное белое оперение. У половины кланов такие. Кто тебя брал из колчана? Нападающие не спешат представляться и опасаются лезть слишком близко: уже троим излишняя самонадеянность стоила если не жизни, то немалой крови. Оказывается, госпожа Не отлично умеет метать стрелы — а их тут насыпали с редкой щедростью. И про соколиные перья дяди Чжанлина Сунлинь знает не понаслышке. Двое, стоящие по обе стороны от алтаря, словно пара каменных львов, одновременно вскидывают руки, и во мраке ночного святилища появляются две защитных печати. Нет, не вспыхивают: и черное, и темно-синее сливается с темнотой так, что нужно знать, куда смотреть, если хочешь что-то различить, но отлетающие и падающие наземь стрелы обозначают их со всей определенностью. На древках, расцвечивая тьму алыми и рыжими отблесками, пылает и яростно чадит просмоленная дерюга. Огонь? Им достало бездушия поджечь храм?! Должно быть, ему не удается сдержать гневного вздоха, потому что дядя, ловя на щит следующую волну, бросает ему сочувственный взгляд и быструю усмешку. — Ублюдки речной крысы и птицы суаньюй**, — соглашается госпожа Не, перехватывая рукой стрелу, прошедшую у края печати. Наконец смертоносный дождь иссякает. Дядя Чжанлин, удостоверившись, что нападающие решили все-таки поберечь стрелы, убирает защитную печать и придвигается ближе к алтарю. — Подождем. С другой стороны на землю, опираясь плечом на основании статуи, садится госпожа Не. — Пока разгорится? — хмыкает она. С пониманием и даже с одобрением. Горько тянет дымом, над оконными проемами взлетают языки пламени: святилище уже вовсю пылает снаружи, но огонь пока медлит войти. Как будто ему неловко бесчинствовать перед лицом милосердной богини. Дядя Чжанлин что-то шепчет одними губами — дым, уже застлавший все вокруг, словно бы отшатывается от него, и дышать становится легче. — Думаю, нам стоит спуститься вниз, — дядя безучастно смотрит на растекающееся по стропилам и балкам дымное пламя. — Они, конечно, будут нас ждать, но риск невелик. А я хотел бы разобраться, кому мы так сильно мешаем. — Или кому так сильно мешаю я, — кивает госпожа Не. — Не могу сказать, что приехала тайно, но и вестовых не высылала. Клан Тао, должно быть, не знает, но на жизнь моего брата, главы дома, недавно покушались. Безуспешно. Следы вели сюда. Один из местных бродяг сказал, что знает, кого можно расспросить об этом деле, и пообещал — за плату, конечно — провести меня сюда и устроить встречу. — То есть ваш путь, почтенная госпожа, был им известен заранее. — Наш тоже, — вмешивается Сунлинь; несмотря на то, что дым держится в шаге от них, горячий воздух сушит горло. — Нас просили приехать, я обещал. — Пока что мы выяснили, — усмехается дядя, поводя раскрытой ладонью, на которой вспыхивают и тают нарисованные синей краской знаки; воздух, уже дрожащий от жара, чуть свежеет, — что на роль пропавшей невесты прочили тебя. Почетно, конечно, но семья, пожалуй, ответит отказом. Мало ли, что там за жених. Идем? Глинобитная стена проламывается с одного удара, в туче пыли, обломков и дыма они вылетают из охваченного пламенем святилища и, отбив едва ли с десяток стрел, рушатся вниз с обрыва. Ветер свистит в ушах, ледяными лезвиями оглаживает кожу, рвет из-под заколки волосы так, что Шэнли в некий момент снимает ее вовсе. Здесь, над облаками, всегда холодно. Солнечные печати, золотыми завитками пылающие на запястьях и у горла, согревают, как растекающийся по телу жар летнего полдня или хорошее вино, но даже им не под силу вовсе перебороть холодную силу встречного ветра. Можно было бы спуститься ниже и двигаться медленнее, и, не будь спешки, он бы так и сделал. Внизу четким подсвеченным квадратом мелькает чья-то усадьба, дальше россыпью мелких искорок обозначен небольшой городок: должно быть, это и есть Уси. А еще дальше, под боком округлой горы, седой от оседлавшего вершину облака, вспыхивают печати и пылают дома, почти игрушечные с этой высоты. Шэнли направляет меч вниз по такой дуге, что приходится балансировать и держаться за рукоять, чтобы спуск не превращался в падение, но все еще не понимает, что делать. Любые предупреждения уже опоздали: покинутая пять лет назад деревня стремительно перестает быть — в шуме падающих балок, в треске пламени, в жарком красноватом зареве, освещающем широкие, заросшие низким кустарником дворы и улицы. Где-то меж этих стен звенят, сталкиваясь, мечи. И в горячем воздухе тянет гарью и кровью. Стрелу он ловит, почти не глядя: понятно, кто-то увидел и не стал разбираться. А вот и стрелок, темный штрих вдоль конька одной из немногих тут черепичных крыш. Пропустив оперение меж пальцев, Шэнли посылает хищного посланца обратно и скатывается по горячей черепице, успевая перехватить раненого лучника до того, как тот упадет. — Что тут происходит? Жизнь в его руках бьется заполошным пульсом, звучит досадой и горячкой боя, жизнь презрительно кривит рот, и приходится тряхнуть раненого за плечи, болью выжигая азарт охоты. — Что. Здесь. Происходит? — Глава приказал схватить предателей, — цедит лучник. Он омерзительно, непозволительно молод. И безраздельно предан своему старшему, отчего Вэнь Шэнли до зубовного скрежета хочется сунуть уважаемого господина И Фо лицом в натекшую уже кровь и возить по утоптанной глине, пока до почтенного господина не дойдет вся недолжность такого употребления верности. Вместо этого он коротко нажимает лучнику на точку между бровей, лишая сознания, наскоро перетягивает ему рану и идет туда, где чувствует сердце всего того, что творится вокруг. — ...Госпожа Не, — улыбается дядя Чжанлин, пока у него за плечами черным — нет, темно-синим, — подсвеченным пожаром бутоном распускается защитная печать; улыбается и достает расписную кожаную маску с разноцветными бусинами на подвесках, — могу я попросить вас приглядеть за моим племянником? — Всё, что смогу, — усмехается в ответ Не Шуин. В ее руке легким, невесомым лепестком замер багуа-дао, и сама женщина почти неподвижна. У нее темное пятно чужой крови на подбородке, туго стянутые в мужской, высоко подвязанный хвост волосы, широкие — под стать немалому росту — плечи и стремительная тяжеловесность движений. Госпожа Не откровенно, вызывающе некрасива, но за ее спиной пылает тростниковая крыша давно заброшенного дома, а в руке играет огненными бликами тяжелая сталь, и госпожой Не — такой, какая она сейчас, — невозможно не любоваться. Сунлинь и любуется, не забывая держать щит и следить за перемещениями лучников: те уже поняли, что с дальней дистанции им не достать, и пытаются подобраться ближе. Деревня в этом смысле куда лучше одинокого святилища: в таких закоулках одно удовольствие играть в прятки. Дядя Чжанлин прикладывает маску к лицу, проводит по ней ладонями и встряхивает головой — взлетают бусины на коротких кожаных шнурках, нарисованные черты словно бы плывут в неверных бликах, становясь живыми и чуждыми. В следующий миг дядя делает шаг в сторону и исчезает: всей выучки Сунлиня не хватает, чтобы уследить за смутным росчерком, даже отдаленно не походящим на человеческую фигуру. — Как говорит учитель, истинная добродетель — верность своей семье. — Не Шуин с разворота, прямо с раскрытой ладони бьет подбегающих мечников печатью, пользуясь тем, что стрелы у нападающих иссякли. Или лучники заняты чем-то другим, что куда вероятнее. — Но сотнями перерождений искупать вину тому, кто направил слепца к обрыву, а дитя — к бесчестью. Ее спину бережет Тао Сунлинь; мальчишка, несмотря на молодость, неожиданно хорош: азарту не поддается, головы не теряет, от крови не пьянеет. И, главное, под руку лезть не пытается. Багуа-дао хрустит чужими костями, взламывая непрочные реберные клетки, перерубая руки, рассекая хребты; он залит алым и в свете горящих крыш кажется раскаленным, но Не Шуин слышит в голосе меча тяжелую досаду — нечему радоваться, не о чем петь. Клинок, чьей добычей всегда были твари, брезгует человеческой кровью. — Отступаем. — Не Шуин ломает клинок последнему из своих противников и обратным движением рассекает бедро — тот вскрикивает, роняя бесполезную теперь рукоять и пытаясь заслониться слабенькой печатью, но, на его счастье, добивать его недосуг. Из-за угла слышен слаженный топот не менее пяти пар ног. Узкие переулки хороши, когда можно в них прятаться, но этот длинный проход между стенами больше похож на ловушку, особенно теперь, когда на гребень, отделяющий их от площади, взлетает-таки пара лучников, а из-за поворота бегут новые противники. Сгусток алого света — знаменитый “бычий кулак” — срывается с ладони госпожи Не, обрушивая часть стены ближайшего дома. Первые, сунувшиеся в пролом следом за ними, тут же и ложатся: щадить и миловать будем потом. Если вообще будем. Когда-то это был просторный дом: должно быть, один из лучших в этой деревне. По крайней мере, его бывший хозяин мог позволить себе крыть крышу черепицей, а не тростником, как все. Сейчас все внутреннее пространство, не разгороженное ширмами, плавает в едкой белесой дымке, дерущей горло и легкие — вот какого демона воины клана И норовят поджечь всё, что под руку попадется?! — и Тао Сунлинь вслед за госпожой Не одним прыжком взлетает на центральную балку. Вовремя: в пролом внизу влетают и разбиваются два кувшина с маслом, чадящее пламя вспыхивает так, словно туда связку огненных амулетов кинули. А почему, к слову, не амулеты? Сообразили, что могут и не сработать? Или просто пожадились? Хорошо бы второе, конечно… Тао Сунлинь обводит себя с госпожой Не мерцающей дымкой защиты — дышать становится легче — и бросается было разбирать покрытие крыши, когда та вздрагивает под чьими-то ногами. Да сколько ж вас!.. Куски черепицы с краев проделанной дыры летят вниз, в дымное, уже теряющее ярость пламя; два алых, как сгустки крови, огня слетают с ладони госпожи Не и с ее клинка куда-то туда же, в чад и жар, где смутно видны силуэты противников, а на Сунлиня из дыры в крыше внезапно веет свежим ветром. Там, на крыше, тоже звенят мечи: коротко, зло, отрывисто. И стихают. — Молодой господин Тао, — зовет его знакомый голос, и Сунлиню в первый момент кажется, что он таки надышался угара и бредит, потому что никак, никаким чудом этот человек не мог бы здесь оказаться. Здесь и сейчас — никак. И не может в этот самый момент торопливо доламывать черепицу, расширяя дыру в крыше, и руку протягивать тоже не может. Первым из пролома выходит дым — жирный, чадный дым горелого масла, — и Вэнь Шэнли, лишь на миг представив, как оно там внутри, спешит ободрать черепичные пласты и одновременно окликает Тао Сунлиня, который точно где-то здесь. А получить печатью или мечом в глаз не хотелось бы. — Ты? — Тот выныривает из чада, как из мутного омута, даже встряхивается так же, и улыбается, одновременно прислушиваясь к тому, что происходит вокруг. Хватается за протянутую ему руку, вылезает на крышу. — Как ты здесь оказался? От него воняет гарью; у него горячие ладони и темное, как у угольщика, лицо, и на этом закопченном лице сияющие искристой радостью глаза кажутся еще ярче, еще невозможнее. Зеленовато-голубые, похожие на пронизанную светом морскую воду. Оттенка цин, того самого. До сих пор Шэнли был абсолютно уверен, что у людей таких не бывает. — Я случайно узнал, — не особенно внятно объясняет он свое появление, и не может не спросить: — А цвет глаз вам тоже от прародителя достался? — Что? — Сунлинь сначала недоуменно хмурится, а потом, сообразив, смеется. — А, ты только заметил? У сестер вообще синие, а я так… мелко плаваю. Госпожа Не, здесь все свои. Из пролома на крышу плавно и стремительно вытекает кто-то высокий и тоже хорошо прокопченный; то, что это женщина, Шэнли понимает только по обращению Сунлиня, и не может отделаться от ощущения, что в окружающий их шум должен вплетаться шелест чешуи. Крупной такой чешуи, и змея не из маленьких. Ну или на оползень еще похоже — из тех, что меняют облик гор. — Действительно? — Женщина, которая одновременно удав и каменная река, придвигается ближе, как будто ей плохо видно. И кажется, что багуа-дао в ее руке, все еще обнаженный и не обтертый ни от крови, ни от копоти, тоже присматривается — с отчетливым таким, хищным обещанием. — Вэнь? И что же здесь делает, — госпожа Не щурит темные глаза, — второй господин Вэнь? — Мой друг, — примирительно улыбается ей Тао Сунлинь, одним быстрым движением вставая между ними, и первые несколько мгновений Шэнли только и может, что оцепенело мерять взглядом измятую ленту, стягивающую волосы Сунлиня в тугой узел, разводы от копоти на его шее и потускневшую вышивку невысокого стоячего воротника, наверняка серебряную. Потом, остро чувствуя какую-то запредельную нелепость происходящего, кладет другу руку на плечо, чуть отодвигая его в сторону. — Мне выпало несчастье в чем-то провиниться перед госпожой? — Вэнь. — Это звучит как объяснение и обвинение разом. Госпожа Не оглядывает Шэнли еще раз; сегодня он пренебрег клановыми цветами, оставшись в любимом дымно-зеленом, но незамысловатый маскарад не обманет того, кто знает тебя в лицо. Любопытно, откуда бы? С госпожой Не их до сих пор судьба не сводила, он бы запомнил. — За какими демонами тебя сюда принесло, Вэнь? — Я узнал, — слова ложатся гладко и противно, выстужая еще не поблекшую радость встречи, — что глава клана И задумал здесь какое-то важное дело. И решил пожертвовать Ночной охотой ради любопытства. — С каких же пор второй господин Вэнь охотится в одиночку? Подобрать ответ Шэнли не успевает: слева от них мелькает смазанный блик, и им под ноги падает кто-то в темно-алых охотничьих одеждах. Падает и остается лежать. Узкие рукава крест-накрест перевиты ремнями, сплетенный из таких же полос кожи пояс туго затянут. Но ворот распахнулся, как бывает, если за него хорошенько рвануть, и на груди виден, наполовину скрытый складкой ткани, старый выпуклый шрам от ожога. Неприятно знакомой формы. — Не в одиночку, — перебивает третий голос все непрозвучавшие вопросы. Шэнли опускается на колено, склоняется над лежащим без сознания человеком и тянет его за плечо, уже зная, чье лицо скрывают спутанные волосы. Коротко, безнадежно выдыхает. — Вэнь Чжулю. — Почему вы не убили его сразу, господин Тао? Не Шуин спрашивает старшего, а смотрит на младших: оба молчат, не пытаясь ни возмутиться прозрачным обещанием, ни напомнить, что не ей распоряжаться этой жизнью. Только племянник Тао Чжанлина мрачнеет и явно торопливо тасует в голове доводы “за” и “против”, а на лицо мальчишки Вэня в одночасье опускается невидимая миру маска, разглаживая черты до безмятежной отчужденности. И почти невозможно поверить, что еще несколько мгновений назад этот человек мог и хмуриться на ее вопросы, и тревожиться, и устало сутулить плечи, отводя волосы с лица бесчувственного “подарка”. Перед нею, опираясь коленом на горячую черепицу крыши, стоит до крайности сдержанный, безупречно воспитанный и совершенно непроницаемый юноша. И даже то, что заколку он где-то потерял и волосы у него слегка всклокочены, скручены жгутом и небрежно отброшены за спину, не меняет общего впечатления. — Потому что он дрался на нашей стороне, — Тао Чжанлину — а он уже снял маску и даже дадао в ножны убрал — тоже интересно, это слышно. — Но, как я понимаю, второй господин Вэнь не ожидал этого. — Не ожидал, — негромко и безучастно подтверждает тот. Сейчас Не Шуин кажется, что у второго господина Вэнь слегка плывет возраст: еще недавно он казался старше. И ощутимо живее. Что же у них там происходит, в этом их Цишань Вэнь, если приходится въяве наблюдать такие преображения?.. По телу Вэнь Чжулю проходит мимолетная судорога: очнулся. Вэнь Шэнли, чья рука так и лежит на плече то ли соглядатая, то ли чрезмерно деятельного подчиненного, переводит на него прозрачный, нечитаемый взгляд, под которым, однако же, лежащий все-таки открывает глаза и пытается приподняться. — Второй господин, — Вэнь Чжулю очень медленно, очень плавно опирается на локоть, потом поворачивается и, оказавшись на коленях, опускает голову перед младшим братом Главы клана. — Я никому не скажу. Клянусь. — Ты уже клялся. В верности, — в спокойном голосе если что и слышно, то разве толика удивления, но Тао Сунлинь отчего-то уверен, что другу сейчас мерзко до судорог. Тот стоит над подчиненным, глядя сверху вниз так, словно уже всё решил, и Сунлинь не уверен, что хочет услышать это решение. — Честью, жизнью и посмертием, — тем же тоном добавляет Вэнь Чжулю, не поднимая головы. — Мне? — задумчиво переспрашивает Шэнли. — В чем же? — В том, что Глава не узнает от меня о вашей сегодняшней охоте, Второй господин. — А как же верность, Вэнь Чжулю? — А разве, — только сейчас тот поднимает взгляд и чуть усмехается, — ей что-либо угрожает? Это неразумно, это глупо, это опасно, но Сунлинь хочет ему верить. И, кажется, похожий соблазн одолевает и Шэнли: слишком мерзко убивать просто так, на всякий случай, даже если на другой чаше весов лежит… что? Расположение Главы клана? Так его и нет, вроде бы, расположения этого. Жизнь? Не убьет же он родного брата только оттого, что тот оказался этой ночью в Уси. — Клянись. — Жизнью, честью и посмертием, — повторяет Вэнь Чжулю, не отводя взгляда; Шэнли кивает ему, и Сунлинь всей кожей ощущает, насколько другу стало легче: решение принято. — Прошу прощения, — тот тем временем смотрит сначала на госпожу Не, так и не убравшую меч, потом на дядю Чжанлина, — я не могу этого допустить. Это мой человек, он сражался на моей стороне. Довольно ли будет моего слова? — Слова Вэнь? — Не Шуин пренебрежительно хмыкает. Пренебрежение, кажется, скатывается с расправленных плеч и прямой спины Вэнь Шэнли водой с промасленного холста, но у Сунлиня нет столько выдержки. — Госпожа Не, — он делает полшага вперед, — за его слово я готов поручиться чем угодно. Женщина переводит тяжелый взгляд с него на Шэнли и обратно, криво усмехается и, быстрым движением обтерев клинок, вкладывает его в ножны. — Мальчишки. Над широкой бадьей поднимается ароматный пар, смешиваясь с дымной лентой благовоний от курильницы. В горячей воде слегка ноют мышцы, отдавая накипь долгой усталости и недавнего боя, а мокрые волосы тянут голову назад, и это приятная, правильная тяжесть. Здесь спокойно — настолько, что на душе понемногу становится легче. Вэнь Шэнли не слишком верит, что брата удастся оставить в неведении. Но сейчас ему хочется надеяться — недолгая, такая сладкая и, главное, дозволенная слабость. Здесь, в купальнях на окраине городка Сянфэнь, никто не удивится двум нагрянувшим среди ночи воинам, оплатившим сразу и комнату, и горячую воду, и запоздавший ужин: в купальнях даже по такому позднему времени хватает посетителей. Вылезать из воды не хочется, и Шэнли, утвердив голову на бортике бадьи, некоторое время молча рассматривает своего спутника: тот, успевший уже вымыться, сидит на циновке и медленно цедит уже не первую пиалу чая. Это неспешное занятие, а еще мягкий светло-серый халат, от распущенных волос промокший на плечах, придают Вэнь Чжулю на удивление мирный облик, с которым не вяжется напряженная настороженность, так и не ушедшая из его движений — слишком спокойных, слишком плавных, слишком точных. Не та уверенная завершенность, которой Шэнли доводилось любоваться у Сунлиня, а хорошо знакомое ему самому опасение ошибиться. Никогда не думал, что доведется почувствовать себя на месте брата. — Почему ты последовал за мной? Мимолетная заминка перед тем, как Вэнь Чжулю опускает пиалку на чайную доску — не ждал бы, не заметил бы ее. — И чего ты… — в последнее мгновение он успевает сменить слово, — опасаешься? — Неудовольствия главы Дома, — ровно и быстро отвечает Вэнь Чжулю. Шэнли невольно фыркает от смеха. — Кто же этого не опасается. Я знаю, тебе приказано следить за мной. — За сохранностью вашей жизни, второй господин, — поправляет его Вэнь Чжулю, но Шэнли снова смеется, прикрывая глаза. — За мной. Иногда бывает полезно назвать реку рекой, а гору горой. Как ты узнал? — Я ждал чего-то подобного, — неохотно отвечает тот. — Вы устали от Кань, у вас была встреча с главой Дома — я предполагал, что вы захотите отправиться на Ночную охоту. — Что ты думаешь о том, что произошло? Не заснуть бы прямо в бадье… А ведь если брат воплотит свою идею о сторожевых крепостях — неплохую идею, к слову; было бы хорошо, если бы при появлении какой-нибудь твари людям не приходилось идти через пол-провинции, пока хищник опустошает деревни, — то можно будет попробовать отпроситься из Цишань Вэнь приглядывать за границей и укреплениями. Поближе к делу, подальше от глаз. — Глава И, — нарушает Вэнь Чжулю затянувшееся молчание, — захотел обставить дело так, словно Тао сговариваются с Не за его спиной. После случая с кланом Дин одного этого могло бы оказаться достаточно. Но ему нужны были доказательства. Шэнли лишь согласно опускает ресницы Выжившие И могут свидетельствовать, конечно, но слова — это всего лишь слова. Если бы их было довольно, не понадобилось бы зазывать в Уси ни Тао, ни госпожу Не. Впрочем, И Фо все равно разыграет эту фишку, не устоит, и, что самое неприятное, у него может и получиться. — Но возможно, они действительно сговариваются. А глава И просто узнал об этом, — добавляет Вэнь Чжулю. — Возможно, — безучастно соглашается Шэнли, так и эдак поворачивая эту мысль и приходя к тому, что вряд ли. Вряд ли, но, даже будь это правдой, он бы не нашел в себе сил осудить. — Как тебя звали до того, как Глава ввел тебя в род? Это всё усталость. И горячая вода. Никак иначе он не мог бы объяснить некстати проснувшееся любопытство и собственную бесцеремонность: едва ли Вэнь Чжулю так уж приятно вспоминать прошлое. — Можешь не отвечать, если не хочешь. Налей чаю. Шэнли берется за края бадьи и приподнимается, пока его соглядатай наполняет две хрупкие даже на вид пиалки. Плавные, слишком плавные движения, выверенный наклон головы, почтительный голос: — Цзоу Чин. Прошу, второй господин. — Никогда не слышал о клане Цзоу. — Это не клан, второй господин. Это семья. Почтенный господин Цзоу был странствующим лекарем, его дочь, госпожа Цзоу, учила нас с сестрой обращаться с мечом. — У тебя есть сестра? — удивляется Шэнли. До сих пор Вэнь Чжулю казался ему одним из тех, кто делит жизнь между тренировочным полем и ночной охотой, оставляя семейные радости другим. — Была, второй господин, — коротко и очень почтительно отвечает тот, принимая из его рук опустевшую пиалу. И хотя Шэнли очень интересно, что же случилось с девушкой, он слышит глухо гудящее басовой струной напряжение и не расспрашивает больше. — Скажи там, — он кивает на скрытую бамбуковой ширмой дверь, — я хочу вымыть волосы. И отдыхай. Мы задержимся здесь до вечера. Или дольше, если их музыканты не уступают их поварам. Вэнь Чжулю кланяется, выходит за дверь, и в комнате, словно соткавшись из ароматного пара, появляются две девицы из числа обслуги — одна берется за гребень и мыльный настой, вторая принимается разминать гостю руки и плечи, и к нежному запаху гвоздики от воды примешивается цитрусовая горечь апельсинового масла. “Мне нет дела до семьи И. А тем более — до клана Не. Я очень занят, — думает Шэнли, ощущая себя куском глины в умелых пальцах. — Очень. Я до утра охотился… впустую. А потом на два дня застрял в купальнях. Или на три. В Уси меня не было и быть не могло, я почти две недели раскланивался с Главой Кань, а теперь хочу отдохнуть. И пусть мне пеняют на неразборчивость и подыскивают наложниц”. Они задерживаются до вечера, потом до утра и снова до вечера. Меняют одни купальни на другие, рисовое вино на лотосовое, девушек с гучжэнем и сяо на девушек с шэном и пипой. Винный дурман сбивает с мысли, искушает легкостью и забвением, и Вэнь Чжулю понемногу позволяет себе то лишний глоток, то лишнее слово. Цветочная лодка качается на слабой стоячей волне, время течет мимо, впустую, как хмель из треснувшей чаши, и это неожиданно приятно, словно удалось выпасть из жестких тисков долга и долга, отступить от колеса сменяющихся событий, отвести взгляд от мчащихся по кругу спиц. Девица с камелией в волосах протягивает Второму господину наполненную пиалу, тот пьет и смеется каким-то вскользь брошенным словам. Второй господин не первый день пьян — порой кажется, что он даже старается меньше спать, чтобы сон не приносил ненужной трезвости, — и беззаботен настолько, что Вэнь Чжулю уже не знает, чему верить и о чем думать. Порой кажется, что здесь, в купальнях Сянфэня, время действительно остановилось; эта иллюзия рассыпается прахом, когда в заведении появляется высокий худощавый мужчина с холодными внимательными глазами: Вэнь Жохань собственной персоной. Глава ордена. На Второго господина этот взгляд действует отрезвляюще. Нимало, впрочем, не смущаясь ни обстановкой, ни полураздетой девицей под боком, тот одергивает распахнутые до самого пояса нижние одежды и, поднявшись, кланяется. — Старший брат. Банная комната стремительно пустеет: девочки из обслуги все понимают исключительно верно и исчезают, как монетка в пальцах воришки. — Брат, — Глава меряет Второго господина взглядом с ног до головы, от жгута спутанных, соскользнувших с плеча волос до босых стоп, — ты удивляешь меня. — Но… Старший брат же сам сказал, что я могу отдохнуть. Глава кивает замершему в почтительном поклоне Вэнь Чжулю, позволяя выпрямиться. Мягко проводит ладонью по плечам Второго господина, а потом усаживает того на ложе и садится сам. Сколько ни смотри — любящий и не особенно старающийся быть строгим брат. — Сказал, да. А ты нашел какой-то притон. — Старший брат, — Второй господин сдержанно, с долей огорчения улыбается, — какой же это притон, это одна из лучших купален города. — ...и я помешал твоему отдыху. Отдыху под чужим именем, — в голосе Главы течет яд, пенится насмешкой. — Тебе так плохо дома, А-Ши? Второй господин молчит, не поднимая взгляда, и в следующий момент Вэнь Жохань берет его за подбородок, заглядывая в глаза. — А-Ши? — Я думал над ответом, — спокойно объясняет тот, не пытаясь высвободиться. — Это удовольствие сродни тому, какое случается ощутить на деревенском празднике, где никто не знает, кто ты, и не опасается навлечь твой гнев неосторожным словом. Глава улыбается. — Тебя тяготит золото твоих рукавов? Вэнь Чжулю борется с соблазном отвернуться — слишком сильно ощущение, что приходится смотреть на то, что не предназначено для чужих глаз. Но Второй господин все же осторожно отстраняется, качает головой. — Старший брат шутит. Как может тяготить имя? — Тогда что? — Чужой страх, старший брат. Малым людям свойственно бояться тех, кто стоит много выше них, в этом нет ничего удивительного, но иногда утомляет. — Я понимаю. Налей нам вина. — С радостью. Второй господин придвигает ближе легкий лаковый столик с узкогорлым кувшинчиком, разливает вино по расписным пиалам. Глава пробует, слегка кривится. — Не знал, что тебе нравится тутовое вино. — Терпко, — чуть улыбается Вэнь Шэнли, выпив то, что наливал себе. — Но приятно. Старшему брату не пришлось по вкусу? Мне позвать кого-нибудь, чтобы заменили? — Не стоит. Мне интересно, — Глава, кажется, действительно пытается распробовать напиток. — Иногда мне кажется, А-Ши, что я тебя совершенно не знаю. Второй господин улыбается, не пытаясь скрыть удивление. Снова берется за кувшинчик. — Еще, старший брат? — Пожалуй. Ты что-нибудь знаешь про Уси? Вэнь Шэнли сначала наполняет пиалы, подает одну из них Главе и только потом чуть пожимает плечами. — Я знаю, что такое место есть. Кажется, где-то в горах. Отчего старший брат спрашивает? — Дом И утверждает, что дня три назад где-то там, в заброшенной деревне, Тао с Не договаривались о совместных действиях против нас. Ты что-то об этом знаешь? — Сюда мне не доставляли подобных вестей. Как и любых других, — Второй господин чуть усмехается, и Глава смеется в ответ. — Ты, наверное, и того не знаешь, но сейчас вечер. — Вэнь Жохань с негромким стуком ставит пустую пиалу на столик. — Я не тороплю тебя, отдохни до утра. И возвращайся. Я хочу, чтобы ты съездил к Тао. — Да, старший брат. === *Сяо Су - уменьшительно-ласкательная форма детского имени. Линь-эр - уменьшительно-ласкательная форма взрослого имени. **Cюаньюй - птица, похожая на змею, с четырьмя крыльями, шестью глазами и тремя ногами.