Время цикады

В предутреннем тумане, зимнем и промозглом, горит костер, разгоняя сырость и тьму. Весело трещат в огне сухие сучья старого вяза, по заросшей лесом ложбине меж двумя холмами тянет дымом, на поваленном временем и непогодой стволе коричника сидят двое в темных, неприметных одеждах, удобных для Ночной охоты. Лишь узкая полоса оторочки — алые языки пламени по белому шелку — говорит о принадлежности к одному из самых могущественных кланов. Молча наблюдая за пляской пламени над углями, мужчина и женщина слушают приближающийся треск, с каким кто-то неосторожный ломится сюда через кустарник. — Ялинь, — говорит мужчина, когда из переплетения ветвей густо разросшейся здесь фотинии появляется растрепанный дух Цзяочун с двумя головами; вместо тела у несчастного духа — огромная охапка сушняка, в нескольких местах перехваченная веревкой, а ног, вопреки легенде, четыре. — Вэнь Цин. Вас слышно на соседней горе. — Виноваты, дядя Ян, — хором отвечает двуликий дух, сбрасывая сучья и сухостой поодаль от костра и превращаясь обратно в брата с сестрой. Одинаково растрепанных и упарившихся, несмотря на довольно прохладную ночь. — Еще дров нужно, дядя Ян? — Отдохните, — усмехается на такое усердие Вэнь Ян. — Погуляйте. Юные целители одинаковым движением, словно все еще представляют собой единое существо, кивают, нимало не огорчаясь тем, что их явно отстраняют от костра и возможных разговоров, и убредают обратно в ночной туман, на ходу вполголоса обсуждая, не стоит ли с недавно встреченного лавра надрать побольше листьев. — Где же он, — тихо роняет женщина. Некогда она была невероятно красива, но и сейчас, когда отсветы пламени скользят по ее лицу, сглаживая приметы возраста и смягчая некоторую резкость черт, видно, что прелесть ее не вполне поблекла с годами. В густых темных волосах до сих пор ни единой седой прядки, движения по-девичьи легки, а морщинки вокруг глаз и два старых шрама, со скулы уходящих под волосы на правом виске, почти не заметны. — Подождем, — так же тихо откликается Вэнь Ян. — Его могли задержать. Наконец заросли фотинии раздвигаются — на этот раз бесшумно и словно бы сами по себе, даже снег с веток не сыпется, — и к их маленькому лагерю выходит третий. — Прошу меня простить, — у него низкий раскатистый голос, отлично приспособленный отдавать приказы; сейчас Вэнь Фэн старается говорить негромко, отчего кажется, что где-то недалеко вполголоса ворчит сонная гроза. — Подобный солнцу удостоил беседой и повелением, пришлось задержаться. — Ты смеешься или сердишься, младший брат? — женщина улыбается, через огонь глядя на собеседника; тот как раз устраивается на груде сушняка. — Когда это у меня одно другому мешало? — Вэнь Фэн вытягивает ноги в промокших сапогах поближе к костру. — Кто-нибудь знает, что случилось в Уси и почему эта ядовитая мышь И Фо так суетится? — Чтобы сказать точно, надо взять мышь за хвост. — Вэнь Сяоцзюнь, Мастер печатей, одна из старейшин клана, смотрит на одного собеседника, на второго. — И в целом мышей в доме стало как-то многовато. — Еще бы, — уже без улыбки ворчит Вэнь Фэн, мастер-наставник по мечному бою. — Мы же принимаем почти всех, кроме совсем уж отребья. Неудивительно, что соседи косятся. — Ладно “косятся”, — невесело усмехается Вэнь Сяоцзюнь. — А то ведь разбегаются. Говорят, в Уси Тао решили договориться с Не. О чем — демоны ведают, не о том ведь, чтобы уйти под их руку. Далеко. — А люди И, значит, их выследили, — дополняет Вэнь Фэн. — Что само по себе достойно удивления. — На месте Вэнь Жоханя я бы тоже беспокоился о делах Не. — Вэнь Ян подбрасывает пару сучьев потолще в костер. — А что за суп у них с Не Чинлуном выкипел? Короткий смешок похож на сдавленный кашель, словно глоток вина, что как раз сделала Вэнь Сяоцзюнь, попал ей не в то горло. — Можно сказать, даже пригорел. — Она вытирает губы, передает тыкву-горлянку Вэнь Яну. — Девять лет назад, на состязаниях кланов, когда оба были еще наследниками, Не Чинлун его сначала высмеял — и было за что, поверь, — женщина насмешливо улыбается, вспоминая высокомерного молодого мужчину, каким тогда был “подобный солнцу”, — а потом еще имел наглость победить в лучном соревновании. Вэнь Жохань никогда не умел мириться с чьим-то превосходством, а Не отродясь не отличались сдержанностью, так что сказано ими тогда было многое. И многое было услышано. Вэнь Фэн сосредоточенно хмурится; он младше обоих своих собеседников, и на те состязания — девятилетней давности — не попал. — Это отсюда растет хвост о том, что мы подсылаем к Не наемных убийц? — А мы подсылаем, — лениво тянет Вэнь Сяоцзюнь, недобро щурясь на языки пламени. — Только я знаю о троих, а ведь я наверняка знаю не всё. Мастер-наставник смотрит на женщину так, словно не решается поверить в услышанное, и сейчас, несмотря на широкие плечи, немалый рост и суровое, словно предназначенное для чеканки на бронзе лицо, кажется совсем юным. — Как это недостойно, — бормочет он наконец. — Что мы будем делать? — спрашивает Вэнь Сяоцзюнь. — Даже не так. Будем ли мы что-то делать? Сейчас его еще можно остановить, но стоит ли? Пока что его действия идут семье на пользу. — Пусть и в ущерб честному имени, — добавляет Вэнь Ян, в свою очередь передавая полегчавшую флягу дальше по кругу. — Но к этому не привыкать, его отец был лишь немногим щепетильнее, хотя и много осмотрительнее. В конце концов, именно он додумался до клейм. На скулах мастера-наставника перекатываются желваки: всей вдолбленной ему осторожности обычно хватает только на то, чтобы просто молчать об оружии, которое он считает верхом подлости. Оружии, что не требует ни силы, ни умения, ни даже принадлежности к семье. Поверни в ладони, сожми рукоять — и пластинка металла раскаляется сама. А отпечаток уже не сойдет никогда, время от времени возвращая телу отголосок былой боли, искажая меридианы, вмешиваясь в течение ци. Он встряхивает головой, словно пытаясь избавиться от одолевающего гнева, и надолго приникает к горлышку фляги. — Фэн-ди, — смеется Вэнь Сяоцзюнь, глядя на то, как ходит кадык, — оставь нам с братом Яном немного. Глава собирает земли, так делают почти все. — Что-то я не припомню о сожженных малых кланах, отказавшихся присоединиться к Гусу или Цзян, — справившись с собой, бросает Вэнь Фэн. — Даже Орден Цзинь… — У Главы Цзинь, — госпожа Мастер печатей делает пару неспешных глотков из возвращенной ей фляги, — первейшая забота — получше спрятать драный лисий хвост под накидкой из павлиньев перьев. У него иной подход. — И поэтому он подсунул нам свою сестрицу. — Ты пристрастен, Фэн-ди. Не он, а его дед. Госпожа Вэнь верна принявшей ее семье и ставит благо Ордена превыше своего. — Приглушенный голос Вэнь Сяоцзюнь исподволь наполняется ядом. — Она стала мужу надежной опорой, воистину благородная супруга. Мир и добрые отношения в семье — что может быть важнее? — Старшая сестра… чем же ей брат Чжиюй помешал? — Вэнь Фэну неловко, упоминать события четырехлетней давности — все равно что заваривать чай из холодного чайника. Опала, постигшая семью, оказалось во многом молнией с ясного неба, и даже сейчас некоторые грани той истории остаются в тени. Старшие переглядываются. — Его слишком многие слушали. Вдобавок, он был единственным, к кому хотя бы изредка прислушивался покойный Глава. Многовато проступков для одного человека, — помолчав, объясняет Вэнь Ян; тогда, четыре года назад, он был уверен, что разделит участь старшего брата, но в последний момент дядя отчего-то смягчился, и дело кончилось ссылкой в отдаленное поместье и запретом выезжать оттуда куда бы то ни было без особого дозволения. — Если уйдет Вэнь Жохань, кто встанет на его место? Малыш Сюй? — Вэнь Фэн кривится помимо воли: он невысокого мнения о наследнике. Вэнь Ян подкладывает в костер охапку дров — пламя вспыхивает ярче, по поляне тянет ароматным дымом можжевельника — и долго молчит, вглядываясь в алый жар, словно пытается что-то прочесть в нем. — По традиции, — наконец говорит он, — Главой должен быть сильнейший. Но уже три поколения наследуют старшие сыновья. Хотя в случае Вэнь Жоханя это оправдано, он действительно один из лучших. — Так ли это? — Женщина прячет усмешку. — Ты про Второго господина, сестрица? — Вэнь Ян потирает кончики пальцев, словно они у него мерзнут, и протягивает руки ближе к огню. — Ничего не могу сказать. Может быть. Он слишком почтительный брат, чтобы у нас была возможность выяснить это напрямую. Но точно знаю, что если мы хотим его участия, нам следует с ним поговорить. — Быть может, было бы лучше ему остаться в неведении? Вэнь Ян снова долго молчит. Его не торопят, слушая, как пламя с треском разгрызает сыроватые сучья, и передавая из рук в руки флягу, ставшую уже совсем легкой. — Нет, — качает он головой. — Не лучше. Тропинка, посыпанная лазуритовой крошкой, причудливо огибает то бамбуковую рощицу, то пруд с каменной жабой, которая иногда поет в лунные ночи, то гостевой павильон, темный и пустой. Над Лэнцюань Тао сгущается холодный зимний сумрак. Сунлинь медленно идет, перебирая в памяти только что состоявшийся разговор со старшими; впрочем, говорил все больше отец. Тетушка Хуань и дядя Чжанлин обошлись едва ли парой фраз, а двоюродный дядя Шумэй и вовсе весь разговор просидел, медитируя на нежные оттенки зеленого чая в своей пиале. — Ты уверен, что это было дело дома И, а не Вэнь? — Так считает Вэнь Шэнли, и я ему верю. — Я не буду спрашивать, почему. Возможно, теперь в Цинхэ Не сочтут себя вправе взять под свою руку семью Ли. Это было бы в характере Не. Сунлинь думает, что глава Вэнь, если такое случится, будет недоволен. Можно сколько угодно называть клан Ли горшечниками, но это так же верно, как то, что Перевал-в-цвету — всего лишь деревня. Ли — это звонкие, ярко расписанные кувшины и пузатые сосуды под вино, это лоснящиеся чайнички самой лучшей глины, в которых даже невзрачный чай рождается заново, это миски в каждом третьем зажиточном доме, это безумно тонкий и столь же дорогой фарфор, сравнимый со скорлупой перепелиного яйца. Это деньги. Вэнь Жоханю есть с чего быть недовольным, особенно после случая с исчезнувшим домом Дин. Вот бы с кем договориться… Основателями клана была пара “ночных теней”, едва ли Дин вовсе забыли о наследии предков, да и мягкости по отношению к соседу, вынудившему их уйти со своей земли, ждать от них не приходится. А четыре великих клана ничего не знают, ничего не видят, ни о чем никого не спрашивают. Сунлинь ловит себя на злой мысли, что колесо неизбежно завершит круг. Будут ли те, кто так деликатно слепы сейчас, оглядываться и спрашивать себя, как могло до такого дойти? А ведь непременно дойдет. До чего-нибудь скверного, если не найдется никого, кто остановит Вэнь Жоханя раньше. Дурная трава растет с малого семени, но этих семян — не одно и не два. Засевали во много рук. Всем хватит. — Странно, что Не Шуин не убила Вэнь Чжулю, — отмечает отец, в задумчивости скользя кончиками пальцев по прихотливым изгибам поясной подвески с лабрадоритом. — Не узнала? — Отец?.. — Сунлиню не надо скрывать растерянность, и он действительно ничего не понимает. Тао Цзинсун улыбается, продолжая гладить серебро и холодный камень подвески. — Давняя история, и знаю я меньше, чем хотел бы, а в том, о чем знаю, уверен не вполне. Когда-то у госпожи Не была названная сестра из бродячих заклинателей. Семья Цзоу — ты, должно быть, не слышал о них. Цзоу Юньин всегда смеялась над стремлением кланов набрать побольше адептов, слуг, учеников. Говорила, что за суетой мы перестаем различать путь, и никакие полеты на мечах никого не спасут, когда вокруг туман и огонь вот-вот погаснет. Я полагал, она ошибается — что естественнее для человека, чем забота о семье? Теперь я иногда думаю, что она была права. Отец вздыхает, ненадолго умолкая, и никто не прерывает его молчания. Только дядя Шумэй хмурится сильнее обычного, словно у чая в его пиале цвет не тот. — Где она подобрала этих двоих, я не знаю, — продолжает наконец Тао Цзинсун, — но прибились к ним брат с сестрой, выжившие после столкновения нескольких небольших кланов. Как прибились — так и остались. Учениками, принятыми в род. А о том, что случилось потом, я знаю только с чужих слов, но рассказывали, что мальчик убил Цзоу Юньин по приказу Вэнь Жоханя. И получил новое имя в новой семье. Лазуритовая крошка похрустывает под сапогами. Тао Сунлинь не хочет скользить, не хочет быть бесшумной тенью. Он дома. Дома можно позволить себе обозначать свое присутствие в мире. Даже нужно, чтобы, как здесь и сейчас, отчетливее ощущать: сырой холодный воздух, чуть заметный запах благовоний, плеск ручья в стороне, дорожка, огибающая бамбуковую рощу, отсыревший шелк ханьфу, пара мелких подвесок на поясе. А впереди — тепло и привычный уют покоев, сберегаемые горячими сладкие пирожки к чаю. Все это помогает лучше видеть, куда идешь. Даже если вокруг зимний туман. И вечер вот-вот перейдет в ночь. Тонкий, как росток бамбука, юноша кланяется, стоит ему войти, и спешит помочь снять накидку. — Возлюбленный господин мой. — Не тревожься, — улыбается Сунлинь явному беспокойству в приглушенном голосе. — Я не ранен и даже не особенно устал. — Для меня счастье — услышать, что господин благополучен, — юноша, словно застеснявшись, опускает глаза. — Воду для омовения уже согрели. Мне принести в купальню закуски или заварить чай? Сунлинь охотно позволяет раздеть себя до нижних одежд, поводит плечами, когда на них легко ложится тонкая ткань домашнего халата, и, повернувшись, выдергивает шпильки из тяжелого узла черных волос. — Ты забыла про прическу, А-Ши. Змеи туго скрученных жгутов падают юноше на плечи, рассыпаясь на пряди; быстрым безотчетным движением тот прижимает ладони к вспыхнувшему лицу. — Линь-гэгэ, — в голосе, уже ставшем вполне женским, слышны смешливые нотки, — все равно меня сразу узнал и даже не удивился. А сестра Вейфэн была уверена, что у нас получится хотя бы ненадолго тебя запутать. — Сестрица Фэн, — смеется Сунлинь, обнимая жену, вернувшую себе, к немалому его удовольствию, привычные очертания тела. — Разумеется. А-Ши, у меня для тебя подарок. На черное полотно распущенных волос опускается венок из лиловых горных колокольчиков; женщина замирает, потом осторожно снимает с головы подарок и с нежным восторгом вдыхает запах. — Линь-гэгэ… спасибо… И тут же, смутившись, что ведет себя, как девчонка с городских окраин, прячет лицо в рукавах. Первое мгновение Сунлинь молча смотрит на золотистый узор, которым щедро расшит голубой шелк, потом ведет кончиками пальцев снизу вверх по тонкой ткани и по вполне ощутимой сегодня теплой коже. Бережно обхватывает узкое запястье, гладит и, повернув, целует в ладонь. Тао Чжи вздрагивает, поднимает на него сияющий, но совершенно смятенный взгляд. — Гэгэ, ты снова делишься со мной жизнью? Зачем? Не надо! — Совсем немного. Это не повредит. Я соскучился, — вполголоса объясняет Сунлинь, касаясь губами второй ее руки. — Господин Вэнь Жохань, Глава ордена, ждет своего возлюбленного младшего брата в павильоне Высокого солнца, — посланец кланяется еще раз и удаляется с той величавой поспешностью, какая достигается только упорством и постоянными тренировками. Вэнь Шэнли, который только-только вернулся в город и успел лишь выслушать доклады слуг о состоянии домашних дел, может только гадать, с чего это брату вздумалось призвать его с такой поспешностью. Но медлить нельзя. — Если Вэнь Ян еще не удалился к себе — известить его и попросить ждать меня в малом зале. — Он торопливо расправляет складки темно-красного ханьфу, затканного золотыми языками пламени по рукавам, подвязывает и берется за поданный Ялинем пояс. — Вэнь Чжулю тоже пусть соберется. — Да, господин. Павильон Высокого солнца — одно из самых известных мест в Цишань Вэнь. Именно рядом с ним на площади стоят знаменитые барабаны из кожи цюнци, именно здесь обычно собираются адепты разных кланов, когда Город-без-ночи принимает у себя состязания стрелков. Появление в таком месте вовсе без сопровождения может быть расценено как пренебрежение, большая свита — как вызов. Поэтому пусть будут только эти двое. Свободная прическа — а гребень, как назло, путается в волосах, — и золотая заколка довершают сборы. Площадь сдержанно гудит множеством голосов, но перед Шэнли люди торопливо расступаются, и он быстро минует и толпу, и ступени, ведущие к возвышению. За длинным лаковым столиком с подогретым вином и подносом легких закусок еще никого нет; можно остановиться на почтительном расстоянии в пару шагов, еще раз окинуть взглядом собравшихся у подножия лестницы и позволить себе задаться вопросом, что все это значит. Брат все-таки узнал о его участии в событиях в Уси? Но в таком случае его скорее ждали бы застенки Огненного павильона. Случилось что-то важное? Но Ялинь ни о чем важном не рассказывал — лишь слухи, сплетни и домыслы, по большей части, пустые. Толпа ворчит вполне мирно и отчасти заинтересованно: либо никто толком ничего не знает, либо в поводе для встречи — а здесь все старшие ветви клана — нет ничего особенно животрепещущего. В следующий момент на площадь опускается тишина, выбивая из головы ворох бесплодных размышлений, и Шэнли, обернувшись, склоняется в подобающем поклоне. — Глава досточтимый старший брат. Тот, кажется, чем-то страшно доволен: в каждом быстром жесте, в наклоне головы, с каким тот отвечает на приветствия, даже в осанке чувствуется. Остается только надеяться не оказаться причиной или мишенью этого удовольствия. — Я приготовил тебе небольшой подарок, брат, — с искренним расположением говорит Вэнь Жохань, усаживаясь за столик и жестом приглашая Шэнли сесть рядом. — Благодарю старшего брата, — вновь кланяется тот. Тем временем на площади толпа разделяется на две неравные части, и по неровному, образованному людьми коридору идут пятеро. Нет. Четверо и один. Четверка ничего особенного из себя не представляет — обычные заклинатели невысокого ранга, каких много в Цишань, — но тот, кого они сопровождают, притягивает взгляд: темно-коричневая кашья с хорошо знакомой многим рыжевато-ржавого цвета тканью через плечо, длинная нить четок. Выбритая голова. Монах? Монах из обители на горе Хуашань?! Толпа, пока четверо и один проходят мимо, гудит негромко, с явным недоумением. — Ты помнишь, младший брат, как скверно обошлись Дин с твоим словом, — неторопливо, со вкусом произносит Вэнь Жохань, следя за тем, как монаха подводят к первым ступеням лестницы. — Подлые собачьи шкуры, они решили, что искусство тени укроет их от солнечных лучей. И пусть я пока не сумел отыскать их Главу, но это лишь значит, что за оскорбление, нанесенное тебе, ответит его дядя, Дин Цао. Я сумел тебе угодить? Осознание, к чему всё это, накатывает, как винная дурнота; Шэнли с трудом удерживается от того, чтобы не переглотнуть мгновенно пересохшим горлом. — Старший брат, — осторожно говорит он, отворачиваясь от залитой неярким осенним светом площади и сразу же наталкиваясь на внимательный взгляд Вэнь Жоханя, как на ржавую глефу, — он же монах. — И что? — коротко, почти незаметно смеется брат, наливает вино в две чарки. Одну протягивает Шэнли. — Он от этого перестал быть Дин по крови? Механическое движение; глоток, потом еще. На языке не остается ни хмеля, ни вкуса. — Он же монах. Старший брат, я не могу на это пойти. — Он, поклонившись в благодарность, ставит опустевшую чарку на стол. — Ты слишком мягок, А-Ши, — вполголоса, с мягкой укоризной выговаривает Вэнь Жохань. — Эта семья нарушила твое слово. За подобное следует карать без изъятия. Нет таких слов, что остановили бы сейчас Вэнь Жоханя: достаточно увидеть эти смешливые искры в темных глазах. Кто-то из ближних слуг или из младших дома торжественно зачитывает что-то со свитка, спустившись до середины лестницы; толпа замирает в молчании, словно единое существо, но Шэнли даже эту тишину не столько слышит, сколько ощущает кожей. И голова кажется странно тяжелой, словно нырнул на глубину. Он смотрит вниз, на собравшихся, на невозмутимого монаха, стоящего у подножия лестницы. Пытается собрать воедино обрывки мыслей. — Прости, старший брат, — заученные слова вываливаются из горла какими-то угловатыми, в сколах и трещинах. — Он монах, он не имеет отношения к делам Дин. Вели его отпустить. — Не угадал с подарком, — весело сокрушается Вэнь Жохань. — Жаль. Но ты ошибаешься, младший братец. Он все-таки Дин. И раз других Дин у нас пока нет, ему и отвечать. Прости, что не угадал, А-Ши. Но раз он тебе не нужен — пусть на нем испробуют линчи. Мне давно любопытно, есть ли разница. Голос отчего-то пропадает; Шэнли качает головой и придерживает кончиками пальцев рукав Главы ордена. Сглатывает, возвращая себе дар речи. — Я могу его забрать себе, старший брат? — Зачем? — усмехается тот. — Хочешь продать его певичкам из того твоего притона? Не купят, стар для них. Шэнли кивает, отводит глаза — и от брата, и от пленника у подножия лестницы, — но внезапно наталкивается взглядом на подчеркнуто бесстрастное лицо Вэнь Яна, стоящего чуть поодаль. И все-таки встает. — Недостойный младший благодарит старшего брата за подарок. — Второй господин кланяется; если бы не призрачная бледность, заливающая лицо, можно было бы легко счесть, что все в порядке. — И прошу простить мою растерянность. Как старший брат хочет, чтобы я поступил с этим человеком? Подчинился. От этой мысли Вэнь Чжулю затапливает одновременно несказанное облегчение, словно горный хребет с души упал, и неожиданная горечь. — Нарушить твое слово стоит дорого, — негромкие слова Главы ордена Вэнь скатываются в тишину, как выглаженные морем камни в стоячую воду, — клан Дин должен заплатить сполна. — Да, старший брат. Вэнь Чжулю спускается по лестнице вслед за Вторым господином, как и полагается телохранителю, и именно поэтому слышит брошенное через плечо, почти неразличимое: — Пусть защищается, если сумеет. — Возьмите мой меч, Второй господин. Тот безоружен — намеренно оставил всё в своих покоях, не желая, должно быть, возбуждать у Главы лишних подозрений, — но на предложение лишь молча качает головой: нет. Дин Цао высок и, кажется, наделен немалой силой: у него крепкие жилистые руки, широкие плечи и взгляд человека, совершенно не знающего страха. — В тебе слишком много гнева, — говорит он Второму господину и улыбается с долей предвкушения, словно придумал хорошую шутку, над которой еще только предстоит посмеяться, — гнев опустошает и не дает ровно дышать. Но даже самый сильный гром — всего лишь пустой звук; и молния, и смерть всегда исходят из сердца. Ничего не бойся. И не медли. Вэнь Шэнли кивает и наносит удар — попросту, кулаком, как подгулявший крестьянин, — а монах, сбив его руку в сторону, бьет в ответ, и Вэнь Чжулю требуется вся его выдержка, чтобы не вклиниться, принимая этот хлесткий град на себя. В следующий миг он видит, что Второй господин все же успевает — почти успевает, некоторые удары он просто пускает вскользь, — а еще через десять ударов сердца паутина соединенных движений гаснет и распадается, Вэнь Шэнли подхватывает оседающего наземь монаха, бережно укладывая того на утоптанную, посыпанную каменной крошкой землю. Задыхающийся, больше похожий на скрип дерева смех повисает над площадью, разбивая повисшую тишину, и тихий шепот — а Второй господин что-то шепчет едва ли не в лицо Дин Цао, — теряется в этом смехе и клокочущем дыхании умирающего. Наконец всё стихает; Вэнь Шэнли встает и, повернувшись, кланяется Главе клана. — Неразумный младший получил воистину бесценный дар. Благодарю старшего брата за помощь и подарок. Тот сдержанно кивает в ответ, хотя отсюда видно: доволен. И коротко вскидывает ладонь, позволяя удалиться. “Хорошо, что с верхней площадки выражения глаз не разглядеть”, — думает Вэнь Чжулю, пока Второй господин делает первый, слегка неверный шаг прочь от лестницы и лежащего у ее подножия тела, над которым дрожит жаркое марево, как над раскаленным камнем в летний полдень. Дорога до дома в памяти не сохранилась: он помнит, как поднимает взгляд на старшего брата, как плывут перед глазами изящные очертания павильона, как расходятся за спиной волны набирающего силу жара, последнего подарка неожиданному учителю. Никто не сможет подойти и забрать тело, пока оно не обратится в пыль и прах, никто не коснется, не поднимет меча, чтобы разрубить на части и потом вывесить у ворот. Пусть даже самому Дин Цао это было бы безразлично. Сейчас ему кажется, что плотный, осязаемый мир покрывают какие-то полупрозрачные полотнища, сквозь которые то, что еще совсем недавно было ощутимым и истинным, видится условным, как талантливый рисунок. Выцветший слегка, к сожалению. А вот в реальности задыхающегося, но исполненного искренней радости смеха никаких сомнений быть не может: до сих пор в ушах звучит, как звук далекой струны. И отчасти примиряет с остальным миром. Дома тихо. Вэнь Шэнли проходит во внутренние покои, в рабочий кабинет, просторные окна которого выходят на небольшой двор; приказывает никого не пускать и ставит на шершавый камень небольшую медную чашку. Достает пачку дымных благовоний, берет из расписанного золотыми хризантемами сундука оставшийся там после траура по отцу шэньи. Слушая все еще звучащий в памяти смех, Шэнли признается себе, что не уверен, пригодится ли всё это духу того, кого он совсем недавно — и так ненадолго — назвал учителем. Но, наверное, достаточно, что это нужно ему самому. До сих пор Шэнли думал… нет, не думал — надеялся, что сумеет пройти по нитке между долгом, которого требовал от него орден, и собственной невозможностью даже во имя блага семьи преступить ряд запретов. Очень простых запретов, как ему казалось. Сейчас эта надежда видится ему такой же глупой, как попытка спрятаться от демона в сундуке или под одеялом. Брат, не колеблясь, поссорился с обителью на горе Хуашань: теперь все знают, что глава Вэнь не остановится ни перед чем, когда затронуты его интересы. На месте старших орденов Шэнли уже думал бы над заключением новых военных союзов и подтверждением старых, но на деле, скорее всего, ничего подобного не случится: Не договариваться не умеют, в Гусу слишком берегут свою отстраненность от мирской грязи, словно и правда монахи. Цзинь понадеется на прежние соглашения с Солнечным домом. Юньмэн будет медлить и даже, быть может, поищет союзников, но найдет разве что в числе младших кланов. Шэнли вдыхает пряный сухой запах от жертвенной чаши, подкладывает в огонь коричной коры и сандаловой стружки, простирается в поминальных поклонах, касаясь гладкого дерева ладонями, и впервые не пытается мешать своим мыслям, не возводит преград из надежды, неверия и страха. Брат не успокоится. Глупо думать, что польза, которую Шэнли приносит Дому, перевесит стремление Вэнь Жоханя владеть и властвовать. Уйти? Оставить семью, взять новое имя, никогда больше не входить в храм предков? И смотреть, если все же получится остаться в живых, как рушится то, что когда-то составляло твой дом. Возможно, брату даже удастся, и остальные старшие ордена не успеют, не сумеют договориться, а один на один Вэнь уже сейчас сильнее каждого из них. Вдобавок сила притягивает силу. В Цишань и так отовсюду тянутся малые кланы в надежде получить немного от славы, власти и удачи ордена. Брат не брезгует ни глупцами, ни откровенными преступниками; это усиливает клан и это же ведет его к гибели. На солнце, объявшее собой небосклон, непременно найдется свой Стрелок. Хуже того. Если брат и преуспеет, если его не погребет обвал от устроенного им обрушения основ, это будет уже совсем не тот Орден Вэнь, каким его видел их далекий предок. И даже не то отдаленное подобие, каким клан уже почти стал сейчас. Это будет чудовище, ничем не уступающее легендарной Черепахе-Губительнице. Что ж. Говорят, так нередко бывает: на пути вверх несложно ошибиться. Споткнуться можно даже на дороге, выстланной шелком. Где тот предел, за которым поздно и опасно пытаться спасать переродившихся? Не пройден ли? “Не медли”. Шэнли в поклоне снова касается отполированных досок ладонями и замирает, глядя в переплетение древесных прожилок. “Не бойся”. Тао Сунлинь встречает его на повороте к Лэнцюань. — Второй господин Вэнь, — он улыбается и почтительно кланяется. За его спиной жест повторяет всадник в темно-синем — должно быть, кто-то из младших. Лошади стоят неподвижными изваяниями, только ушами поводят. — Молодой господин Тао, — Вэнь Шэнли возвращает поклон в более резкой и менее уважительной форме. Пусть видят: Вэнь Шэнли помнит, что клану Тао не равняться с орденом Вэнь. И никому не позволит об этом забыть. Зато потом их кони бок о бок неспешно идут по присыпанной легким полупрозрачным снежным крошевом дороге, и Сунлинь, пусть и со всеми положенными уважительными оборотами, рассказывает, как у них тут отмечали Порог зимы, расспрашивает, не задержится ли Второй господин Вэнь на ярмарку, на которую в преддверии Нового года уже начали съезжаться окрестные торговцы, упоминает, что из далекой страны Да Ли привезли приправы, краски и ароматные масла, ничуть не уступающие прославленным каликутским. Обещает непременно сопроводить уважаемого гостя, если тот сочтет возможным почтить своим вниманием торговые ряды. Уважаемый гость кивает со всей подобающей надменностью, стараясь не слишком захлебываться искрящейся радостью, не гаснущей в светлых глазах собеседника. Лес, через который тянется дорога, заканчивается как-то внезапно, и Лэнцюань — город, над которым изящными очертаниями черных крыш поднимается усадьба клана Тао, давшая городу и начало, и название, — открывается перед ними, как рисунок на блюде. Сегодня холодно, и над домами бледной дымкой висит зябкий туман. Люди на улицах охотно расступаются, пропускают небольшую кавалькаду. Кажется, наследника Тао здесь любят: улыбаются, уважительно кланяются, зазывают в многочисленные трактиры и винные лавки, а тот отшучивается, отмахивается и обещает непременно заглянуть позже. Широкая улица поворачивает направо, потом налево — и упирается в ворота усадьбы, где гостей встречают слуги, готовые принять лошадей и проводить к гостевому павильону, уже обустроенному и даже натопленному по случаю холодной погоды. Сунлинь прощается с Шэнли и его людьми у лестницы, ведущей на обметенную от снега террасу. — Семья Тао будет рада, если Второй господин Вэнь сочтет возможным разделить с нами скромную вечернюю трапезу. — Это радость и удовольствие для меня, молодой господин Тао. К сожалению, на этот раз его никто никуда в одиночку не отпустит: Вэнь Ян честно признался, что Глава перед отъездом напомнил всем — и, в особенности, ему самому как родичу и как старшему отряда — о необходимости блюсти безопасность Второго господина. А Вэнь Чжулю подтвердил. Чему же тут удивляться. Глава еще не наигрался. Как ни странно, эта мысль не вызывает даже обычного раздражения. Ужин проходит чинно, как и полагается в присутствии важного гостя, разве что Шэнли не может отделаться от ощущения, что сдержанные, беспредельно учтивые Тао, не отвлекаясь от разговоров о иноземных магических традициях и способах достичь бессмертия, украдкой перешучиваются, как ученики на занятиях у строгого учителя. Наконец ужин заканчивается; глава Тао, посетовав на преклонность своих лет и напомнив наследнику хорошенько позаботиться о гостях, покидает залу. — Не желает ли уважаемый господин Вэнь, — Сунлинь приглашающе поводит рукавом в сторону выхода в сад, — отдохнуть с дороги? Шэнли даже засомневался, стоит ли соглашаться: очень уж весело блестят у того глаза. Но отдохнуть действительно хочется, а в то, что над гостями учинят какую-то злую шутку, все же не верится. — С удовольствием, молодой господин Тао. — ...Если бы Второй господин Вэнь позволил, — негромко и мягко проговаривает девушка с мелкими красными цветами сливы-мэй в высокой прическе; цветы, разумеется, из шелка и жемчуга, но кажутся живыми, так велико искусство мастера, — ничтожная была бы счастлива показать те незамысловатые танцы, которым выучилась в детстве. И подливает ему вина в опустевшую едва наполовину чарку. — Сестрица Сюань, — так же негромко поет другая девушка, придвигая к Шэнли блюдо с обжаренным в меду и орехах корнем лотоса, — не говори глупостей, лучшее, что ты могла бы станцевать — это “Отряд генерала Чу”. Ты одна будешь топать за девятерых. — А сестрице Шусян, — та нежно улыбается сопернице, — и топать не надо. Пол под тобой и так провалится. — Я уверен, вы обе подобны бабочкам в императорском саду, — Шэнли очень старается не смеяться: обижать девушек не хочется, вдобавок они действительно очень милые, и даже невинные колючки в их устах звучат как игра, не исполненная подлинного чувства. А Тао Сунлинь сидит напротив и, глядя на все эти маневры вокруг гостя, только весело щурится, словно одобряет это откровенное кокетство. Нет, если бы не то, что они расположились в одном из малых павильонов Лэнцюань Тао, Шэнли бы счел подобное обычной попыткой заранее расположить к себе посланцев грозного ордена: вино, танцовщицы, музыка… Но сейчас он не может отделаться от мысли, что его просто о чем-то забыли или не успели предупредить. А должны были? Как вообще получилось, что он смотрит на дом Тао как на союзников? Дружба с наследником клана — вовсе не повод доверять всем остальным, и скорее всего глава Тао ведет какие-то свои, сложно различимые из Цишань Вэнь игры, в которых сам Шэнли — лишь камень на доске. Впрочем, почему бы и не побыть камнем? Стать игроком надо еще суметь. Учтивый хозяин тем временем провозглашает тост за радость встречи, что греет и под зимним ветром, осушает серебряную чарку до дна, и гостю ничего не остается, как последовать доброму примеру. Взлетают тонкие ткани, словно под порывами ветра; длинные рукава метут пол. Сестрица Сюань, немыслимо изогнувшись — так, что едва не касается пола подвесками шпилек, — по плавной дуге вскидывает вверх серебристо-серый веер, и прикрепленная к нему широкая лента цвета густых летних сумерек — лилово-серо-синяя, — на мгновение описывает над девушкой полукруг, чтобы в следующий миг стечь по обнаженной руке, по собравшемуся у плеча рукаву и наискось по груди, туго затянутой в плотный расшитый шелк. Тени ложатся на переплетение дверных планок, дробятся, множатся, словно за спиной танцовщицы — с полдюжины отражений, неверных, как речная вода. Где-то там, за закрытыми створками, пляску теней наблюдают люди из отряда Второго господина, недвусмысленно выставленные из личных покоев и вынужденные нести стражу в коридоре и на террасе. Мелодично мурлыкает пипа в руках сестрицы Шусян. Танец не просто красив — он завораживает, и Шэнли невольно вздрагивает, ощутив деликатное прикосновение к своему рукаву. А обнаружив рядом юношу в свободном ханьфу, покроем очень похожем на его собственное, лишь вопросительно поднимает брови: от необдуманно резких движений его тело отучилось уже очень давно, там более, что и опасности никакой нет. Лишь отмечает, что тот подошел и встал так, чтобы не отбросить тень ни на одну из дверей. — Молодой господин прислал меня спросить, — юноша опускается на пол рядом с креслом и кладет Шэнли на ладонь что-то маленькое, невесомое, желтовато-белое: сухой цветок акации, — желает ли господин Вэнь разделить с ним радость любования падающим снегом в лунном свете или предпочтет остаться у себя. Посланец почти шепчет, так что голос, едва достигая ушей, сразу же теряется в звоне струн. — Я бы с радостью… — вздыхает Шэнли, искренне надеясь, что он понял все верно, и бросает взгляд на плотно закрытые двери, которые, тем не менее, в любой момент могут распахнуться. Брать же с собой сопровождение и всю дорогу держаться, как на минувшем ужине… едва ли ему сейчас доступно столь высокое искусство издевательств над самим собой. Юноша — кажется, он все-таки младше Шэнли… или нет? не понять, — понимающе улыбается. — Молодой господин знает о ваших затруднениях, он прислал меня позаботиться о них. Прошу уважаемого господина довериться мне. Судя по тому, что девушки продолжают играть и танцевать, как ни в чем не бывало, спланировано всё заранее; Шэнли кивает и бросает сухой цветок на угли стоящей тут же жаровни. — Тогда, — юноша приглашающе поводит рукавом, — прошу уважаемого господина Вэнь следовать за мной. Оказывается, стена с огромной, от пола до потолка росписью по шелку — окутанные утренним туманом сосны над лесным озером, — сдвигается в сторону, открывая узкий, только протиснуться, проход в какой-то темный коридор. — Лестница начинается сразу за порогом, — напутствует Шэнли посланец. — Будьте осторожны, уважаемый господин. Я же останусь здесь, чтобы ни у кого не возникло соблазна проверить, чем вы заняты. Первый порыв — отказаться. Превосходный способ помочь неприятному гостю исчезнуть бесследно. Но если он не может доверять Сунлиню... не значит ли это, что уже поздно быть хоть камнем на доске, хоть игроком? “Не бойся, — подсказывает память чужим голосом. — Не медли”. Шэнли лишь надеется, что со стороны этот миг мучительного колебания не был заметен. Наверху звенит мелодичный женский смех, звенят струны пипы; здесь почти тихо, и дыхание клочками морозного тумана срывается с губ. Но вот наконец — шелест шагов по крутым ступеням, темный силуэт на самой границе круга света от фонаря. — Молодой господин Тао, — с отточенной учтивостью склоняет тот голову, приветственно смыкая руки в замок, и Тао Сунлинь проглатывает всё, что хотел сказать. Лишь кивает и поворачивается, указывая путь. — Идем. Гневная горечь стоит под горлом, но мысли, как ни странно, не туманит. И за недолгую дорогу успевает остыть до терпкой жалости, которую, впрочем, все равно придется скрыть, потому что не хватало еще обидеть. Подземный ход выводит их в бамбуковую рощу недалеко от семейства из нескольких платанов, и на этот раз Сунлинь, погасив фонарь, ведет гостя нехожеными тропами: вдоль стены, потом берегом ручья, пока перед ними не появляется терраса личных покоев. Не горит ни одного светильника, дом с наполовину отодвинутой створкой двери кажется жертвой грабителей. Две смутные, неразличимые в ночной темноте тени исчезают внутри, и створка бесшумно задвигается на место. — Сегодня холодно, — Сунлинь зажигает свечи, выливает на угли в жаровне толику горючего масла, подносит лучину. — Грейся. Я рад тебя видеть. Гость молча кивает, подносит ладони к огню, и что-то странное происходит у него с лицом: черты словно бы слегка плывут. Как у наваждения. Наваждение некоторое время смотрит на пляску языков пламени, потом поднимает взгляд на хозяина дома и скупо улыбается: — Я тоже. Прости. Я совсем не то хотел сказать. — Что у тебя происходит? — Сунлинь ставит на решетку жаровни чайник. — Я слышал какой-то бред. — Бред и происходит, — гость говорит тяжело, словно через силу; Сунлинь ждет продолжения, смотрит на безупречно ровную осанку и наконец не выдерживает. — Мне сказали, — он берет друга за рукав, почти насильно тащит к мягким сиденьям, устроенным возле чайного стола, — что тебе пришлось убить монаха. — Это правда. Дождавшись, пока тот устроится, Сунлинь опускает руки ему на плечи и тихо вздыхает. — У вас там что, Вэнь Жохань все-таки сошел с ума? — Он старается говорить мягко — тот же всё на свой счет примет и не подумает, что сам в этом счете просто еще одна запись. Киноварная, широкой кистью. — И к слову… куда смотрят твои люди, у тебя же спина костяная совершенно. Как ты ходишь-то до сих пор? Это некрасиво, неучтиво, слишком напрямую — и на все это Тао Сунлинь плевать сейчас хотел с самой высокой башни Лэнцюань, потому что плечи под его пальцами каменеют, а потом чуть расслабляются, и вот эту вот мгновенную ознобную судорогу уж точно ни с чем не спутать. — То ли я слишком недалек, чтобы пронзить взглядом сложное плетение планов Главы Вэнь, — он обстоятельно разминает Шэнли мышцы, сожалея, что не учился в свое время делать это с участием ци, — то ли это пока не вполне планы, а разбрасывание зерна по ветру. Впрочем, Цишань Вэнь может позволить себе поссориться с обителью. И с соседями. — И со всем миром, — глухо добавляет Шэнли, но этот чуть надтреснутый голос для Сунлиня звучит куда лучше недавней фарфоровой подделки. — Ты никогда не расспрашивал меня, что мы делаем, а я никогда не пытался ничего узнать у тебя. — Под его руками понемногу поддаются плечи и спина; дыхание становится все более размеренным и при этом не таким ровным, как было, теперь слышно — где больно, где тяжело, а где надо пройтись еще несколько раз. — Но теперь мне надо знать, что ты для себя решил. — А длинные мышцы все равно похожи на заскорузлые канаты. — Положи локти на стол. Шэнли послушно подается вперед, кладя на пустую столешницу скрещенные руки; немного подумав, опускает на них голову. — Я знаю, что я решил. Но пока не знаю, что буду делать, — предупреждает он. — Брат настоятельно хочет видеть меня в этой игре. Отказаться я не могу, могу попробовать выиграть. В семье есть те, кто недоволен стратегией Вэнь Жоханя. Они едва ли осмелятся выступить против него открыто, но поддержат меня, если с Главой что-то случится. — У него три сына, — напоминает Сунлинь, когда пауза затягивается больше разумного. — Они мне не ровня, — глухо, но спокойно отзывается Шэнли. — Молоды. И никто из его детей не унаследовал его силы. Сюй-эр почтительный сын, он усерден и обстоятелен, но его решения неплохи только после длительных раздумий. Поменяй ему внезапно мишень — и он если не выронит стрелу, то промахнется. Жун-эр слишком слаб духом и может испугаться усов цикады. Чао-эр… не думаю, что он вообще сможет сформировать киноварное зерно. Я знаю, что Вэнь Чжулю много времени проводит в Цишань возле Чао, пытаясь укрепить его средоточие ци, но даже если у них что-то получится — ему придется пребывать рядом с Чао неотлучно. Жалкая участь для Главы ордена. — Вэнь Чжулю умеет работать с киноварным зерном? — Сунлинь оставляет в покое спину и переходит к шее. — Не всякий лекарь на это способен. — Умеет. Он вообще талантлив как целитель… был бы, если бы брату не вздумалось ковать из него клинок, — в голосе Шэнли проступает досада. — И там какая-то странная история с его то ли первой, то ли приемной семьей. Мутная такая. — Да уж. — Сунлинь тихо смеется; больше от облегчения, впрочем. Так-то в истории семьи Цзоу нет ничего веселого, но излагать ее — точнее, то немногое, что он тогда почерпнул из разговора, — лучше все-таки не сейчас. — Могу я помочь? — Ты уже, — тоже вполголоса хмыкает вполне настоящий, живой, похожий на себя Шэнли. — Но я не отказался бы от совета. — Непременно, — обещает он. — А пока сними заколку. Я хотел бы все-таки закончить и заняться чаем. Вода в чайнике, судя по струйке пара, тянущейся из “пасти дракона”, вот-вот закипит. И времени — предостаточно, благослови Небо сестрицу Вейфэн и обеих тетушек! Жесткие пальцы распутывают узел ленты, небрежно ворошат рассыпавшиеся волосы и когтями впиваются в затылок. Каждое прикосновение уносит малую часть той тяжести, которую он, оказывается, уже и не замечал — до тех пор, пока Сунлинь не взялся размять ему шею и плечи. Вкрадчивое тепло поднимается откуда-то изнутри, навстречу бережным и безжалостным прикосновениям, и Шэнли себя чувствует весь целиком как отмороженная на зимнем ветру и потом погруженная в теплую воду рука: жалят напоследок ледяные иглы, запоздалый мелкий озноб сотрясает тело. И ничего так не хочется, как остановить время. Даже от чая бы отказался, лишь бы сохранить подаренное тепло. Но, разумеется, все это пустые мечты. И приходится одергивать безобразно размякшее тело, заставлять себя встряхнуться, собраться обратно, как воск в форму. Принять протянутую пиалу, от которой пахнет любимыми “серебряными иглами”. — Расскажи все же, что у вас случилось, — просит Сунлинь, уже устроившись напротив. — Он нашел одного из Дин, — послушно начинает Шэнли; тот ясный холодный день у павильона Высокого солнца, вспоминается не чередой событий, а разноцветными кусочками, словно кто-то старательно искромсал картину ножом. — Дин Цао. Монаха из обители на горе Хуашань. Вдох — медленно. Выдох. — И представил так, что, раз Дин нарушили свое слово мне, а я оказался виноват перед братом, то брат за мой промах меня милостиво прощает и дарит право отомстить своими руками. А если я откажусь… Чай в обрамлении фарфорового ободка идет крупной рябью. Странно. Тогда, в Цишань — бровью не двинул. Вэнь Ян потом подтвердил. А сейчас… Шэнли быстро допивает, ставит пиалу на стол и сцепляет пальцы в замок на краю столешницы. — Старший брат заверил, что очень высоко ценит мое слово, и вознамерился применить линчи. Оказывается, глаза у Сунлиня могут быть не только цвета морской воды над отмелью: наследник Тао смотрит с той же приветливостью, с какой, наверное, гроза примеривается к какому-нибудь утесу, и на мгновение Шэнли под этим темным взглядом становится не по себе. — Сунлинь? — Прости, — грозовую тучу прорезают рассеянные солнечные лучи, — я не знал, что все настолько скверно. — Теперь знаешь, — забывшись, Шэнли тянется за вновь наполненной пиалой и, запоздало сообразив, быстро ставит фарфоровую скорлупку с чаем перед собой. — Я не мог этого допустить. И ведь вроде смотрел в глаза, опасаясь пропустить миг, когда ответный взгляд нальется холодом, но все равно не заметил начала движения — Сунлинь подается вперед, аккуратно отставляет в сторону свою пиалу и молча накрывает его судорожно сцепленные пальцы теплой ладонью. — Дин Цао… сказал, — договорить, дорассказать, а потом можно и чая, — что я трачу слишком много страстей впустую. Что смерть всегда исходит из человеческого сердца, и ни он, ни я не властны над ней, не стоит обманываться. Что она — такое же мгновение, как и молния, а все, что мы о ней думаем и говорим — пустой шум. И что, единожды решив, нельзя ни медлить, ни бояться. Это он не о себе. Это обо мне. Сунлинь смотрит — все так же тяжело и внимательно, но сейчас Шэнли не обманывается этой грозовой синевой, — а потом встает и отходит к полкам, занятым, как обычно, сотней разнообразных мелочей. Из-за аккуратной пирамидки бамбуковых свитков достает вытянутую глиняную бутылочку. — Торговцы из Да Ли привезли одну диковинку, крепкое финиковое вино. Будешь? — Еще бы. Пряный напиток приятно обжигает горло, растекается по жилам, и Шэнли улыбается почти без усилия. — Да Ли? Это на западе? Я бы хотел посмотреть, чем еще они торгуют. Съездишь со мной? — Сходишь, — поправляет его гостеприимный хозяин. — Сходим. Непременно. Из покоев господина, если верить ночной страже, до самого рассвета доносились то отголоски весенней радости, то музыка и смех, и отчасти Вэнь Чжулю понятно сожаление, с каким парни вздыхают о невозможности последовать доброму примеру. Нет, ладья, исполненная цветов и птиц, подходила, зазывно покачивая бортами, и к их причалу, но старик Вэнь Ян высказался на этот счет совершенно определенно, и девушек с большой неохотой спровадили. Первые солнечные лучи уже ложатся на черепицу самых высоких башен, когда створки расходятся, и Второй господин — бледный, слегка хмельной и одетый с великой небрежностью — идет проводить веселых красавиц до ступеней, ведущих с террасы. Нежно заверив девушек, что уже начинает по ним скучать, и получив в ответ ворох игривых обещаний, Вэнь Шэнли поворачивается к свите. — Женьшеневого чая. И воды согреть. — Да, господин, — улыбается Вэнь Ялинь и спешно уносится доставать, выполнять и распоряжаться. — Господин? На взгляд Вэнь Чжулю более всего тому сейчас был бы к лицу долгий здоровый сон, который — что особенно важно после подобной ночи! — уравновесит потоки ци, но если уж Вэнь Ялинь из семьи потомственных лекарей и Вэнь Ян молчат, то, наверное, и скромному телохранителю не следует лезть со своим мнением. — Я обещал им вечернюю прогулку по городу, но сначала хотел бы осмотреться сам, без помех, — объясняет Второй господин, поднимаясь по ступеням и направляясь к себе. Вэнь Чжулю ловит в его лице оттенок теплой, ни к кому не обращенной улыбки, и теряется, не зная, что и думать. Должно быть, девушкам из Лэнцюань Тао известны какие-то особые секреты: даже в купальнях Сянфэня Второй господин не казался настолько спокойным и, несмотря на недостаток сна, отдохнувшим. В торговые ряды они, тем не менее, выбираются ближе к полудню, сразу попадая в пеструю толчею покупателей, продавцов, разносчиков и праздных гуляк, к коим можно на этот раз отнести и их самих. Отовсюду несутся призывы к благородным господам купить то и это, и господа действительно время от времени останавливаются, прицениваются, а потом неспешно продолжают путь, пока не сворачивают в царство ароматов и трав. Тут сидят странствующие лекари и торговцы благовониями, держат свои лавки почтенные целители, у которых можно не только получить полный осмотр, но и сразу же прикупить какую-нибудь микстуру. Пестреют палатки знахарей с пучками лекарственных трав и кореньев в коробах, коробках и бумажных свертках. — Благородный господин, — кидается едва ли не под ноги Вэнь Шэнли мальчишка-разносчик с подносом на широком ремне, — не вы ли тот прекрасный, как Небо, господин, что гостит в доме господ Тао? — Будем считать, что я, — с настороженным недоумением в голосе подтверждает тот, явно удивленный сравнением. — А правду говорят… Мальчишку прерывает широкая ладонь, упавшая ему на плечо: какой-то деревенский знахарь попросту отодвинул надоеду с дороги. — Уважаемый господин, — доверительно говорит он, — у меня есть отличный настой лимонника на черном меду, берите, не пожалеете! Или, вот, еще сычуаньский зимний червяк, никому не уступал, берег, все хотел подороже отдать, но вам продам. Совсем немного, всего пять пилюль, но больше-то и не надо, одной на всю ночь хватает и на день остается! Берете? — Уйди, деревенщина, со своим дерьмом, собранным на мушиных приисках! — вклинивается в разговор другой торговец, пользуясь некоторым ошеломлением возможного покупателя; этот, к слову, вышел из собственной лавки, и платье у него местное. — Твоими притирками только коз травить! Господин, зайдите ко мне, мне только позавчера с севера привезли отменные составы: есть и порошок из вываренной в крепком вине оленьей силы, и тигриный настой, и “корень господина Хэ” этого года. Прошу вас! Взять себя за рукав Вэнь Шэнли все-таки не позволяет, но, по всему видно, вопрос вертится у него на кончике языка, потому что торговец, понимающе хмыкнув, кивает, понижая голос — что, впрочем, на этой шумной улице разом и излишне, и бессмысленно. — Так это… — Он покашливает, словно от смущения; странно, при его-то ремесле. — Уважаемый господин, говорят, затейник. Уж если с полдюжины девушек из дома Тао обещали непременно вернуться к господину после часа тушения огней, так значит, женской заботой господин никак не обделен, но все ж таки… полдюжины… Может, взглянете на корень? Возьмете много — вполовину цену скину, себе в убыток! Потом будет что рассказать. Вэнь Чжулю смотрит на господина, на лице которого одновременно с красными пятнами на скулах медленно, но верно проступает понимание, и еле сдерживает недостойный смех. Судя по тому, как закаменел Вэнь Ян и кусает губы Вэнь Ялинь, не у него одного такая беда, а тяжелее всех приходится, собственно, господину, которому надо все-таки что-то ответить всем этим почтительным торговцам: те, не дождавшись ответа, принимаются снова расхваливать свой товар, но теперь наперебой, перекрикивая друг друга. И подтягиваются все новые и новые. — Благодарю, мне не требуется, — Вэнь Шэнли, кое-как справившись с собой, отстраняет с дороги пару особенно настырных знахарей, которые при этом успевают еще и друг с другом переругиваться. Его, разумеется, никто не слышит. — Прочь с дороги, — более низко и раскатисто рыкает Вэнь Ян; это производит эффект вспыхнувшего артефакта — прилипалы отшатываются и притихают. А Второй господин, проходя мимо, даже не сердится, несмотря на краску, заливающую шею и скулы; ему смешно. За спиной пенной волной поднимается гул вдохновенных пересудов. По возвращению Вэнь Шэнли ждет приглашение от молодого господина Тао на партию в вэйцы; то, что второй господин Вэнь играет лишь немногим лучше новичка, которому только что наскоро объяснили правила, предупреждать заранее, пожалуй, излишне. Пусть будет неожиданность. — Он сдержал слово? — кстати, и Сунлинь ставит камень на доску так, словно вэйцы — последнее, что занимает его мысли. Впрочем, то, что речь идет о бессменном телохранителе, который сейчас издали наблюдает за ними, само по себе говорит не в пользу увлеченности игрой. — Да, — Шэнли играет белыми, и, хотя это чистой воды обман чувств, ему кажется, что фишки из отполированного снежного агата холоднее и легче, чем такие же, но из черного, угольного. — И ни о чем не спросил. Хотя Вэнь Чжулю наверняка не отказался бы узнать наверняка, с чего это наследник Тао встал на сторону одного из Вэнь. — У меня есть одно предположение, — Сунлинь усмехается поверх поднятой к губам пиалы с чаем. — Молва донесла до Лэнцюань вести о неисчислимых достоинствах второго господина Вэнь, и наследник Тао, будучи юношей неосмотрительным и впечатлительным, никак не мог противостоять очарованию легенды. Особенно — столкнувшись с этой легендой вживую. Шэнли отводит глаза и прикусывает губу, чтобы не расхохотаться. А Сунлинь с величайшим терпением ждет, пока противник насладится вкусом зимнего чая и все-таки сделает свой ход, и от этого проглоченный смех вскипает где-то в горле, вырываясь неровным дыханием и туманя зрение. — Тао Сунлинь! — негромко и укоризненно взывает к его совести Шэнли, кое-как отдышавшись. — Подобает ли… — он чрезвычайно вежливо улыбается, — уважаемому молодому господину подвергать гостя таким испытаниям? — Прошу простить недостойного, — слегка кланяется тот; наполняет заново пиалы и подает, поднимая на уровень глаз. Шэнли чуть не уронил эту фарфоровую сколупку. Они сидят в Яшмовой беседке — хрупком на вид каменном сооружении, крошечном до нереальности, целиком поместившемся на горбатой спине изогнутого над ручьем мостика. Надо признать, место для игры Сунлинь выбрал с умом: устроиться третьему тут просто негде, места в беседке — ровно на двоих, и еще доска для вэйцы поместится. Поэтому и слугам, и телохранителям приходится коротать время поодаль, довольствуясь теми обрывками фраз, которые удается расслышать за плеском воды, играющей на искусственных водопадах. Шэнли, не глядя, ставит свой камень. — Быть может, в следующий раз молодой господин Тао удостоит своего гостя чести услышать голос его сяо? По крайней мере, флейту-сяо в расшитом чехле на той полке он помнит. — С радостью, — улыбается Сунлинь, делая свой ход. — Если второго господина Вэнь не смущает неизбежный изъян исполнения. — Изъян? — удивленно приподнимает брови Шэнли. — Это возможно? — Разумеется, уважаемый господин. Мне тяжело в этом признаться, но я вообще не умею играть на флейте. — В таком случае, — Шэнли ставит очередной камень и позволяет себе вежливую усмешку, — это будет не особенно отличаться от моего искусства игры в вэйцы. Не могу отказать себе в столь изысканном удовольствии. — Ты действительно не играешь на флейте? — спрашивает Шэнли, не открывая глаз. Он лежит навзничь на расстеленной циновке, не мешая Сунлиню обстоятельно разминать ему мышцы головы и шеи, и, судя по чуть более медленной речи, почти дремлет. — Действительно. — Сунлинь помещает пальцы под челюсть и затылок своей добровольной жертвы, несколько раз оглаживает, примеряясь, и плавно тянет. — Я бы взял еще греющий бальзам, но твой же унюхает. Правда, один раз он уже никого не выдал. — Не стоит давать ему второй шанс, — помолчав, отзывается Шэнли. — Он приставлен ко мне следить, и я не возьмусь угадать, когда и почему он сочтет, что я умышляю против Главы. Чья же тогда флейта? У Шэнли спокойное ровное дыхание; время от времени, когда приходит время прижимать точки на висках или под челюстью, оно чуть сбивается, но остается все таким же глубоким. Ничего общего с тем, что было еще совсем недавно. — Это сяо сестры. Она пыталась меня научить, не преуспела — как и все прочие учителя, — и, уезжая, оставила ее здесь. Попросила беречь. — А почему с собой не забрала? — Шэнли все же приоткрывает глаза, хотя вопрос, это чувствуется, вызван скорее мимолетным любопытством, чем подлинным интересом. — Сказала, что я слишком нравлюсь этой флейте и потому она не хочет, чтобы та тосковала. И теперь, — Сунлинь запускает пальцы в распущенные волосы, нащупывая нужные точки на затылке и у основания шеи, — я иногда ее вынимаю, протираю, просто держу в руках. Кладу на стол, если собираюсь писать сестре. Но не играю, потому что такого кошмара не заслужил ни один инструмент. Он переходит на плавные круговые движения, от которых — он знает по себе, — всегда клонит в сон; и, действительно, ресницы у лежащего почти сразу смыкаются. — Жаль, — после недолгого молчания все-таки говорит тот. Сунлиню вчуже любопытно: это Шэнли еще ему или уже кому-то во сне? И не узнать. Не трясти же теперь. — Сам отнесу, — Вэнь Чжулю забирает два тяжелых кувшина с вином у мальчишки из местных, который как замер в трех шагах от дверей в личные покои второго господина Вэнь, так и не может заставить себя шагнуть вперед. Оно и к лучшему. Надо же проверить. Мало ли что кому слышно. Створка плавно отходит в сторону, тут же возвращаясь на место за его спиной, и Вэнь Чжулю входит, словно бы ненароком заглядывая за расписные ширмы. — Что такое? — Второй господин на постели — в спущенном с плеч нижнем халате, с растрепавшейся прической — приподнимается на локте. Полураздетые девицы — одна под боком, вторая в изножье — напоказ смущаются, не столько прикрываясь, сколько подчеркивая свои несомненные прелести. — Ничтожный просит пощады за то, что невольно прервал отдых, — Вэнь Чжулю ставит кувшины возле ширмы; по крайней мере, это действительно Вэнь Шэнли, почти трезвый и ничем не одурманенный. А не морок с тенями. В сущности, увиденного достаточно, можно уходить. — Слуги принесли вина, но опасались зайти. Я взял на себя смелость... — Ты правильно поступил. — Хорошего отдыха, господин. — ...Не знал, что ты лекарь. Они пьют чай; точнее, чай пьет Шэнли, которому сейчас легко и тепло настолько, что он опасается взлететь безо всякого меча, опираясь лишь на фарфоровый ободок пиалы. А Сунлинь притащил к чайному столику охапку бумажных свитков и шуршит ими, что-то ищет. — А я и не лекарь, — он поднимает голову от какого-то трактата — отсюда видна только россыпь мелких летящих иероглифов, и глаз кому-то было не жаль! — я только и умею, что мышцы разминать и раны перевязывать. Меня тетя Хуань и дядя Чжанлин учили, попробовал бы я не научиться! — Значит, это им я должен поклон и благодарственный дар? Никогда не думал, что свобода просто улыбаться, когда того хочется, так драгоценна. И что может быть так тепло лишь оттого, что тебя разобрали, кажется, по волокнам, потом собрали обратно, а впереди еще добрых полночи. И тысяча идей о том, как распорядиться подобным богатством. — Взгляни, — Сунлинь передает полуразвернутый свиток. Это кусочек карты. Шэнли смотрит, пытаясь сопоставить очертания этих земель с известными ему, потом соображает прочитать подпись. — Северные пустоши? Зачем тебе? — Не пустоши, — поправляет его Сунлинь. — Леса за ними. Дядя Чжанлин мало рассказывает, но даже того, о чем он упоминает… там есть, на что посмотреть. — И… что? — Как — что? — тот сначала удивляется, а потом смеется. — Поедешь со мной? Шэнли смотрит на него, пытаясь уложить в голове услышанное, а потом терпкий, как финиковое вино, смысл этих слов не хуже хмеля обжигает горло и грудь изнутри. — Непременно. Вэнь Шэнли возвращается в Цишань Вэнь под самый Новый год, обо всем договорившись — и явно, и тайно. — Пусть берет с собой кого хочет, — улыбка у Сунлиня веселая и такая холодная, что на месте Старшего брата Шэнли трижды подумал бы, стоит ли пользоваться щедрым гостеприимством младшего ордена. — Встретим честь по чести. — Мне приехать? — Едва ли это будешь решать ты. — Ты прав. Пять дней пути по зимним проселкам, Львиные ворота, мощенная белым камнем дорога в обход жилого квартала, широкая лестница, ведущая к главной башне Цишань Вэнь. Может быть и стоило бы сначала заехать к себе, переодеться с дороги, но не хочется давать повод упрекнуть в пренебрежении и нерасторопности. Ступени чуть хрустят под подошвами тонкой наледью; с тем же ощутимым, но беззвучным ледяным шелестом внутри сходятся створки и обмерзают на них затворы, скрывая всё, чему не место сейчас в Цишань Вэнь. В кабинете Главы ордена должно быть тепло: ставни плотно закрыты, над жаровнями висит призрачная вуаль горячего воздуха — но все равно зябко, разве что сквозняков нет. Самый снежный месяц зимы. — Доброго вечера старшему брату. Вэнь Жохань поворачивается к нему от окна и в одно мгновение оказывается рядом; под гневным жаром этого взгляда должна плавиться бронза и вспыхивать дерево, но Шэнли не позволяет себе ни отшатнуться, ни сбить чужие руки с ворота дорожного платья. Дурное настроение? Кто-то о чем-то донес? Что-то случилось? Он медленно, ровно дышит, не рискуя поднять взгляд и ожидая хоть какого-то объяснения; так же внезапно пальцы исчезают с ворота и впиваются в горло. — Собачье семя Дин нашло приют у Не. Ты знал? “Нет. Не знал,”— молчит Шэнли. Ответить нечем, да никто и не ждет от него ответа. — Сучий выкормыш Чинлун имеет наглость смеяться мне в глаза, говорить о свободной воле. Требовать — от меня требовать! — не лезть не в свое дело и заниматься своими людьми. Ты слышишь?! “Слышу”. — Еще и горшечники эти… — Вэнь Жохань сильнее сжимает пальцы, а потом резко встряхивает кистью — Шэнли спиной влетает в стену и на мгновение захлебывается затопившей сознание темнотой. — Ты понимаешь, о чем я говорю? — все те же руки подхватывают его с пола, не дав даже упасть. — Да… старший брат, — дыхание тяжело просачивается в глотку, словно воздух заморожен и от него приходится откусывать. — Понимаю. Я виноват. Осторожно, не давая лишнего повода для гнева, опуститься на колени. Вчуже удивиться, что отчего-то нет страха — только мертвая, как зимняя черная вода, усталость. Склонить голову. — Не хочу тебя отпускать, — вполголоса признается Сунлинь в его памяти; ночь выдалась снежной, и белые хлопья кружат вокруг большого уличного фонаря, как мотыльки. — Не спрашивай, почему. Причуда гадателя. — Ты же мне никогда не гадал. — И не стану. Первый обжигающий удар падает наискось через спину. Боль, на миг ослепив, швыряет вперед, и всей выдержки едва хватает, чтобы не поддаться, не опереться руками о прохладные доски пола. Второй удар. Третий. К аромату благовоний примешивается запах паленой шерсти и жженой плоти. Янъин, одна из тайных техник Ордена; Шэнли никогда не думал, что доведется испытать ее на себе. Он не считает удары, больше занятый твердым намерением не упасть под ними, и неимоверно удивляется, когда из пелены боли выплывает полоса хлыста — еще дымящаяся, но уже не раскаленная — и отдаляется, ложится на край стола. — Вставай, А-Ши, — произносит где-то над ухом брат, поднимая под локоть. — Ты действительно виноват. Но это в прошлом. Расскажи, как ты съездил. Вэнь Жохань садится за стол. Ждет, не мешая собраться с мыслями. Пол где-то неимоверно далеко и как будто в легкой дымке, но вроде бы не пытается вывернуться из-под ног. Впору порадоваться хотя бы этому. — Да, старший брат. Тао готовы перейти под нашу руку. Только просят Главу ордена о возможности выказать свое уважение и провести церемонию в Лэнцюань Тао. — Ты действительно хорошо поработал, А-Ши! — улыбается тот. Встает, снимает со спинки кресла теплый плащ с меховой отделкой, сам накидывает его на плечи младшего. — Благодарю тебя. Отдохни. Плащ на исполосованную рваными ожогами спину ложится воплощенным пламенем; Шэнли едва удается расслышать: — Я навещу тебя завтра. Да, — вспоминает Вэнь Жохань, уже подхватив его под локоть, чтобы проводить к двери, — у этих Тао ведь один наследник? — Да. — Очень хорошо. Мне пока недосуг разбираться с церемонией, так что мы до времени пригласим его к нам. Пусть осматривается, осваивается. Я распоряжусь. Доброй ночи, А-Ши. По лестнице Второй господин еще спускался сам, даже на приветствие попавшегося навстречу И Фо ответил. И в седло поднимался сам. До своего дома кое-как доехал, хотя, кажется, уже не заметил, как Вэнь Чжулю и Вэнь Ян, переглянувшись, пустили коней идти бок о бок с его лошадью — поймать, если что. А до своих покоев уже не дошел, только спешиться во дворе успел. И как шепотом ругался Вэнь Ялинь, очищая припекшиеся раны от налипших обгоревших клочков одежды, тоже не слышал… но это как раз и хорошо. — Вы двое, — Вэнь Ян как старший отряда кивает подпирающим двери парням, — остаетесь, остальные свободны. Очевидно, присутствия Вэнь Чжулю здесь тоже не требуется, тем более, что у него в Цишань есть еще одна обязанность, но являться к третьему молодому господину на ночь глядя — идея сомнительная, да и не хочется, если честно. — Я тоже останусь. Старик Ян меряет его настороженным взглядом, но, не найдя повода отослать, пожимает плечами. — Как хочешь. Приведи себя в порядок с дороги. Вэнь Чжулю кивает и уходит, слыша за спиной негромкое: — Что случилось, дядя Ян? За что Глава… — голос у мальчишки срывается, отчего злая усмешка сама собой кривит губы — хорошо еще, не видит никто. Ялинь пока слишком молод… тут он одергивает себя, вспомнив, что у них с мальчишкой всей разницы — три года с небольшим. Тот просто мало знает про достопочтенного и славного Главу ордена. А Вэнь Чжулю и рад бы знать поменьше, но низкий, с нотками искренней приязни голос время от времени оживает в памяти с тем намертво врезавшимся, неотменимым “ты сам обязался мне жизнью и честью”. И хуже всего, что это правда.