Время цикады

— Своевременность — неподражаемый талант бабушки Юньчже, — Не Чинлун раздраженно меряет шагами просторный, выстуженный до инея на стенах кабинет. — Раньше написать было нельзя! Жаждет видеть правнуков на Новый год, и не приехать же никак! Занята бабушка Юньчже! В ожидании, когда брат выплеснет излишек яда, Не Шуин перечитывает письмо. Длинное такое, с хороший свиток; на бамбуковой планке с шелковой тесьмой, с резными заглушками. — Старший все равно никуда не поедет, — пожимает плечами женщина, скользя взглядом по ровным рядам иероглифов с благопожеланиями, — у него первый слом. — Благодарю драгоценную старшую сестру за нежную заботу о моем бедном угасающем рассудке, сам бы я мог и упустить из виду столь незначительную подробность. Но хочу все же заверить дорогую сестру, что пока еще не выжил из ума. Тысячекратно прошу простить ничтожного, если его слова нанесли непоправимую утрату представлениям сестры о происходящем. Глава Не еще раз проходится от одного окна до другого так, словно вокруг не кабинет, а площадка для тренировок. Полы одежды и рукава взлетают, не успевая за стремительностью движений. — Не Чинлун, — чуть строже отзывается сестра, опустив свиток, — прекрати бегать и объясни, что тебя тревожит. — Вэнь. — Это не новость последние лет десять. Что-то более определенное? — После клана Дин он непременно постарается отомстить, — неохотно говорит брат, остановившись рядом и глядя в распахнутое окно на заснеженные крыши Цинхе Не. — Дурное время для поездок. Даже в обитель Белого нефрита к госпоже второй хранительнице архивов. — А что думает об этом наложница Юи? — А что она может думать, — Не Чинлун отмахивается небрежно, но сильно; будь мысли наложницы Юи чем-то осязаемым — лететь бы им в стену и дальше. — Зимой холодно, путешествовать трудно, дороги скверные, нужно больше теплой одежды… — Куда? — со смехом перебивает его Не Шуин. — Куда больше-то? У нее что, как у Госпожи Пчелы — сотня тел, и для каждого меховый плащ нужен? — Сама у нее спроси. — То есть возлюбленный брат намерен отправить меня присматривать за младшим молодым господином, — она даже не спрашивает, всё и так понятно. — Возлюбленный брат полагает меня хорошим пастухом? — Сестра Шуин… — Или я чем-то мешаю возлюбленному брату, оставаясь на Новый год в Цинхе Не? — Сестра Шуин! — Ладно же, высокочтимый Глава. Я это запомню. — Не сердись, сестра. Кому еще я могу его доверить? — Наложницу Юи в дорогу собирать будешь сам, — смягчается она. — Вместе со всеми ее плащами, сундуками и служанками. А ведь на самом деле зимние дороги — отличная штука, если никуда не торопиться. Ни грязи, ни пыли — только припорошенные снегом леса и поля, где лишнего прохожего встретить — редкая удача… от которой Не Шуин охотно бы отказалась. Особенно если удача такая, как сейчас: дюжина убийц и какие-то стрелки, прячущиеся в лесу. Она не любит убивать. По крайней мере, людей. И Шэгэ этого не любит. Но если противник настаивает… Багуа-дао с железным хрустом проламывает блок чужого меча и наискось перерубает ребра одному из нападающих, обратным движением вспарывая плечо другому. Быстрый взгляд назад: повозку наложницы Юи окружает сплошное черно-золотое марево защитной печати, ни войти, ни — что отрадно, потому что на здравость рассудка там надежды мало, — выйти. Слева один из своих, отвлекшись на противника, ловит спиной стрелу, и Не Шуин подныривает под чужой меч, чтобы оказаться поближе к раненому, прикрывая и не давая добить. Нападающие — то ли личные убийцы Вэнь, то ли наемники из малых кланов — действуют на удивление аккуратно: всем скопом не лезут, друг другу не мешают, крупных дыр в паутине их атак почти нет. Не Шуин рубит, ставит печати, уворачивается от стрел, танцует на льду, радуясь хорошей встряске и досадуя на всех этих людей, не нашедших другого случая бездарно потратить свои жизни. А может, и ее собственную. Разом падают двое — один с метательным ножом в горле, второму Шэгэ проломила грудь, — но и из своих на ногах уже только половина. Цена — вон там, под мерцанием защитной печати, и это не наложница Юи. Хотя Не Шуин и наложницу не отдала бы. Много чести вэньским шавкам. Слева воздух вздрагивает от стремительного движения, мутным росчерком всколыхнувшего сгущающиеся сумерки, и Не Шуин с холодком злого азарта понимает, что против этого противника может не устоять даже один на один. В следующий миг тяжелый дадао играючи перехватывает направленный ей в бок меч, справа поодаль вспыхивает знакомая уже темно-синяя печать, и Не Шуин смеется, точно зная, кто еще встретился им на этой дороге и не смог пройти мимо безобразия. — ...И какой же счастливый случай завел вас в эти края? Она не ошиблась. Молодой Тао заканчивает стягивать повязкой грудь одного из парней сопровождения — тому, к слову, пропущенная и застрявшая в легких стрела не особенно мешала драться, не зря она решила испытать новых союзников в деле, — и мальчишески улыбается, словно у него спросили, какого демона он делает на яблоне в чужом саду. — Глава дома уважаемый отец решил, что я засиделся в тепле и выгнал погулять. Поохотиться: все-таки твари не становятся менее голодными только оттого, что зима. Ну а я подумал, что раз все равно, куда ехать, можно добраться до архивов Белого нефрита, у меня давным-давно ворох мелких вопросов скопился. А вы, госпожа Не? — А я сопровождаю племянника к любящей прабабушке, — она криво усмехается и кивает в сторону повозки. Дверца которой как раз с тихим скрипом приоткрывается, и из темных недр, переполненных молитвами наложницы Юи к милостивой и милосердной Гуаньинь, выглядывает мальчишка лет шести. Непривычного для семейства Не изящного, даже хрупкого сложения, и встрепанный, как вороненок. — Можно выходить, Сяо Чжэн, — кивает ему Не Шуин. — Иди знакомиться. В город добраться они до темноты уже никак не успевали, пришлось — невзирая на всё огорчение наложницы Юи — встать лагерем в первом же подходящем перелеске. Разбили шатры, разожгли костры, распределили стражу. — А известно ли молодому господину Тао, — интересуется Не Шуин, складывая рядом с дровником вытащенное из бурелома бревно, — что глава Вэнь аж спать не может, так хочет, чтобы молодой господин погостил в Цишань Вэнь? Тао Сунлинь с размаха всаживает в комель топор, которым разделывает добычу на аккуратные чурбачки, и поворачивается к Не Шуин. — Вы уверены, госпожа Не? Он еще до начала работы успел скинуть и плащ, и верхнее платье, а все равно от него в стылом воздухе идет пар. И лоб блестит испариной: жарко. — Как можно быть в чем-то уверенным, когда имеешь дело с Вэнь, — она пожимает плечами, вкладывая в простое движение всю бездну своей неприязни. — Но я слышала, посыльных отправили дней пять назад, должны бы уже и добраться. Тао предсказуемо мрачнеет. — Тогда мне, быть может, не следует задерживаться. — Или, напротив, стоит поосновательнее задержаться, — добавляет Тао Чжанлин, тоже сгружая свое бревно в общую кучу. На ночевку хватит, даже с избытком. Ничего, достанется кому-нибудь другому. Не Шуин ждет, что молодой Тао начнет спорить, торопиться, но нет — несмотря на тревогу, появившуюся во взгляде, юноша только молча кивает, вытирает лицо рукавом и снова берется за топор. Разве что движения у него теперь более размашисты, и поленья из-под лезвия отлетают дальше. Тао берут на себя стражу середины ночи. — Посидим пока у огня, — улыбается старший на вопрос какой-то из служанок, отчего уважаемый гость не идет в шатер. — Если госпожа не против. Странное дело: знакомы всего ничего, но Не Шуин кажется, что Тао Чжанлина она знает по меньшей мере треть жизни, если не дольше. И можно не стараться соблюдать положенные формы вежливости, которые и так-то в ее исполнении слишком часто похожи на насмешку. — С чего бы, — хмыкает она, подкладывая в костер расколотый комель: он даст долгое и жаркое пламя, в самый раз для зимней ночи. — Если брат Тао не опасается застудить зад, сидя на этой промерзлой коряге. — С чего бы, — таким же тоном откликается тот. — Что же до тепла, то рискну предложить сестре вина из своих запасов. Фляжка с выбитым на боку рисунком бушующих волн переходит из рук в руки; Не Шуин делает глоток и с удовольствием выдыхает, ощущая, как хмельное тепло прокатывается по горлу и растекается по жилам. — ...Так и оказалось, что с бедной женщиной действительно поступили несправедливо, но, к сожалению, за однолапым драконом-куй гоняться пришлось все равно. Тао Чжанлин тянется за своим чаем — промочить горло после долгого рассказа, — и Не Шуин замечает у него за спиной странную тень, которой совершенно неоткуда было тут взяться. И мрачно хмурится, предвидя протесты и попытки торговаться. — Второй молодой господин Не, — окликает она племянника, и “тень”, вздрогнув, съеживается, словно пытаясь втянуться обратно под прикрытие широкой спины Тао, а потом нехотя подбирается поближе к костру. Свет неумолимо обрисовывает распущенные и уже растрепанные волосы, нежное личико с упрямо выставленным подбородком и сердито сжатыми губами, блестящие от близких слез большие темные глаза. — Чжэн-эр, — со всей доступной строгостью повторяет Не Шуин, — почему ты здесь, а не в шатре под одеялом? — Ну тётушка Шуин!.. — Не Хуайсан, — еще строже повторяет она: пусть племянник не думает, что две слезинки, готовые скатиться по пухлым щекам, как-то изменят ее решение. — Я хочу послушать, — жалобно и настойчиво отвечает мальчишка, кутаясь в стащенную у кого-то из служанок зимнюю накидку. — Ну почему нельзя? — Завтра долгий путь, тебе надо отдохнуть, тебе разве госпожа Юи не сказала? Тот неуступчиво поводит плечом. — Сказала. Тетушка Шуин, я в повозке посплю, а сейчас я… — он шмыгает носом, — не могу уснуть, мне страшно. И я хочу послушать. Она улыбается почти против воли: невинная хитрость была бы совсем хороша, если бы мальчик не срезался на последней фразе. Но упорство и стойкость следует поощрить. — Хорошо, — подумав, соглашается Не Шуин, — ты слушаешь одну историю, а потом идешь спать в шатер. — Одну историю? — Племянник вскидывает на нее хитрющий взгляд. — Тогда... тетя Шуин, расскажи про маму. — Я же тебе уже рассказывала, — теперь она хмурится совершенно искренне: подобные разговоры при чужих ушах не ведутся. Хотя… Не самые чужие уши. Был бы здесь Тао Цзинсун — тот еще и добавить мог бы чего-нибудь. — Я еще хочу, — и вот этот напряженный звон, от которого едва не срывается голос, куда достовернее недавней байки о невозможности уснуть. — Прошу тебя, тетя Шуин. — Хорошо, — со вздохом сдается она. — Как ее звали? — Цзоу Юньин, — с готовностью отвечает мальчишка, подаваясь вперед. — Она была странствующей заклинательницей. — Именно так. Не Шуин молчит, потягивая перезаварившийся чай и собираясь с мыслями. — Она была очень красивой, сильной, — как всегда от воспоминаний в груди начинает что-то тянуть, словно душа вспоминает про старую, не вполне зажившую рану, — и всегда очень искренней. Ругала ордена, говорила, что мы больше думаем о своем имени и кошельке, чем о простых людях. Много странствовала вместе со своим отцом, твоим дедом. Он был лекарем. Цзоу Хе его звали. — Он тоже был хорошим человеком, — Сяо Чжэн не спрашивает, но она все равно кивает. — Самым лучшим. Мы познакомились на состязаниях в Юньмэне. У них на северных границах случилось засилье нежити, мы еще специально потом ездили, разбирались, отчего так случилось… а тогда Юньмэн просто объявил состязания и назначил приз: старинный защитный амулет. На вид — простенькая поясная подвеска, резное серебро, но, говорят, ни один мертвец, даже очень сильный, не может приблизиться к нему больше, чем на десять шагов. Конечно, многие хотели его получить. — И ты тоже? — И я тоже, — она улыбается. — И твой отец, но ему, думаю, просто хотелось быть первым, он любит состязания и любит в них побеждать. — Уважаемый отец очень сильный, — с законной гордостью подтверждает Не Чжэн, которого еще никто не зовет всерьез взрослым именем. — Еще какой, — усмехается Не Шуин. — Но тогда он оказался вторым. И очень, очень… огорчился, обнаружив, что приз должен достаться какой-то безымянной девице. — Это была мама! — слегка подпрыгивает устроившийся на коряге племянник. — Да, это была сестрица Ин. Цзоу Юньин. Твой отец был очень расстроен, — небольшое преуменьшение; в том лесу до сих пор, наверное, проплешина видна, — и Цзоу Юньин, хотя и жила совсем в другом месте, узнала об этом. Еще бы. Не одна она — весь Юньмэн узнал. Младший брат тогда плохо умел сдерживать сильные чувства. Да и сейчас не особенно в этом преуспел. — И что? — снова подпрыгивает на коряге Сяо Чжэн, не выдержав затянувшейся паузы. — Она разыскала твоего отца, — “...и наорала на него,” — и сначала расспросила, отчего он так огорчен, а потом рассмеялась и подарила ему свой приз. Просто так, чтобы утешить. — А отец? — Он был… — Не Шуин улыбается, вспоминая, как младший брат только что по стенам не бегал от негодования, — поражен ее подарком. И захотел тоже что-нибудь ей подарить, — “никто не смеет говорить, что глава ордена Не обязан какой-то там пигалице!” — так что неудивительно, что они однажды встретились еще раз. А потом еще. И еще. И вообще стали часто встречаться. А потом и ты родился. Всё, иди спать. — Нет! — только что сиявший племянник ожидаемо насупился. — Расскажи дальше, тетушка Шуин! Почему мама не стала госпожой Не? — Не захотела, — вздыхает она. — Сказала, что ее долг велит ей заботиться о тех, кто не может себя защитить сам, поэтому она никак не может осесть в Цинхе Не, управлять домом и быть достойной супругой главе клана. Твой отец так и не смог ее уговорить. Может быть, просто не успел. Брату вообще не везет с женщинами. Супруга Фань умерла, не успев увидеть первых шагов Минцзюэ, сестрица Ин и вовсе… зато наложница Юи — дура дурой, вдобавок пустая, как высохшее осиное гнездо — живехонька. — Расскажи дальше, тетя Шуин, — просит притихший было Сяо Чжэн. — Дальше… — она отставляет в сторону чай и делает щедрый глоток из протянутой ей Тао Чжанлином фляги; благодарно кивает. — Тогда она редко уезжала из Цинхе Не, а дед продолжал странствовать, хотя у него был дом в городе. И однажды он притащил с собой двоих детей из какого-то разоренного клана. Брата и сестру. Поселил у себя в доме, чему-то учил, лечил. Она тоже их учила, когда навещала. Обоих. А потом как-то в горах встретила безумного шаньчжана. — Это “горный муж”, да? — Да. Он был очень сильный, и на шее у него росли ядовитые зубы. Шаньчжан ранил ее, но она все-таки с ним справилась, а твой дед перевязал ей рану. Они уже собиралась возвращаться, — взглянув на замершего под боком у Тао Чжанлина мальчишку, Не Шуин жалеет, что поддалась на уговоры, но деваться некуда, надо закончить, — но на них напали Вэнь. Наверное, стоило бы рассказать как-то мягче, как-то иначе, но она не может. Не умеет смягчать. — Почему? — тихо спрашивает племянник. — Почему они напали? — Когда-то твой отец сильно обидел главу Вэнь. Сяо Чжэн кивает, словно что-то укладывая у себя в голове, и Не Шуин дорого бы дала за возможность разобраться, что он там себе понял. В способности слушать, слышать и делать неожиданные выводы мальчик определенно пошел не в мать и тем более не в отца, а в прабабку. — Этого ты не рассказывала, тетя Шуин, — так же тихо говорит племянник. — Почему? И что дальше, Вэнь их убили? — Не совсем, — скрепя сердце приходится признать ей. — Я не знаю, что Вэнь Жохань пообещал той девочке, но... У нее было с собой клеймо — помнишь, я тебе показывала у нас среди трофеев? Сестрица Юньин была очень сильной, но рана, яд, вэньское клеймо… всего этого оказалось слишком много. — А уважаемый отец? — Его не было тогда в Цинхе Не. А я, — Не Шуин запивает неослабевающую горечь глотком из фляги, — опоздала. Он тонет в беспамятстве, как в горячей болотной жиже — выныривая на пол-глотка воздуха и снова соскальзывая в мутный несвязный бред. Открывая глаза, он обычно застает рядом Ялиня или его сестру, Цин-эр — они поят его горькой лекарственной отравой, чем-то смазывают ему спину и обычно не успевают ответить на вопросы. Один раз он видит у своей постели старшего брата; тот вытирает ему испарину влажной тканью, упоминает, что послал за наследником Тао, и просит не беспокоиться попусту. Шэнли малодушно думает, что предпочел бы бред, но находит в себе силы на улыбку и благодарность, почти сразу погружаясь в зыбкое марево, сквозь которое действительность кажется эфемерной, словно нарисованной, а Вэнь Жохань становится похож на безмозглого спесивого красавчика вроде И Фо. Пожалуй, это даже смешно. В следующий раз Шэнли приходит в себя ночью. Горят свечи, остро пахнет травами и чем-то смолистым, не разобрать, а у изголовья сидит, следя взглядом за причудливыми завитками дыма от курильницы, Вэнь Чжулю. Надолго его рассеянности не хватает: Шэнли успевает только оценить неброский, явно домашний халат и широкую мягкую ленту вместо обычной заколки — похоже, телохранитель немало обжился в доме, — как тот спохватывается. — Второй господин, — у Вэнь Чжулю скупая улыбка, но весь он странным образом светлеет. — Вы пришли в себя. Хотите пить? Простой вопрос словно бы поворачивает какой-то рычаг в теле Шэнли: разом наваливается невыносимая сухость во рту и в горле, противный промозглый озноб в пальцах, тянущая — ну хотя бы уже не такая острая! — боль по всей спине. — Хочу, — сглотнув, шепчет он. Громче не получается. Достаточно и этого: Вэнь Чжулю отлучается к столу и, вернувшись с обширной чашей, полной неведомого бурого настоя, помогает господину напиться. Терпкий, даже горьковатый напиток проскальзывает в горло лучшим из шаосинских вин. — Да Хе, — зовет телохранитель, отнимая у Шэнли чашу чуть раньше, чем тот готов был с ней расстаться. — Почтенный… — Слышу я, слышу, — перебивает его негромкий, чуть дребезжащий веселый голос. — Или ты думаешь, дед Хе не только мозги на дорогах потерял, но еще и уши где-то посеял? Что, молодой Вэнь, болит спина-то? Чинить будем? Да ты глазами-то не хлопай, ты словами отвечай — вроде как, язык-то при тебе остался. — Болит, — признает очевидное Шэнли, переводя взгляд на высокую, худую, как жердь, фигуру, словно бы соткавшуюся из ночных теней. — Счастлив познакомиться... почтенный... Цзоу. — Бестолковки… — беззлобно ворчит дед Хе, снимая со спины господина пропитанную бальзамом ткань, осторожно протирает страшные рубцы, схватившиеся первой корочкой. — Кроме лихорадки и скорейшего заживления ни о чем не думают. А то, что это все стянет, как древесным клеем — кто в голове держать будет? Опять же, девки, что подурнее, шарахаться начнут. И надо же было портить такую хорошую спину!.. Неет, — пальцы лекаря сноровисто снуют, снимая размягчившуюся корку с обожженных ран; хорошо, что Второй господин опять без сознания и боли не чувствует, — мы сейчас всё поправим, и следов не останется. И ты дурак, надо было сразу меня звать. — Да Хе, вы это не шутите? — он и не пытается скрыть изумление. — О чем? — почтенный Цзоу даже головы не поворачивает на вопрос. — Что ты дурак? Да какие шутки, Небеса свидетели! Чистая правда, рыдать впору. Здоровый лоб, а мозгов — что у землеройки. — Что следов не останется. Вэнь Чжулю не целитель, но кое-чему его учили. Один опыт говорит, что так не бывает, не заживают чисто такие глубокие раны, еще и прижженные. Другой — что дед еще ни разу на его памяти не ошибался в лекарских делах. — В бане будут проступать, — неохотно поясняет Цзоу Хе, берясь за тонкую изогнутую иглу; нитки за ней не тянется — амулет использует личную силу того, кто держит его в руках. — И если вдруг солнцем припалит — тоже видно будет. А так нет. — Спасибо, Да Хе. — Дурень. Бальзам подай. — Мы скверные спутники для вас, — говорит Не Шуин, оглядывая припорошенную снегом дорогу. Впереди очередной перелесок, за ним должна быть богатая деревня. Тао Чжанлин, правящий своей лошадью, не касаясь поводьев, только пожимает плечами. — Кто нас здесь узнает? А в том бою выживших вроде не было. Действительно. Одеты Тао неброско, ее собеседник вообще мало чем отличается от обычного охотника, удачливого разве что: простая черная куртка и такие же черные штаны, заправленные в высокие, с ремешками, сапоги. Кожаные наручи, укрепленные полосами металла. Кому узнавать этих охотников здесь, вдали от земель клана? — До Белого нефрита — полтора дня пути, глупо разделяться, — подводит итог Тао. Не Шуин кивает, соглашаясь, и некоторое время едет молча. Никогда не была мастерицей болтать, а вопрос, что вертится на кончике языка, неделикатен даже по ее меркам. Тао Чжанлин спокойно покачивается в седле в такт неспешному лошадиному шагу, равнодушно щурится на заснеженные поля и низкое зимнее солнце, и Не Шуин, поколебавшись, все же решается. — Брат Тао, позволь спросить. — Спрашивай, сестра Не. — Люди говорят, дом Тао ищет покровительства ордена Вэнь. Но верить этим слухам — все равно что в темноте ощупывать слона. Развей мои сомнения. Тао Чжанлин сухо усмехается одними губами, не отводя взгляда от солнца, скрытого за облачной дымкой. — Дом Тао не нуждается ни в чьем покровительстве. Но глава Вэнь считает иначе. — Почему бы не оставить его ловить вчерашнюю тень? — она бросает взгляд назад, через плечо; парни, кроме двоих, чьи раны оказались слишком тяжелы, едут, окружая повозку наложницы Юи. — Это решать старшему брату, — уклончиво поясняет Тао, и Не Шуин понимает: нет. Эти не уйдут со своей земли. Новый год Шэнли проводит в постели. Господин Цзоу, за которым двойным хвостом ходят Ялинь и Вэнь Цин, решительно запрещает тревожить начавшие подживать раны, так что новогодний фейерверк приходится наблюдать через распахнутые, несмотря на легкий морозец, окна, из-под одеяла. Но тело слушается всё лучше, спина болит всё меньше — тысячекратная хвала господину Цзоу, его умелым рукам и необыкновенным эликсирам! — и Шэнли потихоньку начинает вставать, а скоро и вовсе гулять во внутреннем садике, где на третий день Нового года зацветает дикая слива. На исходе второй недели, когда он, подгоняемый сердитым ворчанием лекаря, возвращается к себе после затянувшейся прогулки и устраивается отдохнуть, к нему подходит Вэнь Ян. — Второй господин. Шэнли поднимает на него удивленный взгляд и пытается приподняться на постели; ему бережно помогают сесть. — Старший брат Ян? Что-то случилось? — Случилось, — кивает тот. — Случилось то, что Глава ордена под дурные вести и горячую руку едва не убил вас, что за время его отеческого правления мы поссорились с обителью на горе Хуашань, подсылаем убийц к главе ордена Не, у нас ухудшились отношения с торговыми кланами, а сегодня утром Глава изволил высказаться, что Архив Белого нефрита позволяет себе слишком многое, например — назначать за свои услуги чрезмерно высокую цену. И что пора бы им напомнить, отчего следует быть почтительными с самым могущественным из кланов. На мгновение Шэнли кажется, что он ослышался. — Поссориться? С Белым нефритом? — почти беззвучно выдыхает он больше для себя, чем для собеседника. Что-то очень сильно не так — то ли с миром вокруг, то ли с ним самим. — Глава полагает, — подчеркнуто безучастно продолжает Вэнь Ян, — что тактические выгоды превышают стратегические потери, которых может и не быть. Лично я придерживаюсь другого мнения, но Глава не расположен принимать во внимание мои слова. — Я попробую поговорить со старшим братом, — на это обещание спина отзывается болью. — Второй господин полагает, что в этом есть смысл? — Вэнь Ян смотрит с прохладным неодобрением. И правда. — Почему Второй господин никогда не пытался набрать себе верных людей? После того спора, четыре года назад, вы почти не принимаете участия в обсуждении решений, у вас нет никого, в ком вы могли бы быть уверены. — А как же вы, старший брат Ян? — губы словно деревянные, но Шэнли все-таки улыбается. — Вы ни разу не попытались проверить, нет ли у меня особых указаний от Главы на ваш счет. И доверять вы не торопитесь, несмотря на то, что, как я понимаю, именно вашей просьбе я обязан тому, что вернулся из поместья. А что, я могу вам доверять, брат Ян? — Будь у вас достаточно своих людей, вы могли бы разговаривать с Главой с более сильной позиции, чем сейчас. Это правда. Но не вся. — Брат Чжиюй был умен, его уважали, к его словам прислушивались. Отец не пренебрегал его советами. Брат Ян, мне ведь не нужно напоминать вам о том, что случилось с Вэнь Чжиюем и с теми, кто его поддерживал? Вы же, кажется, были рады вернуться из поместья? Неужели вам не терпится туда вернуться? Или вы твердо намерены отправить туда меня? — Второй господин, позвольте мне высказаться откровенно. Глава вынашивает обширные планы, ему мало быть первым, он хочет быть единственным. Я, быть может, даже поддержал бы его устремления, под единой рукой было бы проще извести досаждающий всем беспорядок в делах. Но Глава негодный стратег, простите мне эту прямолинейность. Он — словно мальчишка, который впервые получил в руки боевой меч и теперь не знает, на чем бы его испытать. Он силен и слишком склонен полагаться на силу. Но он не хочет помнить, что захватить мало — нужно еще удержать, сделать по-настоящему своим. Мы можем себе позволить присоединить еще с десяток младших кланов, хотя уже на этом рубеже нам придется очень многое переделать у себя, иначе мы рано или поздно рассыплемся под собственным весом. А Глава даже не смотрит в ту сторону, полагая, что захватить — важнее. Если всё продолжится так, как идет, мы либо окажемся на пепелище, либо прекратим свое существование как великий орден. И быть может, как орден вообще — разрушение остановить непросто. — Сядьте уже, брат Ян, — тихо просит Шэнли и осторожно, стараясь поберечь спину, откидывается на подушки. — Вы понимаете, что за эти слова вы вполне можете оказаться не в поместье, а в подземельях? — Разумеется. Но вы, Второй господин, упорно ходите по краю, словно вам это нравится. Я устал ждать. Гора, на которой располагается обитель Белого нефрита, высится в стороне от торговых трактов, городов и крупных деревень. Последнее на этой дороге селение — крошечное, зато с тремя постоялыми дворами — стоит почти в полудне конного пути, но даже на этом безлюдном участке, заплетенном петлями вокруг горных уступов, гостям Белого нефрита никогда не встречаются ни лихие люди, ни нечисть. К празднику обитель украсилась цветными фонарями, но, в целом, никаких серьезных изменений не претерпела: все те же горные тропы, кое-где мощеные и огороженные, та же тишина и кажущееся безлюдье. По дорожке, взбирающейся к незамерзающему водопаду, идут двое, и терпения младшего хватает ненадолго. — А вот у меня есть лук, маленький, мне его папа подарил. Я вырасту, и у меня будет большой лук, как у старшего брата. Красивый! С костяными накладками! А у тебя, дядя Тао, есть лук? Ему неинтересно просто идти, он забегает вперед, крутится, отстает и догоняет, и Сунлинь временами гадает, с чего вдруг младший Не захотел его общества. Судя по тому, как тот себя ведет — ничего скучнее такой прогулки еще не придумано. — Есть, — улыбается Сунлинь. — Красивый? — Красивый. — А покажешь? — Покажу, обязательно. Сунлинь кидает камешки — по очереди с Не Чжэном: кто первый попадет вон в то дерево? а в ту ветку? — и думает, что орден Вэнь не так уж плохо выбрал время. Уж если даже тот, кто подарил этому ребенку первый лук, не рискует нарушить сложившееся неустойчивое равновесие — чего ждать от остальных? Хотя... Они доходят до длинного пологого спуска, совершенно заснеженного, без единого человеческого следа на безупречной белой глади, и Сунлинь придерживает юного Не. ...равновесие уже нарушено. Он достает из поясного кошеля амулет и восковой карандаш, наскоро добавляет к знаку несколько черт и сдувает с ладони бумажную полоску. Вспыхнув в полете неживым бледно-голубым светом, амулет пролетает по всему спуску и, плюнув напоследок снопом белых искр, сгорает внизу. — Я первый, — предупреждает Сунлинь очарованного мальчишку. Лёд, в который обратился неглубокий снежный покров, держит уверенно, скользит, как намасленный. К концу горки ветер свистит в ушах, выбивая слезы из глаз. Сунлинь останавливается у ограждения, машет юному Не и готовится ловить. Нет для нас союзников. Лучшее, что могут нам предложить — укрыться в чужой тени, но этого мало. Источник — не храмовый лев, на телеге не перевезешь. Прав ли он был, не сорвавшись с полдороги обратно домой? Не заплатит ли семья втридорога за его мнимую безопасность? Не Чжэн влетает в него, растопырив руки и ноги, цепляется, как жук за объеденный лист, и звонко хохочет. Сунлинь не знает, как вытряхнуть из головы вопросы, на которые даже Архив не может дать ответа: с безумцами и чудесами — не сюда. И уже почти готов взяться за гадальные кости, хотя и подозревает, что ничего внятного ему не скажут. — Еще? — Еще!.. Весна все сильнее бьет в окна, кружит голову свежим запахом талого снега и сырой земли, от которого, кажется, силы возвращаются сами собой. Он уже давно не ограничивает себя короткой прогулкой по внутреннему дворику, хотя уважаемый лекарь и бранит пациента на все корки, стоит тому хоть на волос преступить очередное предписание. Иногда Шэнли кажется, что даже брань седого Цзоу целительна. Понемногу, очень осторожно, он возвращается к тренировкам, и обильные выговоры Цзоу Хе не в силах приглушить радость от того, как снова поет в руке меч. Старший брат, казалось, вовсе забыл о существовании младшего, и все это длится, пока в его дом не заявляются нежданные гости. — ...Ради скорейшей поправки здоровья и обретения баланса извечных начал госпожа Вэнь дарует возлюбленному младшему брату лучший цветок своего сада. Почтенный Чжан кланяется, поклон один-в-один повторяет девушка за его спиной. Нежное, почти фарфоровое лицо, скромно опущенные веера ресниц, подкрашенные кармином губы. Яркое ало-розовое платье, распахнутое на груди так, что глазам открываются не только ключицы, но и выразительная ложбинка, куда спускается с шеи цепочка из золотых капель. И не выгнать же. — Передайте мою бесконечную благодарность драгоценной старшей сестре, почтенный Чжан. Смотритель покоев старшей госпожи откланивается, удовлетворенный исходом миссии. Шэнли переводит взгляд на “цветок” и ловит себя на мимолетном сожалении. Если бы подобная девушка встретилась ему в купальне или весеннем доме, он с куда большей радостью воздал бы должное ее несомненной красоте, но в саду госпожи Вэнь, вопреки законам естества, вполне может раскрыть лепестки какой-нибудь ирис с ароматом багульника. — Подойди. — Он все же не позволяет досаде отразиться в голосе; возможно, девушка не при чем, мало ли кому что приказали. — Как тебя зовут? — Ван Линцзяо, драгоценный господин. Быстрый взгляд из-под ресниц, чуть лукавая улыбка. Она делает еще полшага, окутывая Шэнли сладковато-терпким запахом благовоний, и тело немедленно вспоминает, что последний раз женщина у него была в купальнях Сянфэня, и было это хорошо, но как-то очень уж давно, а сейчас уже весна, и прибывающие с каждым днем силы наполняют жилы веселым нетерпеливым звоном, соблазняя не беречься, не оглядываться на вчерашнее нездоровье — просто жить. Он невольно задерживает взгляд на изгибе нежной шеи и очертаниях высокой груди — потом разберемся, прислали нам горечавку или наперстянку, — и совсем уже собирается отправить девушку обустраиваться в южном крыле дома, как лестница снаружи скрипит под быстрыми шагами, и первое, что Шэнли слышит от вернувшегося после долгой отлучки Вэнь Чжулю, это не приветствие, не вопрос о сегодняшнем самочувствии, а хрипловатое, отрывистое, злое “ты что здесь делаешь?” — Старший братик Вэнь, — голосом мягким, как соболиный мех, поет Ван Линцзяо, приветственно кланяясь, — какая радость встретить тебя здесь. Ты стал такой важный господин, совсем забыл свою бедную сестру. — Ты… — Вэнь Чжулю осекается — на полуслове, полушаге. И, вспомнив наконец, коротко кланяется Шэнли. — Доброго дня, господин. Недостойный просит извинить его грубость. — И тебе доброго дня, — кивает тот, всерьез заинтересованный развернувшимися только что перед ним знаменами страстей. — Это Ван Линцзяо, ее прислала старшая сестра госпожа Вэнь. Но вы, как я вижу, знакомы? — Да, господин, — кивает Вэнь Чжулю, словно пытаясь этим движением обрубить все возможные вопросы. — Брат из такой уважаемой семьи — большая честь для бедной девушки, — так же мелодично добавляет Линцзяо. И, качнув тонким станом, чуть-чуть, на пару цуней*, словно бы невзначай придвигается к Шэнли. Время веселым талым ручьем течет сквозь пальцы, отбрасывает тысячи солнечных бликов-событий. Мелких, даже вблизи не разглядеть. ...К главе Пристани Лотоса приходит небольшая делегация лекарской общины, и он, отложив все прочие дела, проводит с ними весь вечер, а потом полночи пишет письма. ...Глава Цзинь слушает неприметного человека, похожего на незадачливого заклинателя из тех, кто готов служить кому угодно за плошку лапши и кувшин вина. Слушает, смотрит на лежащую перед ним невнятную схему, задумчиво хмурится. ...По каменистым, уходящим все выше и выше тропинкам неспешно бредет пожилой монах в выцветшей кашье; у него на боку тощая сумка, в которой не завалялось и сухаря, длинная нить четок мерно перекатывается по впалой груди. Время от времени путник задерживается то у одного, то у другого ручья, каких много в этом благословенном краю, пьет понемногу, по два-три глотка. Катает воду во рту, как иные — вино. Он не спешит, до Облачных глубин — полдня пути, нет причин не наслаждаться дорогой. ...Тао Цзинъи, дочь Тао Цзинсуна, шесть лет как госпожа клана Ша, поднимает голову от вышивки и подставляет ладонь планирующему к ней бумажному журавлю. Читает скоропись вдоль левого крыла, прячет посланца в рукав и, набросив шерстяной плащ, идет в дальний павильон, где уже не первый день гостит семейство из числа дальней родни: два брата и их почтенная бабушка. — Скоро, — говорит она, передавая гостье баночку с мазью и флакон с лекарственным настоем, и поворачивается к младшему из “братьев”. — Как себя чувствует молодой господин? — Благодарю, госпожа, — единственный наследник дома Тянь неглубоко кланяется, и в его движениях, как с удовлетворением отмечает Тао Цзинъи, заметно меньше болезненной скованности, чем раньше. — Уже совсем хорошо. ...Не Чинлун читает письмо, гонец — невысокая седая женщина с княжеской осанкой и непроницаемым взглядом, — почтительно ждет. Наконец глава кладет исписанный едва на треть лист на стол, тут же прихлопнув его толстой книгой от набежавшего сквозняка, и широко, хищно улыбается. — Пусть Дом Дин будет готов ко дню пресветлой Тянь-фэй Мацзу.** — Дом будет готов, — коротко, без улыбки, склоняет голову женщина. — Господин, — до разговора Вэнь Чжулю дозрел только застав Ван Линцзяо выходящей среди ночи из покоев Шэнли, через четыре дня после появления в южных покоях наложницы. И сейчас у телохранителя лицо человека, который уже решил прыгнуть в пропасть, исполненную кинжалов, но еще смутно надеется на чудо, — вы однажды спрашивали меня о моей прежней семье. — Спрашивал, — соглашается тот, откладывая в сторону повесть о череде славных побед венценосного полководца Кай Са в далеких северных провинциях империи Да Цинь.*** Трактат этот, переведенный в чуть устаревшей, но изысканной манере, попал ему в руки совсем недавно: один из малых кланов, не имея никакого особого достояния, преподнес новому Старшему брату в дар свою библиотеку. Кто бы мог предвидеть, что в числе никому не интересных свитков с притчами и покрытых слоем многолетнего забвения рукописей окажется такая жемчужина? — Позволит ли господин рассказать ему сейчас? — Рассказывай. Вэнь Чжулю садится, на мгновение замирает, собираясь с мыслями, и принимается подробно, беспощадно, не упуская ни былой глупости, ни гордости, рассказывать, как уцелевшие после межклановой резни брат и сестра из семьи Чжао едва не погибли на большой дороге от голода, как их подобрал странствующий лекарь и привел к себе домой. Как дал свою фамилию, как Цзоу Юньин назвала их своими детьми и учила, не делая меж ними различий. Как мальчик, получивший имя Цзоу Чин, тренировался с утра и до глубокой ночи, мечтая выучиться как можно скорее и воздать сполна за гибель своей прежней семьи. Как жгли сердце месть и непрогоревшее горе. Как однажды в винной лавке юноша встретился с человеком, предложившим если не отомстить — так хоть посмотреть, как живется тем, из-за кого брат с сестрой искали милости добрых людей. Человек оказался заклинателем не из последних: помог и пробраться в бывший дом, и незамеченным уйти восвояси. И объяснил, почему с местью не следует затягивать: ремесло странствующего заклинателя небезопасно, а удача переменчива. И помог составить план действий. А когда Цзоу Чин поклялся своему покровителю в вечной преданности, взял на себя немалую часть того, что юноше было еще не под силу. Он, — тускло признает Вэнь Чжулю, — был честен. Мне не в чем его упрекнуть. Шэнли слушает, уже зная, что будет дальше. — Летом того же года, — почти равнодушно продолжает телохранитель, хотя об этот голос можно клинок доводить, — мы встретились на горе Ма. Почтенному Цзоу были нужны редкие травы, мы с сестрой помогали искать. А госпожа поначалу вообще не собиралась с нами идти, но сестра уговорила. На горе на нас вышел шаньчжан. Он был болен или одурманен, однако ни сила, ни ярость его не пострадали… только зрение, он был почти слеп. В его теле было так много яда, что отрава выступала белыми наростами по плечам и вокруг шеи. Госпожа Цзоу сразила его, но и сама пострадала. Благородный господин Вэнь Жохань, — рассказчик криво усмехается, глядя куда-то чуть в сторону от собеседника, — не мог бы найти лучшего времени. Вэнь Чжулю скупо и сухо отмеряет слова, рассказывая о неравном поединке, о том, как Вэнь Жохань, победив Цзоу Юньин и связав печатью, вытолкнул вперед девочку, вручил ей клеймо и предложил доказать делом свои устремления. И как та, которую Цзоу Чин тогда еще звал сестрой, не колебалась ни мгновения. — Твоя метка, — Шэнли не видит причин скрывать, что знает о старом ожоге, — оттуда? — Да. Я был глуп и нерешителен. Растерялся и не нашел ничего лучшего, чем встать у нее на пути. Шэнли молча достает кувшинчик с купленным в торговых рядах Лэнцюань финиковым вином, наливает и себе, и собеседнику. — Господин? — Пей. Я понял. Понял, что ты хочешь предостеречь — иначе ты бы никогда в жизни не взялся рассказывать всё это. Понял, что мне следует помнить о клятве, некогда данной одним самонадеянным юнцом. И еще, кажется, понял, зачем все-таки старший брат приставил тебя ко мне… Кого мне просить отвести нас обоих с этой дороги? — Господин, — Вэнь Чжулю с сумрачным сомнением крутит в пальцах третью по счету пиалу, — я должен сегодня еще заниматься с Третьим молодым господином, но… — Не отвлекайся, — советует Шэнли; только, когда собеседник замирает, он понимает, что сказал это точь-в-точь, как старший брат. Чтоб его уже гуй унес. — Не отвлекайся, — повторяет он и, сообразив наконец, передает телохранителю бутылку, — и глупостей не говори. Ни про какого юного Чао я сейчас слышать не хочу. Ты при мне состоишь? Вот и пей. И наливать не забывай, прояви уважение. Вэнь Чжулю неожиданно улыбается и подносит пиалу к губам. Позднее утро заглядывает в приоткрытые окна, проливая золотистый солнечный свет на кожу, сонным ветерком чуть заметно трогая черные, рассыпавшиеся по простыням волосы. Женщина и не думает просыпаться. Она устроила голову у него на плече, прильнула всем телом — теплым, податливым, отзывчивым, — и дремлет, а Шэнли не торопится ее будить, хотя, наверное, лучше бы ей идти к себе. Тихий предупредительный стук. Створка отъезжает на пол-ладони, и в открывшуюся щель заглядывает Вэнь Ялинь. — Господин… — Что такое? — нет, вставать решительно не хочется. Ну что может прямо-таки неотложного случиться в доме? — Прибыл Глава, господин. И мне кажется, в дурном расположении духа. Весь сон как рукой сняло. Наложница тоже приподнимается, и сонная пелена уходит из ее взгляда, словно тень от унесенного ураганом облака. — Господин, — она бросает встревоженный взгляд в сторону вновь задвинутой створки и поворачивается к Шэнли, — позвольте мне пойти с вами. Господин Глава изредка благоволит мне — быть может, если причина не особенно серьезна, я сумею смягчить его гнев. Этот ядовитый колокольчик всерьез надеется на красное покрывало? Но в красивых, подведенных алым и золотым глазах — ничего, кроме нежности и тревоги. Быть может, вреда не будет? Опять же, лишняя демонстрация не помешает: подарок ваш не пылится в углу, благодарность моя безмерна. Прямо-таки расстаться не могу. — Хорошо, пойдешь со мной. В конце концов, это не я его поднял с ложа. — Да, господин, — улыбается женщина и берется за широкий гребень: приводить прическу господина в порядок. — ...Ты говорил, — Вэнь Жохань отпивает глоток чая, благосклонно кивает подавшей крошечные булочки-цинтуань Ван Линцзяо, — что Тао готовы прийти под нашу руку. Всего лишь небольшое преувеличение, брат. Зазор в стрекозиное крылышко. — Это так, — соглашается Шэнли. Идеально заваренный чай почему-то горчит на губах, а по хребту от благожелательной улыбки старшего брата опять тянется морозная тропа. — Тогда почему наследник Тао в один прекрасный день отправился на охоту и пропал, а нашелся в обители Белого нефрита и не торопится оттуда уехать? Быть может, он не знает, что его ждут в Цишань Вэнь? Не известили отчего-то? Старший брат смотрит внимательно, с легкой насмешкой в глазах, словно это все — пустая забава, в которой он, так и быть, согласен принять участие, хотя, видят досточтимые предки, и без того дел выше крыши. Шэнли, позволяя себе растерянность, естественную для того, кого подняли с постели ради странных вестей, переводит взгляд на Ван Линцзяо, и та торопливо выходит из малой залы, чтобы тут же вернуться с блюдом медово-ореховых уголков. — Я не знаю, старший брат, — говорит он наконец, потому что Вэнь Жохань ждет ответа. — Если ты позволишь, я съезжу к обители Белого нефрита и привезу в Цишань наследника Тао. — Позволю ли я? — медленно повторяет тот. — Как ты себя чувствуешь, А-Ши? Выдержишь ли дорогу? — Благодарю старшего брата за заботу. Я вполне здоров. — Я всегда знал, что целителей лучше, чем наши, нет нигде. Ты действительно готов поехать и привезти этого Тао, А-Ши? Не станешь убеждать дать им больше времени? Что зима только кончилась, дороги раскисли, и надо дождаться, пока все просохнет? — О чем ты, старший брат? Говорить с Вэнь Жоханем — все равно что вести лодку по порогам: никогда не знаешь, какой камень и когда стукнет в борт, каким валом хлестнет. И не остановиться, не осмотреться. — Иногда мне начинает казаться, что мой любимый младший брат — трус, — с той же небрежной легкостью произносит Глава Вэнь, покачивая в пальцах поданную ему пиалу чая, — но потом я вспоминаю, что этого не может быть. Тогда, быть может, он пытается обмануть меня? В звенящей тишине — как будто все, кто это слышит, забыли, как дышать, от Вэнь Чжулю за спиной до молчаливого телохранителя, составляющего сегодня всю свиту брата, — Шэнли поднимает взгляд от чайной мыши, пускающей носом мелкие водяные пузыри. — Если я виноват перед братом или перед семьей, — он мгновение смотрит в искрящиеся насмешкой глаза, потом склоняет голову, — я приму любое наказание. Если старший брат недоволен мной, я буду благодарен за наставление, как мне следует поступать впредь. Но неразумный и бесталанный младший хотел бы знать, чем вызвал гнев старшего брата. — Ну что ты, А-Ши, — тот смеется и легко касается виска Шэнли, поправляя какую-то прядь. — Ты просто чрезмерно осторожен. Так осторожен, словно за тобой нет никого, кроме твоей свиты. А люди уважают силу, и надо давать им почувствовать ее. Я недоволен наследником Тао. Если, как ты говоришь, Тао готовы присоединиться к Ордену — их глава не мог не отправить сыну известий. И едва ли тот их не получил. Непочтительный сын, дурное семя… такое горе для отца. Я как старший брат не могу оставить подобное без внимания. Поэтому ты возьмешь людей и поедешь в обитель Белого нефрита, а если монахи слишком много возомнили о себе и осмелятся тебе препятствовать или тянуть время — ты сожжешь и саму обитель, и лес вокруг нее, если понадобится. Ты понял меня, брат? Мир вокруг — обжигающе ярок, как перед боем, и каждое слово отдается даже не в затылке, а где-то в костях позвоночника. Шэнли поднимается, коротко кланяется Главе. — Я понял, старший брат. Прости, я ненадолго оставлю тебя, нужно разослать вестовых. Тот снова улыбается и тоже встает. — К чему такие церемонии, А-Ши? Не медли с… Он не успевает договорить. В зал торопливо входит глава И. — Господин, — у почтенного И Фо неприятный вид: слишком деловитый для безделицы и слишком торжествующий, чтобы можно было ждать от его вестей чего-то хорошего, — я нижайше прошу прощения, но прибыл один из моих людей. Он готов свидетельствовать, что дом Тао в сговоре с Не. — Я клянусь. В том, что видел защитные печати, отмеченные знаком дома Тао. Клянусь в том, что человека, который их использовал, видел в старой деревне Уси. И тогда, и сейчас, этот человек сражался на стороне человека из семьи Не, имени которого я не знаю. Слова в большом зале дворца Солнечного огня раскатываются звонко, отчетливо, как мелкий, обкатанный водой гравий. Шэнли смотрит на молодого стрелка — исхудавшего, с запавшими глазами и обтянутыми сероватой кожей скулами, словно юноше пришлось много голодать или долго отлеживаться после тяжелого ранения. И с тоской думает о том, что Главу И по-прежнему некому повозить красивым лицом по залитой кровью земле. Милостивая и милосердная, я же держал эту жизнь в своих руках, что же ты не намекнула даже? Жалоба пустая, и мысли пустые, вдобавок даже один мимолетный взгляд на медленно звереющего старшего брата выметает из головы всё до чистого стального звона, до морозных игл. Если сейчас этот юный счастливчик еще и опознает того, кто снял его тогда с крыши… Но все внимание стрелка занимает Глава Вэнь. Закончив рассказ — и заодно прилюдно признавшись, что участвовал в разбойном нападении на людей из клана Не, но, право, кого сейчас волнуют такие мелочи? — юноша встает на колени. — Ничтожный оказался слаб и неумел, позволил себя ранить, отчего было потеряно много времени. Прошу Главу назначить наказание. — Поднимись, — старший брат с поистине отеческой заботой поддерживает стрелка под локоть, принуждая подняться. — Ты многое сделал для Дома, тебе нужно отдохнуть и набраться сил. Младший брат И, — он лишь едва поворачивает голову в ту сторону, где стоит И Фо, и тот мгновенно оказывается рядом, — вручаю твоим заботам. Пока юношу его собратья по малому клану сопровождают к выходу, Вэнь Жохань требует к себе старшего сына, Мастера амулетов Вэнь Сяоцзюнь и поворачивается к Шэнли, отчего тому в первое мгновение хочется отшатнуться — взгляд Старшего брата немногим отличается от удара хлыста. — Ты ошибся. Но привези мне из Белого нефрита юного Не и наследника Тао — и я забуду о твоей ошибке. — Да, Глава Вэнь. Почтительность изображать не так уж трудно. И тень благодарной улыбки получается сама собой, Шэнли даже на какой-то миг становится зябко: не теряет ли он уже за всеми этими ширмами себя? Но следующие слова Вэнь Жоханя заставляют его начисто забыть об этой пустой тревоге. — Вэнь Сюй. Возьми себе в помощь семью И. Отправляйся к Тао. Тао Цзинсун мне нужен здесь со всем семейством, какое найдется в их норе. В цепях. Не позднее, чем послезавтра. — Да, Глава досточтимый отец, — мальчик кланяется, с трудом скрывая волнение. Шэнли кажется, что стальная полоса, звенящая у него в душе, медленно скручивается в упругую пружину, и он принуждает себя дышать ровнее. Нельзя. Можно было бы, будь ты один. Но сейчас за тобой стоят те, от чьего имени совсем недавно говорил Вэнь Ян. Нельзя. Большой бумажный журавлик влетает в окно, опускается на подставленную ладонь Главы Вэнь и сам собой расправляется в лист лучшей сюаньчжоуской бумаги. Глава читает письмо. Вэнь Чжулю привычно держится за плечом господина; на расстоянии полутора локтей слева глиняной статуей застыл Вэнь Ян, и тишина стоит такая, что, кажется, от беззвучного звона того гляди переломятся стропила и пойдет трещинами черепица: Глава читает письмо, и краска гнева в его лице неуклонно сменяется бледным мрамором чистой ярости. — И Фо, — тихо говорит он, одним движением сминая в кулаке испещренное каллиграфическими иероглифами послание. — Тао — в Огненный павильон. Лэнцюань Тао сжечь. Вэнь Шэнли, — тяжелый, пронзительный взгляд останавливается на господине, — обитель Белого нефрита сжечь вместе со всеми архивами. Тао и всех Не, которых там найдешь, особенно старую крысу Не, монахиню — сюда, в Огненный павильон. Этот черепаший выродок Не осмеливается ставить мне условия. Присылает вызов на собрание кланов. Да я его… Вэнь Ян, собирай всех, я сам поведу людей, вычистим это гнилое гнездо. Тишина звенит, как перетянутая струна циня. “Безумие, — оцепенело думает Вэнь Чжулю. — Это безумие”. До сих пор Глава, несмотря на всю свою искреннюю ненависть к Не Чинлуну, не упоминал возможность открытых действий. Потому что на самом деле силы почти равны. Потому что мало выиграть битву — надо потом еще убедить остальных, что ты имеешь право на свою победу. Потому что клан Не отступать не умеет, особенно - у себя дома, и даже если удастся их переломить, от такого триумфа Орден Вэнь может и не оправиться. Потому что... — Глава Ордена досточтимый старший брат, — спокойный голос разбивает ломкую тишину, и Вэнь Чжулю еле успевает оборвать свое непроизвольное движение — остановить, удержать, не дать шагнуть вперед, — прошу вас переменить свое решение. Бесталанный младший не ставит под сомнение необходимость воздать по справедливости тем, кто того заслуживает, но нижайше просит уважаемого старшего брата не распылять наши силы. Десятикратно прошу простить дерзость неразумного младшего брата. — Почему, А-Ши? — Потерять архивы Белого нефрита — само по себе событие, достойное сожаления. Но бесталанный младший брат очень просит не дробить силы, младший слаб и ничего не достиг в постижении наук и опасается, что старшему брату может не хватить той малости, которую оттянут на себя Лэнцюань Тао и обитель Белого нефрита, подобно тому, как не хватало дракону глаз. — Ты действительно глуп, А-Ши, — усмехается, словно бы смягчаясь, Глава, — если думаешь, что такая малость может иметь значение. Не тревожься, Орден Вэнь достаточно силен, а после того, как Цинхе Не падет, никто не сможет чего-то требовать от нас на собрании кланов. Сейчас нам нельзя выказать ни тени слабости или неуверенности. — Неразумный младший умоляет о наставлении. Отчего старший брат уверен, что два малых деяния невозможно отложить до того часа, как решится дело с Цинхе Не? За медведем и куропатками не охотятся одновременно. — Потому что тогда они успеют сбежать, — небрежно отмахивается Вэнь Жохань, — и придется потратить множество сил на поиски. Никто, никогда, даже забившись в самую вонючую, самую дальнюю нору или укрывшись за прочными стенами, не должен полагать, что избежал своих бед, если до того имел дерзость оскорбить Орден Вэнь. — Старший брат, — господин делает еще шаг вперед и опускается на колени, — этот бесталанный младший умоляет переменить решение. После победы над Орденом Не обитель Белого нефрита и клан Тао сами принесут свои самые пространные извинения и покорность Дому Вэнь. — Не спорь со мной, А-Ши, — еще мягче говорит Глава, и Вэнь Чжулю видит, как едва заметно вздрагивают плечи господина. — Ты глуп и недальновиден, плохо разбираешься в людях, но достаточно и того, что ты смел. Ты можешь идти. — Брат, — тот поднимается, поводит плечами, словно сбрасывая невидимый груз, — ты безумен. Ты ослеплен гневом и гордыней. Ты ведешь семью к гибели. Я, Вэнь Шэнли, в присутствии братьев и старейшины госпожи Вэнь Сяоцзюнь, говорю, что безумец не может и не должен занимать место Главы Ордена, и берусь доказать свою правоту и своё право. Разом становится легко и горько, как над пропастью на вершине горы, и ломкий, хрусткий горный воздух поет в груди. Сейчас всё решится. И даже если тебе не хватит сил, твое поражение дорого обойдется Главе Вэнь. Хочется надеяться, достаточно дорого, чтобы тот, отлеживаясь, успел еще раз подумать. На лице брата стремительными тенями сменяются изумленное недоверие, мгновенное злое торжество и ледяная ярость. Той же яростью — слепящей, раскаленной добела — вспыхивает вылетающий из ножен клинок, но Шэнли ждал этого, не надеясь, что у брата достанет выдержки дождаться, пока место для поединка обустроят согласно старым правилам, и белая молния разбивается о серебристую. Два меча-цзянь, один и тот же огненный узор печатей, одна и та же сила. Золотые плети схлестываются, оставляя борозды на каменном полу, мимолетным объятием оглаживают резные колонны, но там, где изогнутый пустынным смерчем поток ищет свою цель — только каменная крошка взлетает в воздух. Какое-то мгновение длится пляска стали и стали, огня и огня. Два человека теряются в этом кипении, скрываются за отблесками, чтобы, когда пламенный цветок растает, распадаясь на блики и лепестки, найтись друг напротив друга. И два меча, сцепившись гардами, дрожат меж ними, словно в нетерпении. Наконец, спустя бесконечно долгое безвременье, один начинает медленно, фэнь**** за фэнем, преодолевать чужое сопротивление. ...Боль ядовитой колючкой вспыхивает в подколенной ямке, нога подламывается, перестав повиноваться; меч вылетает из руки и, гневно звякнув, падает на пол — не увидеть уже, не дотянуться, лишь вслепую, сквозь нестерпимое жжение огненной печати, ударить волной чистой силы. И, быть может, хотя бы ранить. Он приходит в себя в подземелье. Не открывая глаз, впитывает ощущения: каменный пол, холодный воздух, тяжесть железа на руках, мокрая одежда и волосы — должно быть, на него попросту вывернули ведро воды. Ни единого движения ци, только золотое пламя в точке даньтянь дрожит, словно пульсируя в такт сердцу. — Ты очнулся, — голос у брата тяжелый и какой-то тусклый. Шэнли открывает глаза. Вэнь Жоханю все-таки недешево обошелся их поединок: плечо он бережет, и в движениях нет обычной легкости. Но сейчас, когда Глава стоит на коленях на полу каземата, жадно вглядываясь в лицо лежащего, хорошо видно: и рана, и упадок сил — последнее, что его беспокоит. — Как ты мог, А-Ши? — тихо говорит он. Бережно убирает с лица Шэнли мокрые спутанные пряди, почти ласково очерчивает пальцами саднящую скулу — это, должно быть, еще в падении. Об пол. Стоит шевельнуться — подхватывает под плечи, помогает сесть. — Как ты мог, А-Ши?.. — безнадежно повторяет он. — Я тебе так верил. Я никому так не верил, как тебе. Я не хотел слушать то, что мне о тебе говорили, а получилось, что прав оказался И Фо, а я… ты правильно сказал. Я был слеп. Но не в том, о чем ты думаешь. Я говорил себе, что твои ошибки — это просто молодость. Что ты слишком прямодушен. Я прощал тебе то, что не прощаю больше никому. А ты все это время ждал, да? Я не думал, что тебе все это надо. Мне казалось, Город-без-ночи тяготит тебя, ты все время стремишься уехать, отправиться на охоту… а ты тайно встречался с нашими врагами, искал способ ударить в спину. Как ты мог, А-Ши… Я никому так не верил, как тебе. И никому уже не буду. Вэнь Чжулю стоит у выхода из камеры, слушает, не веря тому, что слышит, и все пытается найти хоть какую-то опору в рушащемся мире. Переход от острой, еще робкой радости к мутному осознанию произошедшего оказался слишком быстрым: вот господин медленно, фэнь за фэнем, продавливает защиту Главы, и уже ясно, что тот не отыграет потерянное, что безумная ставка внезапно для всех оказалась верной — и в следующий же момент Вэнь Шэнли падает в огненном мареве печати, а Глава, не отряхнув рукава от пыли и каменной крошки, рычит, распоряжаясь отправить в подземелья Огненного павильона не только младшего брата, но и всех его людей. Всех, кроме Вэнь Чжулю. Впрочем, едва ли это продлится сколь-нибудь долго: сейчас Глава закончит разговор с братом и вспомнит, что у предательства неминуемо должен быть свидетель. А уж продался этот свидетель или просто оказался глуп и слеп — так ли уж важно? Итог-то один и тот же. Цзяо наверняка найдет, что про него сказать. Цзяо… Демоны с ней. Вэнь Чжулю ненадолго прикрывает глаза, пытаясь понять, что же его тревожит, помимо всего того, что уже случилось. И вдруг вспоминает: маленькая нефритовая подвеска в форме бутона, что лежит сейчас у него в рукаве, округло сточенный камешек, который скрежетнул под ногой в шаге от того места, где завершился поединок. Как он туда попал? Чей он? — ...мне нечего тебе рассказать, старший брат, — тихо говорит Вэнь Шэнли. — Я сказал то, что думаю. — Неужели твоя правота того стоила, А-Ши? — так же тихо спрашивает Глава, подаваясь ближе и краем одежд стирая с лица и шеи господина серую грязь и налипшие волоконца старой соломы. — Ты ни разу не допустил мысли, что ошибаешься? Что те, кому ты доверился, тоже ошибаются? Взгляни, мы сильны как никогда. Кто давал тебе советы? Вэнь Ян? Как я мог поверить, что он больше не умышляет против меня. Вэнь Ялинь? Мальчишка наслушался от своего отца лжи обо мне. Ядовитые корни тянутся на многие ли*****. Я ошибся, позволив тебе приблизить его. Счёл, что вреда не будет. — Старший брат, — ошеломленное неверие в голосе господина ярче тысячи слов, — ты принимаешь за змею тень от лука. Мне никто не давал никаких советов. Я видел, что ты собираешься бросить клан на Орден Не. И мы, вероятно, одержим победу, но что потом? Брат, ты же понимаешь, что если нам прислали вызов — это значит, что остальные сумели против нас объединиться? Горькая сумрачная печаль на лице Вэнь Жоханя разом сменяется каким-то мрачным ожесточением. — Ты прав, — наклоняясь к брату, шепчет он. — В этом ты прав. Но нам нельзя — нельзя, как ты не понимаешь, А-Ши! — дать им усомниться в нашем праве и нашей силе. Падут Не — и остальной совет склонится перед нами. Он почти ласково кладет ладони на плечи младшего брата, словно пытаясь образумить, отговорить от задуманной глупости. — Перед кем, старший брат? Перед теми, кто останется на ногах после этой победы?! — забывшись, господин вскидывает было руку, но, услышав короткое звяканье железа, вновь опускает ее на колено. Глава Вэнь чуть отстраняется, кончиками пальцев гладит сжатые кулаки брата по белым от напряжения костяшкам. — Скажи мне, А-Ши, кто еще предал меня? — Здравый смысл не упоминать? — принужденно усмехается тот. — Ты дерзок и непочтителен, младший брат, — грустно говорит Вэнь Жохань; белые жгуты силы слетают с его рук, оплетая грудь и горло господина. Вэнь Чжулю отводит взгляд, но сдавленный хрип и рваное, сиплое дыхание рисуют ему происходящее помимо его воли. — К чему твое упорство? Я все равно дознаюсь. Глава так и держит брата в объятиях, дожидаясь, когда тот перестанет давиться воздухом, а Вэнь Чжулю смотрит на расстояние — четыре шага, не о чем и говорить! — до сидящего к нему боком Вэнь Жоханя, и от мучительного искушения у бывшего телохранителя почти кружится голова. Но стоит ему лишь шевельнуться, как тот словно бы спохватывается. — Подойди сюда, Вэнь Чжулю. Ты еще помнишь, кому и в чем клялся? Окружающий мир плавает в мутном мареве, проявляясь какими-то случайными деталями: почему-то Шэнли отлично чувствует руки, которые его держат, жесткие и теплые, но не может разглядеть ни лица брата, ни светильник на стене. Чувствует дыхание, но не слышит слов, они сливаются в какой-то неровный гул. Зато прекрасно различает интонацию, и неясно, от чего мутит сильнее — от нее или от боли. — ...кому и в чем клялся? Шэнли пытается проморгаться, и муть действительно слегка редеет, расступается. Лицо у Вэнь Чжулю желтовато-серое, как плохая бумага. — Да, Глава. — Он двигается медленнее обычного, но поклон безупречен, хоть адептам показывай. — Я люблю своего брата. — От глубокой грусти в голосе Вэнь Жоханя возвращается подзабытая было муть под горлом. — И, хотя он предал семью, я не хочу его смерти. Каждый может ошибиться. И если я дозволил дурным советникам оказаться рядом с ним, я тоже несу часть этого груза. Нет, — брат защитным жестом сжимает руки на плечах Шэнли, продолжая поддерживать и одновременно не давая высвободиться, — я не могу этого допустить. Не могу и оставить всё как есть. Чжулю, ты умеешь работать с киноварным зерном. Я хочу, чтобы ты погасил его, пережег все пути внутренней силы, чтобы ничто и никогда не смогло там возродиться вновь. И тогда я смогу оставить своего брата в живых. Я смогу простить ему то, что он поднял на меня меч. Смогу заботиться о нем, как и подобает Старшему. Я верю, однажды он признает и примет, что сегодня я был прав. “Нет!!” Хватка на плечах из бережной поддержки превращается в подобие стальных колодок, и вспыхнувшее было пламя, на миг перебившее власть наложенной на потоки печати, развеивается быстрее, чем пыль на ветру. “Нет! Я не...” От ледяного, глубинного ужаса сводит мышцы. — Глава, ничтожный просит простить несовершенство его навыка. — Вэнь Чжулю не двигается с места, безучастно и механически проговаривая все вежливые обороты; у него лицо человека, который, не имея под рукой ни чашки воды, ни горсти песка, смотрит, как пылает родительский дом. — Он не может быть уверен, что справится. Он еще никогда этого не делал. — Это ничего, — мягко ободряет его Вэнь Жохань. — Я верю, ты сделаешь всё наилучшим образом. — Нет… — удается протолкнуть Шэнли через скрученное ужасом горло. Теплые пальцы успокаивающим движением проходятся по щеке. — Это для твоего же блага, А-Ши. Чжулю, не медли. — Да, господин. Прошу меня простить, господин. Жесткая горячая ладонь ложится ему на грудь. Душу словно бы скручивают в жгут, медленно вытягивая из тела, а крик теряется где-то внутри, не доходя до гортани, и, не найдя выхода, бьется о реберный свод. Долго-долго Глава Вэнь в молчании смотрит на тело младшего брата на своих руках. Потом бережно укладывает обратно на пол и встает. — Я недоволен тобой, Чжулю. — Тусклые мертвые слова; темный, отстраненный взгляд. — Ступай. Возьмешь себе три дневных и три ночных стражи у Львиных ворот. — Да, господин. — И пусть И Фо ждет меня во внутреннем саду. — Да, господин. — О том, что сегодня случилось — ни слова. — Да, господин. — Доступ во внутренний город тебе закрыт. Можешь идти. — Да, господин. — Господин, — слышит Вэнь Чжулю за спиной, уже выйдя из каземата; это один из стражников набрался смелости потревожить Главу, — недостойный умоляет о прощении, но что прикажете делать с телом? — С телом? — доносит задумчивое эхо. — Ничего. Нет здесь никакого тела. И не было никогда. Львиные ворота, выбитые в окружающем Цишань Вэнь рыжем известняке, нависают над мощенной белым песчаником дорогой; четыре каменных льва, каждый высотой в полтора чжана, тяжелыми взглядами меряют просторную площадку перед входом. Встречают его здесь равнодушно и приветливо. — Откуда это тебя к нам? — Здоровяк-тунлин окидывает новичка внимательным взглядом и разом теряет всякий видимый интерес: мастерством порисоваться не выйдет. — Из Внутреннего города, — неохотно говорит Вэнь Чжулю, в свою очередь оглядывая нехитрое хозяйство внешней стражи. — Э, — внезапно оживляется кряжистый воин, явно не достигший ничего особенного на своем Пути, — а я тебя помню. Ты в отряде Второго господина был. С чего это тебя вдруг к нам? Это ж как надо было обосраться, чтобы из Внутреннего города сюда отослали! Что, выгнал он тебя или так, на время? Вэнь Чжулю пожимает плечами. Ему все равно, как к нему отнесутся, о чем подумают. Он не хочет разговаривать. Встает на указанное ему место, поправляет меч, на который остальные косятся с жадным любопытством, и замирает, отчасти погружаясь в медитацию. Отрешенная бездумность — как крепкий хмель: глушит жадную пустоту, что стучит внутри, кутает в вату иглы случайных воспоминаний. И как тот же хмель, обманчива: по мере того, как размывается перед глазами окружающий пейзаж, частью которого можно без труда счесть новых сослуживцев, Вэнь Чжулю то и дело ловит себя на чувстве неправильности — что я делаю здесь? разве мне не надо?.. На этом он теряет нить медитации, смотрит на клыки повернутого к нему льва с той стороны арки и вспоминает, что нет, не надо. Как ни странно, здесь тихо. Торговцы предпочитают другие ворота: Малые или Речные. Там не так красиво, зато ближе к торговой части города и меньше вероятность встретиться с кем-нибудь неподходящим. Заклинатели, отправляющиеся на ночную охоту или по делам Дома, чаще идут горными тропами: так быстрее. Господин вообще для своих отлучек использует меч… использовал. Вэнь Чжулю снова переводит взгляд на каменного льва, изучая каждый завиток гривы, каждую складку оскаленной пасти. Стража, стоя у другой части арки, о чем-то вдохновенно чешет языки: то ли о каких-то редких монстрах, то ли… — ...я сам не видел, — горячится тунлин, которому вообще-то здесь нечего делать, но, должно быть, дома его никто не ждет, — только не станет же Пэн мне врать. Он сам вот тут стоял, а Второй господин с отрядом мимо проехал. Отряд-то у него, Пэн говорит, почти весь новый, из старых знакомых — только двое. — А я слышал, — с упорной монотонностью бубнит крепыш, — что его в Огненный павильон забрали. — Это... может, как забрали, так и обратно отдали, — смеется второй стражник. — Оттого и отряд новый. А остальные, — он бросает быстрый взгляд в сторону Чжулю, — тоже теперь какие-нибудь ворота подпирают. Видать, в немилость попал. Оттого и сам не верхом был, а то не знаешь, как оно бывает. — Ну так, — понимающе ухмыляется крепыш и, едва не вывихивая руку, чешет себе спину. — Но вот сдается мне, Пэн нам оленя за лошадь торгует. Что он видел? Повозку он видел… Горькая надежда обжигает грудь, как глоток чистого огня: Вэнь Чжулю вздрагивает, смотрит на свои ладони. И вновь переводит взгляд на саркастический оскал львиной пасти. Три дневных стражи — в середине дня, три ночных — предрассветные. Уже ко второму вечеру сослуживцы прекращают попытки его расспросить, но еще любопытствуют. На третьи сутки ближе к полудню на пустынной дороге неожиданно случается оживление: прибегает мальчишка с вестями, что приближается отряд в цветах Дома Цзинь. Стража торопливо оправляет одежду, проверяет оружие, разбегается по местам — все, кроме Чжулю, который и так стоит, где должен, — и еще спустя половину сяоши из-за дальнего поворота показывается процессия. Определенно, “отряд” — это мальчишка подслеповат оказался. То, что впереди едет воин, цепко оглядывая местность из-под густых бровей, еще не делает этот свадебный поезд отрядом. Белые в золотой сбруе лошади тянут яркую, как кленовый лист, повозку; солнце весело блестит на изогнутых, сияющих позолотой уголках верха, ветер играет наполовину отодвинутой занавесью. Следом за этой драгоценной шкатулкой тянутся еще три — должно быть, с ближайшей свитой: и кони не белые, а гнедые, и повозки не так изукрашены. Сбоку и чуть в стороне, чтобы пыль из-под копыт не досаждала путешественникам, держатся верховые — с полдюжины юношей в белом и желтом. У этих даже мечей нет. И только когда все они добираются до середины пути, на изгибе дороги становится видно, что отряд все-таки есть. Просто он движется в конце процессии. Просторная площадка перед воротами может вместить вдесятеро больше людей, и повозки останавливаются в отдалении, к воротам приближается только воин, что ехал первым, а изнутри, из-за ворот, доносится звонкое, неспешное цоканье копыт по брусчатке и позвякивание упряжи. — Глава Ордена Цзинь высокочтимый Цзинь Гуаншань по просьбе и приглашению Главы Ордена Вэнь многоуважаемого Вэнь Жоханя… — Очень рад видеть у себя в гостях драгоценного брата Цзинь, — бесцеремонно обрывают воина, и этот звучный, с теплыми нотами голос невозможно спутать ни с каким другим. Глава Ордена выезжает из-под арки ворот, следом тянется свита, и среди многих равнодушных взглядов лишь один, скользнув по неподвижному стражу ворот, блещет нескрываемым злорадством: Ван Линцзяо высоко взлетела, состоит в свите самого господина Вэнь Жоханя, а ты? кто ты теперь? Чжулю провожает глазами разодетую в белое и розовое женщину: та уже не оглядывается, изящно управляясь с лошадью и покачивая в такт конскому шагу подвесками драгоценных шпилек… округлыми, нефритовыми, в форме бутонов — точно как та, которую он подобрал совсем недавно в большом зале. Что ж, у каждого взлета есть цена. Тот, кто привык платить из чужого кошелька, не должен удивляться, если однажды к нему придут со списком долгов. Глава Вэнь тем временем спешивается, Глава Цзинь выходит к нему из первой повозки, и, если не знать, что вызов на собрание кланов не обошелся без печати Цзинь Гуаншаня, можно было бы решить, что и правда родные люди встретились. — Драгоценный брат Цзинь, — после обильных приветствий Вэнь Жохань подает знак, и к ним доставляют паланкин, на котором столько позолоты, что полуденному солнцу впору устыдиться сравнения, — я счел, что вы можете захотеть полюбоваться на город. Надеюсь, вы примете от меня эту безделицу, она вполне сгодится для путешествий по Ланьлин Цзинь. — Где уж мне, ничего не достигшему в жизни, посягать на столь великолепный дар. Вы чересчур добры, досточтимый брат Вэнь. Глава Цзинь выглядит чуть младше Вэнь Жоханя, и без большого труда мог бы сойти за девушку, взбреди ему в голову такая мысль. Наверняка и день начинает не с тренировки, а с масляного массажа. Глава лично помогает Цзинь Гуаншаню подняться в паланкин, а после недолгого обсуждения туда же бабочкой взлетает Ван Линцзяо. Процессии, смешавшись, втягиваются в ворота. Каменные львы провожают людей надменными усмешками, вполне сопоставимыми с той, которую женщина дарит на прощание Чжулю. — Вы проиграли, досточтимый брат, — Не Шуин смотрит на выпавшие из стаканчика игральные кости. За закрытым окном день перегорает в холодный серый сумрак. Племянник, сидя рядом с жаровней, играет в вайцы с почтенной монахиней Чже, а молодой Тао изо всех сил старается не подсказывать. — Я проиграл, — Тао Чжанлин, оперевшись локтем на край столика, разливает из фляжки вино по двум пиалкам. — Сестра уверена, что хочет именно эту историю? — Вполне уверена. Крепкий хмель теплом прокатывается по горлу. — ...Как-то раз, по-соседски устроившись у одного очага, Тао Жэнь, дед вон того оболтуса, и Дин Цинтао сошлись на том, что хорошо бы придумать что-то, способное разить даже в воде на большой глубине, — Тао Чжанлин рассказывает об охоте на Великую Белую Змею, не забывая наполнять пиалы по мере опустошения, и у племянника, который и без того над каждым ходом думает бесконечно, уши, кажется, прямо-таки выворачиваются в их сторону. — Почтенный Тао Жэнь всегда отличался некоторой вольностью суждений, Глава Дин ему в том не уступал, и под третий кувшин байцзю они придумали “карпа”... Не Шуин слушает историю о том, как два уважаемых заклинателя умудрились утопить два могущественных артефакта и по дороге домой потерять третий, и вдруг ловит себя на чувстве горькой досады: как получается, что мы, вместо того, чтобы создавать новое, следовать своему Пути и защищать людей от тварей, сражаемся друг с другом? — Ты задаешь не те вопросы не тем людям, молодой господин Тао, — преподобная Чже, вторая хранительница архивов, в миру — Не Юньчже, помещает на доску очередной камень, второй раз за вечер загоняя правнука в окружение. Горестно вздыхая, Сяо Чжэн смотрит на ряды черных и белых фишек так, словно ждет, что они сейчас с ним заговорят и что-нибудь подскажут, а Тао Сунлинь, от которого дождаться совета ничуть не проще, поднимает взгляд от вайцы. — Почему, почтенная Чже? — Твой отец уже выставил свои камни, осталось только дождаться подсчета. В праздник Тянь-фэй Мацзу все решится. — Преподобная Чже знает о моей семье больше, чем я сам. Мне не следует удивляться. — Не следует, — соглашается та. — Лучше погадай. Ты же давно хотел. Тот кивает, доставая увязанные в плотный шелковый платок кости. Совет попал в цель: обычно отточенные, завершенные движения становятся быстрыми, торопливыми; Сунлинь распутывает добротно затянутый узел, разглаживает ладонью тяжёлый синий шёлк и замирает, сжав костяные фишки в руке, слепо глядя куда-то вдаль, мимо Не Шуин, мимо темного дерева и холодного камня стен. Его черты словно бы выцветают, застывая подобием смертной маски — это не похоже ни на молитву, ни на медитацию, и Не Шуин думает, что не хочет знать, что за цену гадатели платят за свой дар. Словно бы сама собой на платок ложится первая резная кость. За ней — поверх неё — рассыпаются остальные, и гадатель, прикипев взглядом к гадальным фишкам, медленно переводит дыхание, а к его лицу тем временем возвращаются краски жизни. Ненадолго. Ровно до того, как он бросает кости вторично. — Нижайше прошу меня извинить, преподобная Чже, — услышав, каким скрипучим шелестом выходят слова, Тао Сунлинь переглатывает сухим горлом и продолжает почти обычным голосом, — но, боюсь, эти известия вынуждают меня отправиться домой немедленно. — Что ты увидел? — Тао Чжанлин делает шаг к своему племяннику, словно надеется разобрать ответ на его лице, и сразу же мрачнеет. Не Шуин даром читать несказанное не обладает, но ей достаточно малого: сухого голоса, отголоска темной грозы в обычно светлых глазах, неровных движений пальцев, пока Сунлинь затягивает узел на платке. — Прямо сейчас? — уточняет она. — Мне нужно зайти за вещами. Присмотра племяннику здесь, в Белом нефрите, не требуется. А что бабушка Юньчже умеет бесподобно, так это одобрительно молчать. Все знают, что Глава Ордена Вэнь уже третий вечер проводит в Зале Поминовения, но никто — даже те, кто сопровождает Вэнь Жоханя до резных колонн перед входом в зал, — не знает, почему. Третий вечер плотно закрываются тяжелые створки: некому наблюдать за тем, как Глава накидывает на плечи шелк цвета слоновой кости, как зажигает палочки благовоний у алтаря, как проходит к скрытой белым полотном табличке с самого краю и горстями бросает на тлеющие в широкой бронзовой чаше угли коричник и сандал. Тонкие завитки ароматного дыма текут в неподвижном воздухе, поднимаются вверх, к древним темным балкам. Подрагивает пламя толстых восковых свечей в массивных каменных гнездах. Ни единый взгляд ни по ту, ни по эту сторону не нарушает сосредоточения Главы Вэнь. Некому видеть его стоящим на коленях, некому слышать едва различимый шепот. Никто не заметит редких слез, не удивится им. Никому, даже самым близким, не дозволено беспокоить Вэнь Жоханя в эти часы. А в остальное время Зал Поминовения, вопреки обычаю, закрыт. *Цунь - примерно 3.3 см. **Мацзу («Небесная императрица Мацзу») — богиня-покровительница мореходов, культ зародился в X-XI вв. С XIII в. её стали называть Тянь-фэй, а с конца XVII в. — Тянь-хоу. День Тянь-фэй Мацзу празднуется на 23-й день третьего месяца по лунному календарю. ***Дацинь - Римская империя ****Фэнь - примерно 3.3 мм *****Ли - 500 м.