Время цикады

— ...я больше ничего не знаю… не знаю! — Стоящий на коленях человек крупно дрожит и глотает слезы вперемешку с воздухом; руки его заведены назад и прикручены к одному из опорных столбов, нижние одежды — а верхних и нет — испятнаны кровью и спущены с плеч. На обнаженной груди — россыпь ожогов. Мелких, как сыпь. — Я подал почтенной госпоже свежий чай, она попробовала, кивнула… и всё. Я даже не видел ее больше ни разу! — Он говорит правду, — негромко произносит один из тех, в чьи руки не повезло попасться слуге из Лэнцюань Тао. — У них действительно нет ни знака, ни печати. — Раз так, — с неудовольствием отвечает второй; лица у обоих закрыты, но этот держится как старший, — придется обойтись малым. Досадно. — Глава, вы уверены? — Первый, не скрывая сомнения, наблюдает, как второй достает из поясного кошеля бумажную полоску амулета. — Господин, пощадите… — Пленник отчаянно дергается, не зная, чего ждать от этих головорезов, но предполагая худшее. — Пощадите, господин, не оставляйте стариков без сына, а детей без отца… — Уверен, — тоном, говорящим об обратном, отрезает старший. И быстрым движением прилепляет полоску пленнику на лоб. Того выгибает — до хруста вылетающих из суставов костей, — и несколько долгих мгновений двоим вне всяких разумных доводов кажется, что опорный столб не выдержит, но нет, тело обмякает, оползает наземь, складываясь в неестественную для человека позу, и в этот же момент не может сдержать сдавленного стона старший. Его облик изменяется, словно теплый воск под чьими-то пальцами: сложение становится легче, рост уменьшается, а глаза, блестящие в прорезях маски, немного меняют форму. Когда он, отдышавшись, открывает лицо и не спеша начинает снимать с себя верхнюю одежду, чтобы облачиться в лежащее тут же темно-синее ханьфу, становится заметно, что они с пленником похожи, как не всегда бывают похожи близнецы. — Я верю, что вы сможете проломить защиту. — Он затягивает пояс, поправляет оба поясных кошеля и кладет за пазуху небольшой мешочек вроде тех, в каких иногда носят душистые травы и благовония. — Не спешите. Быть может, я смогу уйти тихо. Два коротких меча скрываются в складках одежды, словно растворяются в тенях. — Да, Глава. — Подчиненный тайком делает жест, отгоняющий неудачу. Слуга с коробом, в каком обычно носят еду, беспрепятственно проходит извилистыми дорожками, связывающими основную часть Лэнцюань Тао, где располагается большая часть построек, и малую, древнюю, почти не переменившуюся с тех пор, как были заложены первые ее камни. Шелестит полосатый бамбук, темное предрассветное небо таращится сверху всеми своими звездами, и нет ни души вокруг, словно усадьба в одночасье вымерла. Невысокая тень в темно-синем ханьфу идет уверенно и быстро; достигнув большого дома, оглядывается и единым движением взлетает на крышу. Черепица не шелохнется под легкими шагами, словно ночной гость весит меньше перышка цапли. Вскоре он спускается в тень крытой галереи: сюда, если верить собранным сведениям, должны выходить двери женских покоев, а дворик, засаженный отцветшими уже азалиями и синей пролеской, говорит о том, что так скорее всего и есть. Неяркие фонари, покачиваясь на свежем ночном ветру, не столько дают свет, сколько добавляют теней, и человек в темно-синем теряется в них, стоит лишь на мгновение отвести взгляд. Впрочем, смотреть на него тут, кроме звезд и двух каменных рыбок, некому, и гость, ненадолго задержавшись, чтобы сунуть под особенно раскидистый куст свой короб, идет дальше, к невысокой, заплетенной вьюнком внутренней стене, за которой по его расчетам располагаются покои главы клана. Второй внутренний дворик почти не отличается от первого, разве что цветов меньше, тропинок больше, а из-за кустов доносится негромкое журчание воды: ручеек, должно быть. Человек в темно-синем бесшумно проскальзывает по усыпанным мелким гравием дорожкам, выходит к просторному черному зеркалу прудика в скромной раме низкого каменного бортика и оглядывается поверх разросшихся азалий. Многие окна в доме по весеннему времени открыты, осталось выбрать, какое из них нужное. Ночной гость с сомнением смотрит на водную гладь, потом — на большой дом, к которому примыкают строения поменьше, и уже делает шаг в сторону одной из пристроек, как перед ним вырастает темный силуэт с мечом в руке. — Кто ты и что здесь делаешь? — Я… заблудился, господин, — после мгновенного замешательства низко кланяется человек с чужим лицом. — Я Ша Пуи, я здесь недавно. Нижайше прошу простить мою глупость, достопочтенный господин. Он еще раз кланяется, отступает, нащупывая рукояти мечей, и останавливается, только осознав, что за спиной уже прудик. Тао — кем бы ни был тот, кто его здесь встретил, это точно Тао, — поднимает руку с разгорающимся меж пальцев синим огоньком. — Прощаю. Гость отшатывается, принимает удар на вспыхнувший клинок — только один, второй он никак не успевает обнажить; уворачиваясь от выпада, швыряет в противника золотисто-алой печатью, похожей на те, что использует Орден Вэнь, и пытается из переката достать своим мечом показавшийся незащищенным бок. То, как в темную воду падает небольшой, исписанный знаками мешочек, за всем этим сиянием не смог бы разглядеть никто. Как невозможно за звоном столкнувшихся клинков расслышать сухой щелчок пальцев. ...Такому противнику трудно противостоять как с одним мечом, так и с двумя: уворачиваясь и уклоняясь, то и дело ухитряясь разминуться с отточенной сталью на волос, на треть волоса, ночной гость не может отделаться от мысли, что его попросту хотят взять живым. Внезапно из соседнего дворика тоже раздается звон оружия, какие-то возгласы — человек, пришедший незваным, улыбается и отступает, снова отступает, выгадывая пространство для маневра и время на то, чтобы успела помощь. Печать ослепляет его, сбивая с ног и сковывая движения; он перекатывается на колени, вскидывает клинки, ожидая удара, но мгновение тянется за мгновением — и ничего не происходит. Наконец проморгавшись, он видит, что Тао, опустив меч, стоит прямо перед ним и смотрит куда-то поверх его головы. — Милая невестка, ты уверена? — необычайно мягко спрашивает он. — Он был моим братом. Нежный женский голос из-за спины отчего-то кажется незваному гостю завораживающе страшным: вопреки всей выучке он пытается извернуться и оказаться лицом к той, что стоит сзади. И не может. Гибкие ивовые ветви тысячами змей обвивают тело, впиваются в плоть, прорастают под кожей. Человек кричит, давится горьким соком и забивающей горло листвой, хрипит, судорожно бьется в древесной хватке, а в груди надсечными наконечниками стрел распускаются ивовые почки. Побеги прокладывают себе путь в желудок, свиваются тугими клубками в брюшине, выходят через лопающуюся кожу упругими хлыстами в ореоле еще смятых первых листьев. Хрустят кости под оплетающими их заскорузлыми ветками, корой заплывают подергивающиеся мышцы, мелкими ошметками темной плоти разлетается сердце. Трещит под неумолимым напором череп, раскалываясь, как подошедшее зерно, и выпуская наружу гибкие ростки, оперенные молодой зеленью. Когда дерево Чунлю расплетает крону, похожую на большое осиное гнездо, наземь не падает ничего крупнее обломка кости размером с ноготь. — Дорогая дочь, — Тао Цзинсун смотрит на юную женщину, в оцепенении стоящую посреди кровавого ковра, — как я сейчас понимаю, это был И Фо. Чем он так досадил тебе? Звуки боя в соседнем дворике тем временем постепенно стихают. — Глава, — воин, показавшийся из-под арки, коротко кланяется, — это только бумажные человечки. — Я так и думал, — кивает тот. — Проверьте, что он действительно был один. — Возлюбленный отец, — Ю Чжи спохватывается и подходит, не тревожа вышитыми башмачками ни гравия, ни устилающей его кровавой плоти, — простите. Недостойная чрезмерно огорчилась. Этот человек принес и бросил в Источник ловчий мешочек, а у того лопнули завязки и… — девочка всхлипывает и поспешно стирает призрачную слезинку кончиком мизинца. Тао Цзинсун подходит к кромке воды и смотрит на поднявшуюся посреди пруда сестру Цзи, которая, по пояс возвышаясь над черной ночной водой, держит на руках мертвое тело с размашисто выписанными на лице, шее и обнаженных предплечьях знаками. Рука, что выводила их, представляется знакомой, но Глава Тао совершенно убежден, что Не Чинлун никак не может быть причастен к смерти этого человека. — Что будем делать, брат? — спрашивает Тао Цзи. Тушь на мокрой коже и не думает оплывать. — Как бы то ни было, — Тао Цзинсун смотрит, как сестра разжимает руки, и тело младшего брата Вэнь Жоханя вновь погружается в воду, медленно, словно нехотя, — в этой смерти Вэнь собираются обвинить нас и Орден Не. — Мы можем его спрятать. — Как? Они будут знать, что ищут. И даже если не найдут — нам это уже не поможет. Они не будут ждать собрания кланов. Разве что вывезти в отдаленное святилище. — Можно попробовать. И тут, словно дождавшись подходящих слов, на защитном куполе вспыхивают алые с золотом печати, озаряя и без того пропахшую кровью ночь. Во внутреннем дворике на хрусткой, сияющей чистотой лазурной гальке стоит низенький чайный столик, лежат циновки и подушки, алыми углями подмигивает сквозь узорчатую решетку жаровня, курится паром чайник на ней. Глава Тао скупыми отточенными движениями освежает чай, заливает его подошедшим кипятком и, пару раз качнув в руках, сливает в чахай с рыжевато-зеленой рыбкой на молочно-белом боку, отличительным знаком семьи Ли. — Прошу, Да Ланфен, — с уважительным поклоном протягивает он наполненную пиалу сидящей напротив почтенной госпоже. Та пробует, улыбается. — Весенний чай с горы Хуашань действительно прекрасен на рассвете. Сонный утренний ветерок лишь едва-едва трогает перья зимородка в высокой прическе госпожи; серебро шпилек почти сливается с живым серебром волос, и кажется, что перья и ветвь, усыпанная сапфировыми цветами, просто прильнули к убранным волной прядям. Кто-нибудь, посмотрев на плавные движения этих рук, мог бы обронить, что госпожа сохранила следы прежней красоты — и был бы глуп, как глуп всякий, взявшийся судить об океане по пене на прибрежных волнах, потому что от этой улыбки, от сдержанного сияния темных глаз и сейчас невозможно оторвать взгляд. — Действительно, Да Ланфен. — Тао Цзинсун смотрит на восточную часть небосклона, где расплавленным золотом сияет утреннее солнце, а вокруг светила вспыхивают и чуть погодя гаснут знакомые до оскомины печати. — Прошу, через пару цзы* отведите ненадолго полог. — Конечно, Сяо Сун, — улыбается госпожа, принимая от него вторую пиалу с чаем. — А где моя любимая девочка? — Бабушка? — на два голоса раздается из-под ближайшего куста азалии. Там прямо на молодой траве сидит женщина в монашеском облачении, а рядом, положив голову ей на колени и не заботясь о пятнах от травяного сока на черно-синем охотничьем платье, растянулась другая. Грызет сорванную с куста веточку и кончиками пальцев гладит отполированный до зеркального блеска змеевидный наконечник копья-мао. — Да не вы, — смеется почтенная госпожа Тао. — Вас и захочешь потерять — не выйдет. Где А-Ши? — Я попросил ее ни в коем случае не вмешиваться, даже если что-то пойдет не так, — объясняет Тао Цзинсун. — Так что она пошла в храм предков. Госпожа Тао одобрительно кивает. — Предупреди мальчиков, Сяо Сун. Скоро. — Они готовы, — улыбается Глава Тао и подливает бабушке Ланфен свежего чая. Что Лэнцюань в осаде — заметно издалека; Сунлинь видит, как горят на защитном куполе, повторяющем очертания небесного свода, алые “солнечные” печати, как вокруг верхней его части замерли в воздухе темные отсюда — с высоты и против солнца — фигуры. Холод верхних, никогда не опускающихся к земле ветров ледяными лезвиями оглаживает тело. Время растягивается, густеет, течет медленными ядовитыми каплями из надсеченной железы — его слишком мало. Его почти нет: сейчас кто-нибудь из тех, кто занят попытками проломить защиту, обернется, глянет вверх, неминуемо увидит их троих — и не поможет ни мастерство дяди Чжанлина, ни тяжелая сталь госпожи Не. Надо уйти, спрятаться, подобраться тайно и по земле… Но тут купол, видимый лишь оттого, что его отмечают алые кляксы чужой силы, внезапно распадается, оплывает, как забытый на углях воск, и все, кто собрался вокруг него, не оглянувшись, устремляются внутрь, к черным изогнутым крышам и зелени внутренних садов. В сердце просыпается и поднимает голову темный гнев: кто звал вас на порог моего дома?! — и Тао Сунлинь пригибается, направляя меч почти отвесно вниз, в разомкнутый, едва заметно мерцающий купол. Рухнуть с высоты, в последний миг выправляя падение на полёт — и еще в воздухе перехватить меч за рукоять, ударить того, кто оказался ближе всех. Оттолкнуться, используя как опору чужой клинок, пронестись пару шагов по коньку крыши большого дома. Увернувшись от чужого выпада, наискось полоснуть по открывшемуся плечу и локтю — и идти дальше, зная, что багуа-дао завершит то, что начал цзянь, и не опасаясь удара в спину. Сунлинь почти не видит лиц: движения, аура и расцветка ханьфу важнее. На этот раз не он прикрывает спину госпоже Не, а она следует за ним то сквозь незамысловатые изломы галерей, то по чешуйчатым спинам крыш. Чужаки упорны и умелы, но — Сунлинь коротко усмехается, отводя чужой меч и сдвигаясь на полшага в сторону для прямого удара снизу — их не гоняла то с посохом, то с копьем тетушка Хуань. И уважаемый отец не скручивал на тренировках в бараний рог. Их легко читать. За ними нетрудно успевать. Вот только как-то их много. — Драгоценный сын мой, — Тао Цзинсун появляется рядом, словно нечисть из деревенских побасенок, и нападающих с той стороны как-то сразу становится меньше, — расскажи-ка любящему отцу, как вышло, что вместо того, чтобы с пользой для разума и тела проводить время в обители Белого нефрита, ты тут скачешь с мечом? Или твоя память так скудна, что не в силах удержать простой приказ не являться домой до начала лета? Сунлинь подныривает под один чужой клинок, блокирует другой, бьет печатью прямо перед собой и сразу же делает выпад сквозь марево, распадающееся от меча, как гнилая тряпка. Еще один из нападавших, вскрикнув, отшатывается, чтобы больше не вернуться. — Возлюбленный отец, — ему немного не хватает дыхания, но выдержать тон, кажется, удается, — сын приносит свои самые горестные извинения, он глуп и несдержан, и, получив дурную весть, не сумел удержаться. — Сын, ты бестолочь. Ты непочтителен и упрям. Слева, там, где мелькает залитый кровью меч Главы Тао, снова становится посвободнее, да и в целом противник отступает, уже не помышляя об атаке. Сунлинь бросает взгляд на прозрачный, как родниковая вода, защитный купол — вновь целый, без малейшего изъяна, вновь озаренный снаружи печатями тех, кто не успел внутрь с этой волной — и криво улыбается своим врагам. Они еще не поняли, что произошло, но это ничего. Скоро они попытаются покинуть усадьбу — и сразу же поймут. — Да, отец, — покаянно соглашается он. — Но сын вынужден просить досточтимого отца отложить наказание. Иначе наши уважаемые гости могут счесть, что ими пренебрегают. — Никак нельзя допустить подобного позора. Звуки боя за пределами стен отдаляются, становятся тише и беспорядочнее. Четверо оставшихся на крыше противников, слишком хорошо понимая, что возможности отступить им не дадут, встают полукругом, готовясь дорого продать жизни. — Этих, — Глава Тао никуда не торопится, — взять живыми. ...Их не потребовалось пытать. Лишенные возможности использовать силу киноварного зерна, связанные печатями, они охотно рассказывают, что Глава И действительно получил приказ сровнять Лэнцюань с землей, что у него самого от Главы Ордена Вэнь было какое-то особенное поручение… нет, господин, никто не знает, какое именно. Они вспомнили всё, что знали, выложили всё, о чем догадывались, но даже в этих наиподробнейших сведениях не было ничего о планах самого Вэнь Жоханя, кроме смутных и завиральных слухов о штурме Цинхе Не и какого-то монастыря. — И Фо здесь? — Сунлинь не может удержаться от вопроса, несмотря на намерение изображать из себя безмолвного истукана. — Если хорошо поискать, можно, наверное, что-нибудь все же найти, — с сомнением отзывается Тао Цзинсун. — Ну или в саду земли накопать. — Досточтимый отец?.. — Его драгоценная невестка встретила. Он её, видишь ли, огорчил. — Сяо Чжи? — Сунлинь еще не очень понимает, как любимая супруга связана с тем, что И Фо надо искать в саду с лопатой, но и пленники, и заклятый сосед перестают иметь какое-либо значение. — С ней всё хорошо? — Да, сын, — тепло, но как-то безучастно отзывается отец — должно быть, слишком занятый обдумыванием их непростого положения. — С ней всё хорошо. — Тогда с вашего позволения, досточтимый отец, я вас покину. — Они устали или кончились? — Двоюродная сестрица Хуань подходит и встает рядом, опираясь на любимое копье. Тао Цзинсун вслед за ней смотрит на рассветное небо, лишенное алых клякс. — Они теперь часть Ордена Вэнь. — Усмешка сама собой кривит губы; клан И был неплохим соседом, разве что слегка склочным. Кто же мог знать, что главу семьи так источит зависть? — У них больше нет права уставать, а кончиться они могут только вместе с Орденом. Это даже не начало — так, первые ноты. Отдохните пока. — Непременно. Старший брат, у нас для тебя неожиданный подарок. По крайней мере, мы не смогли придумать, как лучше будет с ним поступить. Идем? В соседнем дворике, куда сильнее пострадавшем от нападения, на перилах уцелевшей галереи сидит Чжанлин, а на земле, почти у его ног, угрюмо нахохлился мальчишка лет четырнадцати — самый возраст для первой охоты. Для первого разбоя, судя по всему, тоже. — Взгляни, старший брат, — при их приближении воин спрыгивает наземь и легко поднимает пленника на ноги. Тот, закусив губу, дергает плечом, высвобождаясь, и с мрачным вызовом смотрит на подошедших, не говоря ни слова. Впрочем, отчасти за него говорит его ханьфу — грязное, местами изодранное, но шитое золотом по алому и белому. — Почтенный младший господин Вэнь, — медленно произносит Тао Цзинсун, собрав воедино смутные воспоминания о виденном мельком года два назад мальчишке и примерную стоимость всего того, что на пленнике надето. — Счастлив приветствовать столь дорогого гостя в своем доме. Надеюсь, скромное наше гостеприимство не разочарует вас. Оказывается, это больно — идти знакомыми с детства переходами, то и дело отмечая: здесь поработал огонь, вон огромная дыра в перекрытиях и черепице, через брешь наискось падают солнечные лучи. А вот следы особо ожесточенного боя, всё переломано, земля поднята и целым пластом завернута наверх, кругом осколки и обломки. Сунлинь смотрит внимательно, запоминая и одновременно успокаивая густую горькую тревогу, которой он полон, как чаша, налитая всклень настоем полыни. Всё это мелочи, говорит он себе. Осколки, обломки… пустяк. Всё это можно отстроить, починить, выправить. И все равно невольно ускоряет шаг. Возле Источника тихо. Сюда враг не дошел. Здесь тепло от весеннего солнца; слышно, как жужжит какая-то пчела, как хрустит под подошвами мелкая галька. — Сяо Чжи! — окликает Сунлинь неподвижную лазурную гладь, которая кажется такой же бездонной, как небо. И жуткое ощущение неправильности накатывает на него с новой силой: тишина. Никто не зазывает к себе, не выходит обнять, не смеется, толкнув на глубину, как сестрица Вейфэн, не спрашивает, поел ли дорогой племянник, как тетушка Цзи. — Сяо Чжи?.. — Она в храме предков. — Тетушка все-таки показывается; она выглядит усталой и огорченной, но все же подходит и садится на широкую каменную кромку, гладкой змеиной шкурой обрамляющую Источник. — Сунлинь… — Тетушка Цзи? Он очень старается сохранять если не спокойствие, то его видимость, но сердце стучит уже где-то под горлом, мешая дышать. — Что случилось, тетушка? Та тяжело вздыхает, словно ее телу все еще нужен воздух, и касается его руки, отчего рукав по краю мгновенно намокает и тяжелеет. — Подожди здесь. Он не ждет ничего хорошего, но это… Он даже не сразу понимает. Прыгает в Источник, выхватывая из ледяной воды тяжелое безвольное тело, вытаскивает за пределы пруда, прижимает ладонь к груди, пытаясь уловить биение сердца — и только тут до сознания доходит и глубинный холод, и закостенелость, и вымороженная бледность. Черные глянцевые знаки на коже. Ни оттенка, ни отголоска жизни. Это не горе: горе было, когда умер дед. Умер и не вернулся, и тогда же Сунлинь узнал, что возвращаются только женщины Тао, и то не все. Это не боль: боль можно терпеть, от сильной боли можно потерять сознание, но… нет, не она. У него просто сводит руки на холодных плечах, кое-как прикрытых наполовину распахнутыми нижними одеждами. А слез нет. Только странная дрожь рождается где-то возле киноварного зерна и раскручивается, как детская игрушка, раскатывается по всему телу, захлестывает вновь и вновь — наверное, это надо как-то прекратить, но Сунлинь не хочет об этом… не может об этом думать. В какой-то момент он с запозданием сознает, что тут только что кто-то был. Что-то говорил. И еще кто-то, другой. Неважно. — Сяо Су. — Чья-то рука вцепляется в волосы, поднимает голову, заставляет взглянуть прямо. — Сунлинь. Отпусти. Отпустить?.. — Сунлинь, — доносится до него, словно издалека, — давай же, разожми руки. Сунлинь, — голос наливается певучим металлом, — ты слышишь? Слышу... Перед глазами всё плывет, словно в липком дыму. — Сунлинь. Пальцы выскальзывают у него из волос, касаются горла чуть повыше кадыка, а другие, такие же жесткие, охватывают его запястье, прижимая точку нэй гуань. — Дыши, Сяо Су, — требует всё тот же знакомый голос, которому невозможно не повиноваться. — Медленно, на шесть долей. Давай. Дыхание рвется, как истертая бумага, но тепло пальцев на горле становится опорой в потоке, и постепенно начинает получаться. — Хорошо. Теперь клади его вот сюда, на плащ. И дыши, не забывай. Так. Теперь снова дыши. Его вновь берут за запястья, гнусный дым потихоньку истаивает, и Сунлиню наконец удается сосредоточить взгляд. — Гос… Мама? Женщина в монашеском облачении грустно улыбается и обнимает его, крепко прижимая к себе. Тао Цзинсун с нежностью смотрит на супругу, которая что-то вполголоса выговаривает Сунлиню, обнимая того безо всякого стеснения. Сэ Шаншуэй перехватывает его взгляд, улыбается и продолжает воспитывать сына. ...Как он был благодарен судьбе за то, что жена, исповедуя путь уединенного служения, не имеет возможности ни узнать об их сложном положении, ни быстро вернуться со своей отдаленной горы, выбранной ею по каким-то непостижимым признакам. И какова же была его досада, когда незадолго до того, как дозорные предупредили о появлении в округе внушительного отряда противников, она полуденным призраком возникла в дверях, как ни в чем не бывало поставила в угол дорожный посох, положила рядом сумку на длинном ремне и вскоре уже обнималась с родней. А ведь если бы не она… Жена тем временем ласково гладит сына по плечу и отстраняется. — Пойду к раненым. — Тихо. Почему так? — Сунлинь смотрит ей вслед и с недоумением оглядывается по сторонам; у него больной, слегка растерянный взгляд, он бледен и явно еще не оправился, но по крайней мере слышит, когда к нему обращаются, и может ответить. Как будто и не пугал родню, едва не соскользнув в искажение с таким размахом, что даже мать не сразу смогла дозваться. — Остерегаются. У нас в руках наследник Главы Вэнь, — поясняет Тао Цзинсун, подходя ближе. — Теперь следят, чтобы наружу никто не выскользнул. — Наследник?.. — сын непонимающе хмурится. — Здесь? — Не устоял перед возможностью проявить себя. Удивительно удачно вышло. — Сестрица Цзи говорит, они начали болтать о духах земли и неба, — Тао Хуань сидит на ветке старого платана, болтает в воздухе ногой, поджав вторую под себя. — Вроде бы кое-кто втайне даже алтарь сложил. — Очень хорошо, — одобрительно кивает ее супруг, продолжая возиться с костерком. Он уже обложил кострище диким камнем, развел огонь и сейчас осторожно, чтобы не спугнуть еще не окрепшее пламя, подкладывает сухие сучья. — Тот, кто ждет подвоха даже от шелеста листвы, обречен считать лбом все деревья на своем пути. — Тао Чжанлин ухмыляется. — Последний мне достался прямо из дозора, невероятная по нашим временам бдительность. Он подбрасывает последнюю ветку, прикладывает к лицу маску и берет с брошенного наземь плаща маленький — с два кулака — черный бубен с широким ободом. Глухо бряцают монеты, нанизанные на короткие кожаные шнуры, мельтешат разноцветные бусины, негромко отзывается под пальцами туго натянутая оленья шкура. Тао Хуань по-кошачьи растягивается на ветке, глядя на замершего в сосредоточенной неподвижности мужа: время слов прошло, сейчас ему мешать нельзя, а сама она тут не только из любопытства, но и ради безопасности. Глухо и гулко поет кожа под ударами, пальцы все быстрее выбивают из оленьей кожи причудливый рваный ритм, не сбиваясь, не замирая даже на мгновение, и постепенно, исподволь в это подобие музыки вплетается еще один звук: низкий, горловой, вибрирующий. Возможно, всё это совершенно неправильно и глупо. И да, подобные дикарские техники вызовут у обычного заклинателя в лучшем случае снисходительную усмешку, но Тао Хуань знала, за кого выходит замуж. И, притащив в семью подобранного у нюйджей парня — старшая сестрица еще смеялась: “вот речной кот, он несет карпа — с трудом и с гордостью”, — заранее соглашалась на все его странности. Впрочем, как поет в его руках черный бубен, она до сих пор видела только дважды. Странное чувство: рваный перестук словно прорастает под кожу, заставляя сердце биться в новом, непривычном ритме, и кажется, что мир то ли раковиной, то ли мухоловкой смыкается вокруг заклинателя. Кровь в висках колотится все быстрее, по телу расходится жар, как от долгого хорошего бега, и Тао Хуань едва не падает со своей ветки, когда вросший в ткань мира звук вдруг стихает. Тао Чжанлин медленно выдыхает, донельзя усталым жестом снимает маску. — Всё? — супруга смотрит на него сверху вниз, потом спрыгивает, прижимается к плечу и вытирает мужу лицо припасенным платком. — Всё, — как-то отчасти виновато соглашается тот. — Не получилось? — Почему? Получилось. Теперь у них будет повод вслушиваться в шелест листвы с утроенным вниманием. Просто… — Тао Чжанлин улыбается жене и обнимает ее, вымывая запахом амбры от волос, живым теплом и нежной податливостью зыбкую память о туманных тропах, на которые без нужды лучше даже не заглядывать. — Ты как будто ждешь чего-то особенного, а тут же все очень просто: кожа, медь, голос. — Не могу позволить себе усомниться в словах драгоценного супруга ни на малую долю, — фыркает в плечо любимая женщина и, прихватив за основание косы, притягивает к себе. С верхнего яруса главной башни открывается безупречной красоты вид на боевые соединения, яркую красно-белую змею вдоль изгиба реки — так красавица подводит киноварью линию века. Поодаль устроен большой шатер-навес, вокруг которого уже кипит деловая хозяйственная суета. — Глава Ордена Вэнь без хвоста в гости не ходит, — бормочет тетушка Хуань, облокотившись на перила и чуть подавшись вперед в стремлении разглядеть детали. — Глава хвост вперед высылает. Сунлинь тоже всматривается в смешение алого и белого, но Вэнь Жоханя пока не видно. Пожалуй, это и к лучшему. Сестры и тетушка Цзи позаботились о... теле. Расчесали и собрали под ленту волосы, подыскали подходящее ханьфу. Из некрашеного дикого шелка. Дышать. Вдох на три доли, выдох на шесть. Вэнь Сюй, обживающий сейчас павильон Первого снега, отмалчиваться причин не видел и на живописания вероломства родного дяди красок не пожалел, так что считать вдохи и выдохи пришлось неоднократно. Но даже он искренне полагал, что второй господин Вэнь покинул Город-без-ночи вечером того же дня по личному поручению Главы. Живой и невредимый. Взгляд упорно скользит по людям, облаченным в цвета Ордена Вэнь, ловит искры золотого шитья, но нет, Глава нас все еще не удостоил — и неизвестно, удостоит ли. В главном зале, пятью этажами ниже, отец как раз принимает его посланцев: угрозы, требования, снова угрозы — а заклинатели в красно-белых ханьфу меж тем открыто, без малейшего стеснения располагаются вокруг усадьбы, устраивают дозорные точки и распределяют стражу. Люди И как-то теряются в этом потоке, словно их и не было. — Он говорил, что его брат из тех, кто украдет небо, если ему понадобится. Но такого… — голос все-таки срывается. — Солнце он уже подменил, — пожимает плечами тетушка Хуань и несильно пихает Сунлиня кулаком в плечо. — Ты его самого-то спрашивал? — Пытался. Его душа меня не слышит. Или не отзывается. — Или уже ушла. — Нет, не ушла, — сглотнуть подкатившую к горлу желчь, перевести сбившееся дыхание и напомнить себе, что это пройдет, даже если ты сам не уверен, что того хочешь. — Тетушка Цзи говорит, что не ушла. Но они с ним поговорить не могут тоже. — А этот черепаший выродок, — безмятежно подхватывает Тао Хуань, кивая на суету вокруг празднично сияющего в закатном свете шатра, — теперь требует, чтобы ему вернули брата и сына живыми и невредимыми. И выдали всех, замешанных в вероломном нападении. Никак не могу пока придумать, как выдать ему его самого. — Мы не можем быть уверены… — неохотно, лишь во имя справедливости возражает Сунлинь. Сердце-то его вполне согласно с тетушкой, и даже мысль о том, как одну часть Вэнь Жоханя выдают на расправу остальным его частям, не вызывает ни малейшего отторжения. — Песьи дети, — тихо ворчит Тао Хуань, поворачиваясь в сторону города; дымные столбы уже слегка растащило ветром в мутную, пахнущую гарью дымку, но, судя по расположению самого большого, усадьба сяньчжана и здание городского управления еще горят, — ладно — грабят, жечь-то зачем? — Отец запретил мне выходить за границу, — невпопад говорит Сунлинь, по-прежнему глядя на отряды Вэнь. — Я бы тебя еще и выпорола, — усмехается тетушка. — Чтобы, когда гуй опять будет на дурость толкать, знал бы, к чему дело идет. Пойду я, сестрица Цзи как раз должна бы с прогулки вернуться — может, вестей каких принесла. — Передайте мой поклон тетушке Цзи, — улыбается он в ответ и слушает, как на лестнице затихают быстрые легкие шаги. Потом прижимается спиной к стене, отдающей накопленное за день тепло, и напоминает себе: вдох на три, выдох на шесть. — ...и представляешь, братец Се, только обернулся, смотрю — а его и нет, словно средь бела дня дымом истаял. И никого вокруг, только птицы пересвистываются. Юнец в красно-белом ханьфу с надеждой глядит на собеседника — коренастого парня лишь парой лет старше его самого, который, судя по его виду, едва ли не засыпает прямо у их костерка. Юнца уже обсмеяли с этой историей. И теперь, после того, как он получил прописанный господином тунлином десяток плетей за то, что где-то — можно сказать, на ровном месте — потерял напарника, он отчаянно жаждет хоть какого признания. — Вздор не городи, — с солидной сипатостью отвечает Се. — Он ведь живой. Был. А раз так — никак не мог истаять дымом. Сам же говоришь, никаких лишних движений ци не было. А даже если бы и были! — Много ты знаешь, — обиженно тянет юнец и тут же вскидывается на шорох шагов. Отсюда до стен усадьбы Тао — шагов сто по прямой, даром, что самих стен за зарослями не видно. — Назовись! — Я это. Я, Синь Бо, — негромко откликаются оттуда, — и еще И Сышань со мной, его отправили к нам на эту стражу. — Братец И, — юнец с недоумением окидывает взглядом вышедших наконец к костру людей, а точнее — того, кто держится чуть в стороне, словно стесняется простого темного ханьфу, — ты что же, ранен? На темной ткани кое-где видны подсохшие кровавые пятна. — Чепуха, — отмахивается тот и тоже садится к огню. — Царапина. К утру заживет, тогда и сменю все это. — И чего тебя вообще куда-то отправили? Разве лекарь не сказал тебе выздоравливать в лагере? — Зачем мне лекарь? — искренне удивляется И Сышань. — Сам и перевязал. Я, может, молод и ничего еще не достиг в жизни, но уж малую царапину бальзамом смазать сумею. А что, правду говорят, что сам Глава прибыл? А то я и не видал. — А то! — со знанием дела подтверждает коренастый. — Теперь-то дело пойдет на лад. — И что — сильно Глава гневался, да? — А ты бы не гневался, если б поганый сосед захватил в плен твою родню, да еще и защита у него… — А что — защита? — И Сышань, морщась, трет бок, где, должно быть, и заживает без лишней спешки та самая “царапина”. — Обычная вроде. — Обычная! — фыркает юнец. — И как, много ты знаешь малых кланов с такой “обычной” защитой, а? — Ну… то есть… — вопрос явно ставит раненого в тупик. — Только этих. Так ведь заранее-то не скажешь — есть или нет. — Не скажешь, — недовольным медведем ворчит Синь Бо, устроившийся рядом и уже насадивший на срезанный прутик половинку маньтоу, чтобы подогреть на костре. — Потому что их таких больше нет. — Ты про Главу-то расскажи, братец, — напоминает И Сышань, протягивая ладони к огню — ясное дело, мерзнет после ранения. — Своими глазами не видел, — неохотно говорит Се, вытягивая ноющую ногу и проминая ее пальцами чуть ниже колена, — а говорят, Главе как известие пришло, он перед гостем извинился, только что не слезно, нас сразу же собрал и отправился. — Ясное дело, — виновато вздыхает И Сышань, сникая, и немудрено — если бы его клан не метался вдоль границ Лэнцюань, подобно зверю Ю, Главе не пришлось бы идти против законов гостеприимства и менять колею. — Я и не знал, что у Главы был гость. — Почтенный Цзинь Гуаншань Глава Ордена Ланьлин Цзинь, — судя по торжественности, едва не переходящей в благоговение, братец Се не только намеревается поразить собеседника, но и сам впечатлен по самую шпильку для волос. — Ты бы видел, в каком роскошном паланкине он ехал по городу! Лаковые столбцы, на каждом узор, занавеси прихвачены лентами сунской парчи, золотой дракон на крыше! А внутри сидит небесная красавица, обликом подобная Гуаньинь, и развлекает Главу Цзинь учтивой беседой. — Врешь, небось… — Да пусть у меня уши отвалятся, если вру! Чистая правда! Занавеси шелковые, наверху дракон зубы скалит, а у самого Главы Цзинь — одежды из павлиньих перьев, край рукава-то наружу выбился и едва не до земли доставал, я все рассмотрел! А за паланкином — драгоценная повозка из чистого золота, сияет так, что аж глаза слепит. — То-то ты павлиньи одежды так хорошо разглядел, — серьезно кивает И Сышань. — Ты что, сопляк, не веришь, что ли? — Прошу уважаемого брата простить, — снова сникает тот, — верю, совершенно верю, никак невозможно усомниться. Благодарю старшего брата за милость. Еще немного поговорили о последних новостях из Города-без-ночи, о втором господине Вэнь, со всех сторон обглодали горячие вести о сговоре клана Тао с Орденом Не, обсудили предполагаемые намерения Главы, его суровый нрав и несомненное величие, но ближе к середине часа Тигра усталость потихоньку берет свое, и разговоры стихают. — Братец Се, — спохватывается юнец, обнаружив, что почти задремал под тихий треск сучьев в костре, — братец И… Братец?! А-а-а, братец Се!!! — Что?! — подхватывается тот, обнажая меч; Синь Бо тоже вскакивает и заполошно озирается. — Где?! — Б-братец И… — севшим голосом выдавливает из себя юнец, тыкая пальцем в ту сторону, где только что клевал потихоньку носом парень из младшего клана. А сейчас лежит только по всем правилам завязанное и подпоясанное ханьфу в подсохших кровавых пятнах и штаны, по-прежнему заправленные в высокие потертые сапоги. Не Шуин и раньше предпочитала простую и удобную одежду, не стесняющую движений и не пытающуюся за что-нибудь некстати зацепиться, и в черном охотничьем платье посреди настороженной безмятежности осажденной крепости ощущает себя тростинкой в тростнике. Кэ Жэнь, из вольных заклинателей, появился, сменив госпожу Не, которой слишком уж откровенно нечего было делать в Лэнцюань Тао, и никто ничего не заметил, а те немногие, кто заметил — понимающе промолчали. — На что вы полагаетесь, уважаемый Глава? — господин Кэ сопровождает Тао Цзинсуна в прогулке по бамбуковой роще. — На то, что их половодьем смоет? Так не сезон же. — Вне всякого сомнения, уважаемый господин Кэ, — склоняет голову тот. — Не в последнюю очередь я полагаюсь на вашего досточтимого младшего брата. Хотя и допускаю, что мои упования тщетны. Я предполагал, что мы сможем вывезти тело, но нас очень хорошо стерегут, мы проверили. — Вот как? — Не Шуин приподнимает брови, не скрывая раздражения. Глава Тао отказался уничтожать тело Вэнь Шэнли, и Не Шуин всерьез подозревала, что причина не только в нежелании оскорблять память мертвого и отягощать посмертие, но и в том, чтобы Глава Не поменьше колебался, принимая решение. Отметки на теле от пыточного заклятья, нанесенные рукой Не Чинлуна — а она их видела и может подтвердить: сработано на совесть, доказать подделку будет непросто… На совете кланов с такими фишками спасать партию придется никак не Вэнь Жоханю. — Прошу меня простить, уважаемый господин Кэ. Я бы предложил вам убедиться лично, но подобное безрассудство не можем себе позволить ни я, ни вы. Если получится, у нас будет еще такая возможность. Люди Вэнь хорошо обучены, но слишком привыкли полагаться на численное превосходство и совместные действия. — Что ж, — после недолгой заминки соглашается господин Кэ, — я доверяюсь вашему опыту, Глава дома Тао. — Благодарю уважаемого господина Кэ, — улыбается Тао Цзинсун, на мгновение становясь разительно похожим на своего сына. Молодая луна бросает дрожащие блики, тушью чертит тени, и седина Главы Тао темнеет, словно скрываясь под патиной, а Не Шуин впервые задумывается о том, что в те дни, когда они только познакомились под просторной крышей сарая для лекарственных трав господина Цзоу, серебра в этих волосах было лишь немногим меньше, чем сейчас. — Братец Тао, — ей надоедает пересыпать слова из горсти в горсть, — что происходит с твоим сыном? Я боюсь за него. — Я тоже за него боюсь. Он выгорает. Объяснений не нужно: Не Шуин и сама видит, как Тао Сунлинь, когда ему не находится подходящего дела, подолгу замирает, дышит в размеренном ритме, и взгляд у него плывет, как при медитации. Так ловец жемчуга готовит свое тело перед тем, как нырнуть на глубину. — Отпустить его на охоту, как брата Чжанлина, я не могу, — тихо продолжает Тао Цзинсун. — Он должен справиться сам. Они молча идут прихотливо проложенными дорожками, вьющимися через рощу, переходят ручей по изогнутому мостику. Внезапно Глава Тао останавливается, вглядывается в разлитые по воде лунные блики, как будто способен прочитать текучие письма грустной богини Чанъэ. — Дождь, — по-прежнему негромко говорит он. — В горах три дня лил дождь. Сегодня под утро он придет к нам. К часу Тигра начинает накрапывать — тихо-тихо, кошачьей лапкой касаясь черепицы крыш. Сырым облаком накрывает город, прибивая последние тлеющие угли там, где не сумели потушить песком, и шелестит все увереннее, все громче, пока к началу часа Кота не переходит в барабанную дробь. Под звенящий перестук тяжелых капель Сунлинь приходит к маленькому павильону, отведенному под похоронный дом, тенью просачивается внутрь. Меняет почти прогоревшие свечи на новые, подливает масла в лампы и медленно садится на пол возле тела, уложенного на широкую деревянную скамью. Достает гадальные фишки, расправляет платок, распускает волосы. Гладкие изгибы, вычерченные резцом по желтоватой, отполированной многими прикосновениями кости. Привычная тяжесть в ладони, словно кость изнутри залита свинцом. Но сколько ни вслушивайся — нет ни тени отклика, что позволил бы положить фишку-основу на платок и пойти дальше. Никто с той стороны не подхватывает брошенную в темноту нитку зова. Тихо. Только дождь сечет по черепице и опущенным ставням. Посидеть, выравнивая дыхание и смиряясь с очередной неудачей, одной из многих. Собрать резные кости в платок. И достать из-за пазухи маленький керамический флакон, в каких лекари нередко носят свои порошки и настои. — Господин мой, — лишь немногим громче стука водяных капель доносится от двери, — что вы делаете? Дозволите ли мне помочь? — Ты все же пришла, — улыбается он, поворачиваясь к жене. Сейчас хрупкая фигурка в многослойных одеждах кажется особенно бесплотной. — Я собираюсь сделать большую глупость, А-Ши, но, боюсь, иначе мне не справиться. Иди сюда, будем делать глупость вместе. Поможешь мне? — Что это, господин мой? — женщина, подойдя чуть сбоку, поправляет ему соскользнувшие вперед пряди и с настороженным любопытством разглядывает флакон. Сунлинь чуть наклоняет голову, ловя прикосновение нежных холодных рук, и Ю Чжи зарывается пальцами в его волосы, приглаживая и разделяя, словно собирается плести сложную косу. — Это смесь, помогающая духу уйти на дороги мертвых и не потерять связь с телом. Взял ее у дяди Чжанлина. Не хочу пока даже думать, что он мне скажет, когда узнает. — Уйти? — в голосе жены что-то вздрагивает. — На тропы мертвых? Господин мой?.. — И вернуться. — Он со вздохом удовольствия запрокидывает голову, опуская затылок в чашу ее прохладных ладоней. — Я все-таки намерен вернуться. Шесть лет назад отец просил дядю найти таким образом кого-то — умершего, который был отцу очень дорог, и не откликался на призыв. Не мог или не хотел... я не знаю. И дядя это сделал. Это опасно, он еще тогда сказал. Необученному — вдесятеро. Но… — он заглядывает в темные тревожные глаза и едва успевает перехватить и придушить порыв пообещать ей, что все обязательно будет хорошо, что нет причин волноваться, — мне это нужно. Между возможным невозвращением и уверенным безумием следует выбирать возможное. И не лгать тем, кто тебе дорог. — Что надлежит сделать мне, господин мой? — Если к часу Дракона я не вернусь — попробуй меня позвать. Но не вини себя, если не удастся. Наколоть палец, поставить кровавую точку Шэнли меж бровей, перекрывая выписанный там же глянцево-черный знак. Поставить себе такую же. И, сделав из флакона глоток непонятного, землисто-травяного на вкус настоя, опустить голову на руки, проваливаясь в зыбкие, неверные, как болотная ряска, миры. Дождь тысячами стрел бьет по крышам, по дрожащим под частыми ударами листьям бамбука, по густым гривам платанов, по вздутой от обилия воды, испещренной рябью реке. Причалы расположены выше по течению — там и место удобнее, и до города ближе, не надо огибать поместье, — а здесь только заводь с ряской и кубышками и длинная галечная полоса вдоль кромки воды, кое-где поросшая осокой и мятой. Сейчас не разглядеть ни мяты, ни осоки, и даже реки почти не видно: ночное небо погрязло в низких тучах, и густая, пронизанная ливнем темнота скрывает расположившийся почти под самыми стенами Лэнцюань Тао лагерь. Грохот капель по туго натянутым пологам и скатам легких шатров, глухой рокот грома стирают все прочие звуки, и если кому-то и мерещатся легкие быстрые шаги где-то в стороне, никто не торопится бежать и ловить. За день набегались. Опытные, не один и не два раза с честью возвращавшиеся с ночных охот заклинатели чувствовали себя простаками в торговых рядах, где вороватые торгаши норовят подсунуть рогожу по цене шелка, а хитрые пройдохи зовут сыграть в три скорлупки: то звук голосов донесется, то шелест шагов, то холодное шипение выходящего из ножен клинка, а кинешься искать — никого. Или силуэт непонятный мелькнет, ты за ним — и снова ни души. Нет, конечно, каждый из пришедших под стены Лэнцюань знал какую-нибудь тварь — да и не одну! — из тех, что искусно морочат людям головы, не делая различий для заклинателей и простецов. И способов уничтожения таких сущностей изобретено было немало, но оставалась одна небольшая загвоздка, пустяк: ни одной твари, ни одного порождения темной энергии поблизости просто не было. Поэтому уставшие от погони за отзвуками и отголосками люди уже не слишком вслушиваются в плеск воды. Чья-то рука подбрасывает горсть семян под полог шатра, под чьими-то пальцами свивается кольцами мокрая насквозь веревка, укладываясь поперек прохода на манер змеи на солнцепеке. Кто-то вешает ленточку на растяжку полога. А издалека, исподволь вплетаясь в гул ливня и грохот грома, слышится глухой, неясный гул, похожий на неверное эхо далекого горного обвала, и волны, набегающие на галечную полосу, вдруг ощетиниваются пеной. Дождь и ночь прячут всё; небольшой отряд беспрепятственно — несмотря на вызывающе яркую красно-белую расцветку ханьфу — скрывается от чужого взгляда за черными нитями льющейся с неба воды, и даже собственные дозорные мгновенно теряют их из виду. Защитный купол семьи Тао смыкается почти ровно над темными скатами главной башни, и если бы не ливень, глянцевый отблеск луны на черепице можно было бы разглядеть не дальше одного чжана. — Глава, — мечи застыли в воздухе так близко друг от друга, что можно было бы протанцевать по ним, не слишком выбирая, куда поставить ногу, и все равно приходится повышать голос, — мы готовы. Их мало — едва две дюжины, но они не без оснований считают, что стоят всех тех, кто остался сейчас в лагере. — Начинаем, — Вэнь Жохань, чей меч замер в центре этого круга, вскидывает руки, и золотые змеи духовной силы оплетают его сомкнутые пальцы. Он уже пробовал эту твердыню на прочность, но всех Солнечных печатей его людей не хватило, чтобы проломить защиту, и его ближайшая свита помнит и гнев, и огненную, злую радость, и предвкушение, ненадолго мелькнувшее в выражении лица. Теперь печать будет только одна, но даже слона можно свалить, удачно воткнув шип в ногу, а клан Тао, хотя и сумел удивить Главу, никак не похож на слона. Собранная воедино сила течет от людей Ордена Вэнь к их господину, обвивается вокруг него ослепительными нитями, пока он не начинает въяве гореть; лишь тогда Вэнь Жохань призывает знак Солнца, вкладывая в него всё, что ему только что было отдано. Купол, становясь видимым, озаряется нежным золотисто-белым светом, вздрагивает, как вода под чужим дыханием — и, продержавшись еще немного, оплывает, дробясь на гаснущие отсветы. Когда мирная сонная река оборачивается некстати разбуженным драконом, мало кому в лагере Вэнь удается уйти из-под удара. Лопаются растяжки шатров и навесов, скручивается мокрая ткань, в одночасье обращаясь в ловушку; веревки, как взбесившиеся водоросли, путают ноги, цепляются за ножны мечей, захлестывают руки и шеи. Гибкие плети непонятно откуда взявшихся вьюнков хватают за одежду, словно стремясь опереться на человека и вырваться из мутного, вперемешку с водяной травой, илом и песком потока. Низина вскипает криками, беспорядочными вспышками: сейчас нет ни подчинённых, ни командиров, есть только люди, и каждый спасается или умирает сам. Те немногие, кто успел подняться на мечах, едва ли смогут чем-то всерьёз помочь — ливень и демонова похлебка, в которую превратился лагерь, не дают ничего различить. Синь Бо под утро как раз вернулся из дозора, но под навесом ему места не нашлось, пришлось обойтись накидкой — и теперь он может только благодарить милостивую Гуаньинь, пресветлую Тянь-фэй и грозного Лэйгуна за скверный нрав здоровяка Лу Бэя, выпихнувшего его под дождь. Меч медленно несет его сквозь водяной ад, косые струи наотмашь лупят по голове и спине, награждая щедрыми оплеухами — тысячу, тысячу поклонов, господин Лэйгун! — и не разобрать, что происходит и кому помогать, даже если спуститься еще ниже и зажечь осветительный талисман. Вдруг из мутной тьмы под ногами выныривает чья-то голова, и Синь Бо спешно наклоняется, выхватывая из потока человека в красно-белом орденском ханьфу, остервенело обдирает с его шеи плеть водорослей — и не успевает даже повернуться, когда откуда-то сбоку возникает из дождевых струй тяжёлый дадао. Взбесившаяся река мгновенно глотает едва не ускользнувшую, а теперь возвращенную ей добычу. Двери маленького павильона, из-за щедрого внутреннего освещения похожего со стороны на огромный фонарь, с негромким треском распахиваются, Не Шуин закрывает зонт и делает шаг в золотистое сияние, наполняющее дом. — Молодой… — “господин Тао” замирает на языке. — Что с ним? Она смотрит на тело в белых одеждах, на Тао Сунлиня, который словно бы дремлет рядом со скамьей, положив руки на край и опустив на них голову. На юную женщину в расшитом серебром синем ханьфу и просторной накидке — она сидит рядом с супругом и кажется единственно живой в этом доме. — Ничтожная не знает, господин Кэ... — Тень улыбки на дрожащих губах молодой госпожи Тао показывает ее осведомленность о настоящем имени гостя. — Он пытается найти душу брата Шэнли. Злая, горькая, как желчь, брань отравляет воздух в легких и, непроизнесенная, застывает где-то под горлом. — Я не могу его дозваться, — чуть тише добавляет госпожа Тао, изо всех сил стараясь держаться подобающе. — Кого позвать? — Не Шуин не знает таких техник — только слышала, что они есть и считаются опасными и непроверенными. Но не с чистого же листа Тао Сунлинь их взял? — Уважаемого дядюшку Чжанлина. — Не сейчас. — Не Шуин делает несколько быстрых шагов от стены до стены и, разом вспомнив брата, принуждает себя успокоиться и сесть. — Если он благополучно вернется, — ее положение не предусматривает участие в вылазках, и смириться с этим на удивление тяжело, — я скажу ему. — Бабушку Ланфен я тоже не могу позвать, — вздыхает госпожа Тао. — В любом случае, Глава обязан про это узнать немедленно. Одно движение — и в лицо снова дышит насквозь сырая прохлада сегодняшней ночи. Слабый вскрик заставляет ее обернуться. Тихая супруга Тао Сунлиня, белее первого снега, стоит в дверном проеме, смотрит вверх, и Не Шуин, подняв голову, успевает увидеть, как осыпается огнем и пеплом защитный купол над Лэнцюань Тао. ...Смутные тени слетают сквозь ливень вниз, мимо жилых домов, прямиком к Источнику, рассыпаясь во все стороны над испещренной крупной рябью водой. Отталкиваясь от столба нижней галереи и взлетая на кромку крыши, Тао Цзинсун, несмотря на всю сложность положения, чувствует мимолетное касание злорадства: искали тех, кто держит защиту. И в первый миг растерялись, а теперь им обшаривать водоем, надеясь найти на дне амулет, но это потом, потом… После того, как разнесут здесь все до основания. Будут ли трудиться, расчленять тела? Он бросает взгляд на знакомый силуэт впереди и кивает своим мыслям: будут. Если преуспеют — будут. Уклоняется от нацеленного в горло клинка, оставляя одного мечника тому, кто следует за ним в полушаге, и обмениваясь серией быстрых ударов с другим; замирает в обманчивом покое на коньке западного флигеля. Смотрит в лицо своему врагу, на яркий, счастливый блеск его глаз, и срывается вперед, ощущая, как злая радость хмелем растекается по жилам и кривит улыбкой рот. За тобой старый долг, Глава Вэнь. И ты сам пришел в мой дом. Клинки скрещиваются, озаряя ночную усадьбу вспышкой столкнувшихся сил, и, хотя только что сзади и сбоку кипел бой, вокруг разом становится на удивление безлюдно и просторно. ...Павильон Первого снега — маленький, со всех сторон окруженный бамбуковой рощей — расположен вдали от основных построек усадьбы. До внешней стены тут ближе, чем до главной башни, и все новости доходят — если доходят вообще — с немалым запозданием. Вэнь Сюю порой кажется, что про него все забыли: один раз расспросили и один раз привели в большой зал — должно быть, исполняя требование отцовского посланника, имени которого юноша не помнил. Всё остальное время тут шелестит под тихим ветром бамбук да журчит в отдалении какой-то ручеек, и хотя разум утверждает, что времени прошло всего ничего, наследнику Ордена Вэнь упорно кажется, что он провел в этих стенах не пару дней, а пару месяцев. Возможно, дело в том, что он старается не спать, надеясь улучить момент для побега. Зарево отцовского меча не узнать невозможно: золотой серп, видимый даже отсюда, уходит в черное небо, на несколько мгновений рассекая мутную пелену ливня, и Вэнь Сюй вылетает под дождь, до рези в глазах вглядывается в темноту. — Молодой господин Вэнь, — неторопливо, со вкусом выговаривает его страж с террасы, — зашли бы вы под крышу. Простудитесь. — Прибыл мой уважаемый отец Глава Ордена, — с обновленной ненавистью чеканит юноша, обращаясь к смутной фигуре, — отчего бы мне не выйти ему навстречу? Совсем скоро его приказ будет исполнен, и я желаю любоваться на то, как будет гореть ваша гнилая башня и все остальное кубло. — Как будет угодно молодому господину, — с обидным, очень искренним равнодушием откликается страж. ...Вэнь Се, один из доверенных людей Главы Ордена, ищет провожатого, но слуги попрятались, а тот, кто с мечом в руке вылетел на него из-за поворота, оказался силен ровно настолько, чтобы после короткого поединка плюнуть победителю в лицо кровью и остаться там, на внешней галерее у самых ступеней. Вэнь Се выбивает двери флигеля, проходит дом насквозь, сносит, чтобы выйти, часть стены — и по-прежнему не встречает никого, кому можно задать вопрос о молодом господине. Поэтому невысокой фигурке с копьем, слетающей к нему откуда-то сверху, он радуется искренне и даже обещает себе поберечь сопляка — в конце концов, будет глупо и этого угробить так же бездарно, как предыдущего — но первый же выпад противника сносит его защиту, словно бумажную, заставляя уворачиваться и отступать, и меч-цзянь, несмотря на общеизвестное преимущество в скорости, не успевает, раз за разом не успевает за длинным копейным жалом. Кто же ты?.. Задать вопрос он не успевает: длинное лезвие змеиным языком проскальзывает под его клинком и входит меж ребер. Уже теряя сознание, Вэнь Се чувствует сильный пинок, вышибающий цзянь из руки, и видит короткий тусклый отблеск на окровавленном копье, направленном ему в горло. ...Ярко освещенный павильон, похожий на большой бумажный фонарь, Вэнь Мин, человек из ближайшей свиты Вэнь Жоханя, замечает еще в полете, и сразу направляет меч в ту сторону: братья и без него найдут тех, кто держит защиту, его дело — отыскать Вэнь Сюя или Второго господина. И его даже радует, что встречают его загодя, на пороге: значит, он не ошибся, здесь что-то важное, а этот высокий воин с багуа-дао в руке, как бы ни был хорош, едва ли сможет оказать Вэнь Мину сколь-нибудь достойное сопротивление. — Что там происходит, господин Кэ? — Госпожа Тао стоит рядом со спящим супругом, взволнованно комкая в пальцах ткань рукава. Не Шуин, стряхнув кровь с Шэгэ, проходит внутрь, приспускает одежду с рассеченного плеча и сует девочке кусок сероватого бинта. — Замотайте для верности, молодая госпожа. Дело занимает юную женщину полностью, потеснив на время тревоги, и Не Шуин не без одобрения смотрит, как аккуратно и верно ложится на плечо повязка. Должно быть, девочку хорошо учили. Любопытно, из какой она семьи? Нет, уже немного зная Тао Сунлиня, Не Шуин не удивилась бы, узнав, что он, проходя мимо, просто помог достать ведро из колодца или вмешался в чужую, некстати выплеснувшуюся на улицу семейную ссору, а потом так же просто привел девушку в Лэнцюань. Но ведь должна же у нее быть родня, в самом деле? — Поберегите себя, господин Кэ, — несмело улыбается ей госпожа Тао, помогая поправить одежду. — Кто это был? — Один из псов Вэнь, — небрежно пожимает плечами Не Шуин; повязка лежит второй кожей, не пытаясь ослабеть или сползти. — Как я понимаю, Глава Ордена Вэнь Жохань явился лично и хочет немедленно видеть наследника и младшего брата. Девочка неловко улыбается в ответ — шутка явно не кажется ей смешной, — но в следующий миг в ее глазах мелькает подлинный ужас. — Брат Шэнли!.. — она, словно подхваченная ветром, оказывается возле скамьи, на которой в чинной позе лежит тело Вэня. — Нет, брат!.. не надо!.. И отлетает в сторону, как соломенная кукла. Мертвец в белом встает, обводит слепым взглядом замкнутое пространство павильона и, неуверенно дернув головой, словно она как-то неудобно сидит на плечах, делает шаг вперед. — Стой, — невольно вырывается у Не Шуин, хотя ей давно известно, что говорить с мертвецами — дело безнадежное, и Шэгэ предвкушающе вздыхает, покидая ножны. В белых глазах — ничего, кроме неясных кровавых бликов; человека, который когда-то звался Вэнь Шэнли, здесь нет, и багуа-дао под срывающееся “нет! брат Шэнли!..” с присвистом разрезает густой воздух, устремляясь к шее. Мертвец плавным и слишком быстрым для закостеневшего тела движением уклоняется: сталь лязгает о когти, и Не Шуин сама едва успевает увернуться от ответного удара. Они прокатываются по всему павильону, ломая ширмы и влетая в предметы обстановки; на пол падают свечи, разлетается, разбрызгивая горящее масло, светильник, и текучие языки пламени бегут вверх по затянутым бумагой окнам. У него странные движения: то стремительные до неразличимости, то тяжелые, угловатые — как будто это тело никак не освоится со своей нежизнью. Зато сила сокрушительна, а раны затягиваются с пугающей скоростью — и Не Шуин вкладывает в рубящие удары всю свою досаду: не сообразила вовремя! не поняла! как вообще можно быть такой курицей?! Надо было просто отпустить его! Просто — взмах! — отпустить, пока ярость еще не завладела им. И ведь — еще удар! гневная дрожь Шэгэ, отдающаяся не в ладони, а в сердце — видела! Видела, что в нем нет присущей вставшим темной ненависти, словно он и поднялся-то из привычки или чувства долга. Какой демон дернул заступить ему дорогу?! Она принимает на клинок очередной взмах когтей — Шэгэ выдерживает, только гудит раздосадованно, — но сила мертвеца велика настолько, что Не Шуин, не удержавшись на ногах, отлетает далеко в сторону и едва не проламывает спиной непрочную стенку павильона. Дыхание разом вышибает из груди; опорный столб содрогается, сверху падают пылающие щепки и куски черепицы. Противник дергается было в ее сторону, но спотыкается, замирает на мгновение, слепо оглядывая охваченный пламенем павильон, и делает странно неловкий шаг к Тао Сунлиню — тот по-прежнему сидит, опираясь на край скамьи, не видя и не слыша ничего вокруг. — Нет! Не надо! — девочка, до сих пор разумно державшаяся поодаль, причудливой синей птицей срывается с места и вклинивается между мертвецом и мужем, а Не Шуин теряет драгоценные мгновения, не успевая ни перехватить её, ни отбросить нежить. Не Шуин уже на ногах, еще чуть-чуть… но тот уже бьет — сомкнутой рукой снизу вверх, и этот удар должен прошить тело насквозь. Эхо последнего “не надо!” еще звенит, растворяясь в треске пламени, а облик госпожи Тао теряет отчетливость черт и сливается с мертвецом, как горсть песка, брошенная в воду. Тот отшатывается, с размаху падает на пол, раскинув руки и не попытавшись, как сделал бы живой, смягчить удар. Бессильно скребет пальцами гладкие доски, судорожно, нечеловечески выгибается — и делает вдох. Не Шуин, замерев в полушаге, не верит своим глазам — лицо того, кто был когда-то вторым господином Вэнь, а теперь стал и вовсе неведомой тварью, неуловимо меняется, дыхание колышет его грудь, а взгляд темнеет и наливается живой болью. — Сестра… — хрипло выговаривает он, неловко поднимаясь на колени, — зачем?.. И морщась, словно от раны, краем перепачканного рукава стирает со лба и тушь, и кровь, и копоть. Они балансируют на гибких верхушках, на тонких веточках — бамбук дрожит под быстрыми шагами, шуршит жесткими, словно бумажными, листьями. И падает, как просяные метелки под серпом, когда по нему проходится очередная волна силы. В жилах поет, не умолкая, звонкая радость от возможности наконец открыто посчитаться за очень многое, начиная от смерти шестилетней давности и заканчивая отрядами под стенами Лэнцюань. Кровь, сочащаяся по предплечью в ладонь, запекшаяся рана на бедре и обожженные пальцы левой руки — не в счет, это всё даже не болит сейчас. К тому же Главе Вэнь досталось ничуть не меньше: он бережет правую руку, а с плечом и раньше было нехорошо. Сильный. Очень сильный, такие удары могли бы, наверное, сломать хребет небесному волу Ню-вану, но клинки сталкиваются вновь — и вновь тот, что отмечен огненным клеймом, соскальзывает в сторону, впустую растрачивая вложенную ци. Бамбук — вырастет вновь. Чего Тао Цзинсун не ждет — так это того, что их прервут, и оттого от алого сгустка “бычьего кулака” уворачивается с некоторым перебором. А потом опускает меч, глядя, как падает с неба, еще в полете перехватывая оружие за рукоять, широкоплечий высокий воин и как он встает на гибкие бамбуковые ветви, сразу поднимая клинок в верхнюю стойку. — Как приятно видеть вас здесь! — Искренности Не Чинлуну не занимать, он действительно рад их видеть — обоих, хотя, пожалуй, все же по разным причинам. — Надеюсь, то, что я вижу, не поединок, а всего лишь обычное разбойное нападение, и всякий может принять участие? — Не стесняйтесь, Глава Не, — хрипло смеется Вэнь Жохань, перекидывая клинок в левую руку и призывая на правую огненную печать. — Когда еще случай представится. За спиной рушится часть крыши, и мертвец, стремительно подхватив все еще бесчувственного Тао Сунлиня, пинком выносит двери и выходит во двор. Не Шуин вылетает следом, ощущая, как от жара начинают в мелкую стружку завиваться волосы. — Никогда не думал, что ты умеешь так браниться, — на воздухе молодой Тао приходит в себя почти сразу и, словно ни в чем не бывало, поводит плечами, обозначая намерение высвободиться. — Пусти. Доброго утра, гос… — он сбивается, кашляет — то ли надышавшись гари, то ли вспомнив о ее маске, — господин Кэ. — Надо быть безумнее весеннего павлина, — мертвец ставит Тао на ноги, продолжая придерживать за плечо, — чтобы сунуться туда, куда полез ты. И если бы не сестра Чжи — ты бы там так и остался. — Я... помню. Сяо Чжи?.. — Тао Сунлинь замирает, а потом разом сереет до цвета старого тростника, вглядываясь в нежить так, словно пытается прочитать что-то, написанное у того под кожей. — А-Ши?.. Мертвец вздрагивает. — У нас… детские имена совпадают. Я не говорил, да. Но если бы не она… “Ты бы не вернулся”, — повисают в горячем воздухе непроизнесенные, слишком жестокие слова. — Я виноват перед ней, — продолжает Вэнь, — Виноват. Не спорь, сестра. То, что я не сознавал себя, не меняет дела. — Не ты… — голос у молодого Тао садится до хрипа, а Не Шуин начинает понемногу что-то понимать; но кто бы мог подумать, что плечо ей бинтовал призрак?! — Не ты. — Можно ли как-то это исправить? А если подумать, Вэнь сейчас тоже ничем не напоминает мертвеца — кажется, если его коснуться, даже кожа будет теплой, как были теплыми пальцы девочки Тао. С такой нежитью Не Шуин сталкиваться еще не доводилось. Тем интереснее наблюдать за молодым Тао, который явно до крайности испугался, но совершенно не удивился. — Я не знаю, — он медленно выдыхает. — Надо бабушку спросить. Огненный ком прокатывается у них над головами по верхушкам бамбуковой рощи; все трое провожают его взглядами. — Отец, — бесцветно говорит Тао Сунлинь. — Брат, — отмечает Не Шуин хорошо знакомый ей яростный оттенок силы. — Старший брат, — эхом тяжело роняет Вэнь Шэнли. Словно в ответ на призыв, сгусток переплетенной ци вновь вспыхивает над рощей. И гаснет. Никто не заметил, когда именно кончился дождь: просто в тот миг, когда столкновение сил отдачей разметало их по трем сторонам выжженной и перепаханной площадки, образовавшейся посреди бамбуковой рощи, Тао Цзинсун поднимается с земли, опирается плечом о толстое основание срезанного на высоте человеческого роста бамбука, дышит, преодолевая саднящее ощущение в груди — это он неосторожно сделал вдох на выпаде, а жар Солнечной печати перебил его защиту. И только в этот момент замечает бледный жемчужно-золотистый свет из-за редеющих туч и свежесть, оставленную прошедшим ливнем. Бабушка Ланфэн вернулась в Источник… Напротив столь же тяжело переводит дыхание Вэнь Жохань, чуть в стороне вытирает со лба заливающую глаза кровь Не Чинлун, и Глава Тао ловит себя на ощущении, что сейчас в этой яростной радости они трое похожи, как братья... больше, чем братья. — Я был прав… — счастливо улыбается Глава Вэнь, мокрыми от крови пальцами убирая со щеки прилипшую прядь волос. — Вы все-таки сговорились. Хорошая ловушка… Не подумал. Тао Цзинсун только кривит губы: на усмешку ему еще не хватает дыхания, а смешно уже сейчас. Пророчество, которое исполняет само себя. — Черепашье ты яйцо, — Не Чинлун говорит — словно сплевывает слова пополам с кровью. — Рыб стошнит от твоей гнилой туши. На лезвии его дадао мелькает кровавый блик, готовый расцвести очередным “бычьим кулаком”; Вэнь Жохань приглашающе поводит мечом… — Глава Ордена досточтимый брат, — доносится до них; Тао Цзинсун поворачивается к мужчине в белом, показавшемуся из-за частокола переломанного, порубленного бамбука, и по мере осознания Главу Тао затапливает мгновенное, сильное, как судорога, изумление, — уважаемый Глава Не, уважаемый Глава Тао, прошу недостойного простить, что нарушаю вашу беседу. — Вэнь Шэнли выходит на открытое пространство, кланяется всем троим, и повторяет поклон, отдельно и глубоко, для Вэнь Жоханя. — Досточтимый брат хотел меня видеть. Не Шуин видит потрясение на лице старшего Тао и тень замешательства в глазах Не Чинлуна, но гуев ублюдок Вэнь, кажется, и вовсе ненадолго перестает дышать. — А-Ши? — неуверенно, с затаенной, рвущейся из-под спуда радостью спрашивает он, вглядываясь в стоящего перед ним человека. — Ты… жив? — Нет, драгоценный брат, — с долей сожаления качает головой Вэнь Шэнли, подходя ближе. — Разве это имеет значение? — Как ты вернулся? — Глава Вэнь оживляется, словно напрочь забыв о противниках, и тоже делает шаг вперед. Ладонью приглаживает растрепавшиеся, кое-где опаленные волосы младшего брата, проводит пальцами по скуле, прихватывает подбородок — жест кажется Не Шуин уверенно-привычным, отчего в груди поднимается мутная, необъяснимая тяжесть сродни тошноте. Смотреть на открытое, обожженное радостью лицо Вэнь Жоханя неприятно, как неприятно лезть в логово Черной ящерицы, порожденной гнилым драконьем семенем, но Не Шуин сама кладет руку на плечо брату, заметив, что тот складывает пальцы для удара: не надо. Не торопись. Не Чинлун хмурится, катает по скулам желваки, но алая искра гаснет, и женщина кивает в ответ на тяжелый вопросительный взгляд: объясню. Потом. Тем временем Вэнь Шэнли отводит руку Вэнь Жоханя от своего лица. — Мне пришлось принять помощь сестры. — Ты вернулся, — радость в лице Главы Вэнь сменяется сосредоточенностью, и он отстраняется, окидывая младшего брата испытующим взглядом. — Остальное действительно неважно. Ты всегда был верен семье, даже когда ошибался. И даже ошибаясь, кое в чем ты был прав. Теперь мы можем это спокойно обсудить, идем. — Уважаемый Глава Вэнь, мы вам не мешаем? — в голосе Тао Цзинсуна Не Шуин слышит усмешку. Младший Тао, стоящий за плечом отца, напротив, ощущается перетянутой струной, по которой не угадаешь — зазвенит или, оборвавшись, хлестнет по пальцам. — А вы готовы попытаться? — хищно улыбается Вэнь Жохань. — Глупцы, кому интересны ваши игры в “хромого цыпленка”! Вы все не видите ничего дальше собственного носа. Вы ничего не поймете, даже если у вас появится под ногами новая земля, а над головой — новое Небо. Мудрый творит законы, а глупый ограничен ими. Одарённый изменяет ритуал, а никчемный им связан. — Даже сейчас ты слышишь только себя, старший брат, — мертвец, неотличимый от живого, тяжело вздыхает. Не Чинлун делает шаг вперед, в руках Тао Цзинсуна мелькает льдистый огонек, готовый развернуться в печать, но в этот же миг Вэнь Шэнли легко, словно играючи, касается груди брата, и тот захлебывается собственным хрипом, когда когти входят ему под грудину. — Прости, старший брат, — продолжает мертвец, пока Вэнь Жохань судорожно и безмолвно дышит, застыв терракотовым генералом императора Цинь Шихуанди. — Я верен семье. Я глуп и бездарен, но я еще помню, что ритуал возникает на костях справедливости и человечности, и даже он уже стал тебе тесен. Белая змея озера Дунтинху стала монстром, сверх меры возжелав могущества. Мы почти уподобились ей. Прости. Договорив, Вэнь Шэнли выпускает сердце брата и осторожно вынимает руку. Глава Вэнь так и остается стоять, зажимая рану ладонью и опираясь на меч, и в груди его что-то хлюпает, стоит ему опуститься на колено. — Ты так и не понял… — шепчет он; сейчас на поляне можно различить даже шелест крыльев мотылька. — Зато я понял тебя. Он судорожно вздрагивает, наваливается на меч уже двумя руками, а из открытой раны появляется первый ивовый побег. *цзы - 5 минут