СНСВО

      Неделю спустя. В одном из парков Англии.       Я думаю, нам нужно поговорить. Я не видел тебя во время нашего выступления. И мне так жаль, что меня не было на твоём представлении. Пожалуйста, давай встретимся и заведём разговор. Долгий, угнетающий, неловкий, тяжёлый. Я вижу вспышки перед моими глазами и мне тяжело дышать сейчас. Мы ненавидим друг друга так сильно, но ты ненавидишь меня больше из-за всего, что я натворил; но я ненавижу тебя больше потому, что ты не можешь сказать вслух, что любишь меня; потому что ты скрываешь свои чувства за этими ёбаными, грязными, недоверительными, странными отношениями с Лейлой.       Слышишь ли ты меня хорошо? Так вот, нахуй твою девушку, сволочь! Не ври блять, ясно? Я не нуждаюсь в твоей лжи, понял? Нахуй Лейлу, нахуй, нахуй, нахуй! так сильно, как кто-либо только может это сделать. Ты не любишь её, не ври мне, червяк! Я найду тебя, где бы ты ни был в данный момент. Мы были так далеко друг от друга слишком долго. Не скучал по мне? Я видел твои глаза тем утром. Я видел в них надежду, радость и любовь, когда мы встретились взглядами. Ты хотел увидеть меня, ты хотел поговорить, ты хотел прикоснуться ко мне. Как хотел и я! Вот почему я поцеловал тебя в щёку мягко. И ты тоже меня поцеловал. Ты поцеловал в ответ. Видишь ли? Видишь ли то, что я до сих пор люблю тебя? И все мои девушки были лишь для статуса, для видимости, для прикрытия. Это были лишь разные формы симпатии, но я никогда не любил ни одну из них.       Сердце пропускает удар за ударом, пропускает все импульсы. И где теперь вся моя ненависть к тебе? Я ведь так красноречиво разбрасывался фразами о мордобое и прочем. Так что поменялось? Почему всю ненависть словно волной смыло? Я всё это время думал о том моменте, когда выгнал тебя из лагеря; когда мы так и не смогли сказать друг другу ничего, кроме пары ласковых слов и обвинений.       Ты. Ты, это ты! Сэм, это действительно ты! — Сэм. Сэм! — Чт… Оли? Что ты делаешь здесь? Ты, сын блядухи, пообещал мне присутствовать на нашем выступлении, а после уделить мне время! Я стоял и ждал тебя битый час за кулисами как придурок! Ты солгал! Ты, чёрт побери, лжец! А потом ещё и пришёл драться со мной. — Нет, Сэм… Сэм, успокойся. Мне, правда, жаль. Я-я… Я могу объяснить, клянусь, Сэм. — О, конечно! Ты обязан объясниться, сука. — Ам-м… Не здесь. Мы можем пройти вглубь парка и поговорить там? — А ты уверен, что я хочу говорить? — Мы должны поговорить.       Ты хочешь быть рядом, со мной; вместе. — М-м, окей. Куда именно вглубь? — Просто пошли со мной. — Сначала объясни: где ты был всё это время? Всю эту неделю? Где ты пропадал, где?! Твои обещания были обыкновенным враньём, не так ли? — Нет. Нет, Сэм, послушай. Послушай, что было в тот день. Меня заперли в какой-то комнате для персонала сразу же после нашего выступления, и я провёл там почти 4 часа. — А после? — Потом я выбрался. Я шёл по тем тропинкам из гальки, лишь чтобы найти тебя и только тебя. Но… не нашёл, а потом планы изменились, — не проговорись, Оли. Сэм погибнет от твоей гнусной правды. От гнусной правды обо всём том времени, что ты провёл с Крисом. — Но это всё неважно! Я хотел увидеть тебя. Разве ты не хотел того же? — Я доверял тебе тогда. Тогда и сейчас — не одно и то же, Оливер. — Не называй меня Оливером! Ты в курсе, что я терпеть не могу этого! — Правда? Да, я знаю. — Ты совсем не рад меня видеть?       Тишина. Дыхание. Вдох и выдох. Вдох и выдох. Вдох и выдох. Вдох и выдох.       Сэм. — Я рад.       А-ах, ну конечно. Я могу слышать и видеть, как тяжело тебе произносить всё это вслух. Мы уже сидим в парке на скамейке. Ты смотришь на землю, я смотрю на тебя. — Сэм. Сэмми.       Застывший в его готовых наполниться слезами глазах шок. — Я невыносимо скучал.       Я хочу, наконец, коснуться парня: обхватить настойчиво талию или опустить руки на мужественно выносящие все мои удары во время наших побоев плечи. И я весь трясусь, я нервничаю. Безумно нервничаю. — Сэмми… — Оли, прекрати. Остановись. У меня есть девушка, и ты осведомлён об этом. Прекрати это сей час же. Ты выпросил, попросил лишь разговор. Наш последний разговор закончился ссорой. Я согласился через не могу на то, чтобы сегодня прийти сюда. — Не разбивай мне сердце. Ты ведь не любишь Лейлу. Она вообще не достойна тебя! Не заслуживает она тебя, Сэм! Она не любит тебя. Она тебе изменяет. Разве ты не знаешь? Нет, ты очень хорошо обо всём знаешь! Тогда почему до сих пор заливаешь себе белизну в глаза и не хочешь признавать того, что я не пустое место для тебя; что я тот, без которого тебе неспокойно; тот, с кем хочется засыпать и просыпаться? — Боже, как я ненавижу тебя, Сайкс. — Боюсь, это то, чего ты сам хотел. — Что? — Заткнись уже с этой ложной любовной историей и признайся во всём. Хотя бы себе. — Ты важный дохера, или что? Я не должен отчитываться перед тобой, не должен тебе подчиняться. — Да ты и не будешь подчиняться, идиота кусок! Ты забыл кто мы такие? Кто я, кто ты? Кто мы вместе? — Если это всё, то мне больше незачем оставаться, — обладатель светлых волос приподнялся, но я тут же дёрнул его за руку и сдавил запястье. — Ты не уйдёшь, — сказал я с такой злостью, что зубы чуть ли не застучали. — Ни при каких обстоятельствах не уйдёшь в этот раз, Картер. — Фамильярничаешь, Сайкс? Почувствовал свободу действий, когда, наконец, понял, что этот мир против тебя, и ты никому нахрен не сдался — делай что хочешь, лишь бы не видеть тебя рядом — и теперь пытаешься начать отыгрываться на мне? — Ты в курсе, что я не желаю тебе зла. Никогда. — Что мне этот курс? — сглатывает тяжело, словно в глотке воспаление или камень, и садится обратно. — Ладно. В норме? — Знаешь же, что нет. И ты тоже не в порядке, но я всё же спрошу: как ты? — Будто змея в сердце и кишках поселилась. У меня давление выше обычного и мигрень. А переносчик заболеваний — ты, Оливер. Употребляешь?       Ну, что за тон, Сэм! Будто я тебе какой-то приятель с бара, а не напарник по несчастью.       Меняешь темы быстрее, чем я огрызаюсь. — Симптомы похожи, вот удивление! Но меня ещё и трясёт всего.       На последний вопрос мне тяжко отвечать. Тяжко признавать это, ведь ты не любишь эту тему; ведь ты думал, что я смогу измениться. — Всё из-за тебя. Заполнил мои мысли, въелся мне в клетки, спрятался за костями.       Он пододвинул руку, переплёл наши пальцы с некой осторожностью, будто я отдёрну ладонь, пододвинулся сам и обеспокоенно окинул меня взглядом. — Просто ответь: да или нет? Не ври, Оли. Только не ври. Я же просеку в секунды. — Да. Мне было херово, я не знал, куда себя деть. Я не мог сойти с ума и умереть, не увидевшись с тобой. — Средние, тяжёлые? Таблетки, порошки, курево, иглы, ложки? Зачем, кстати, надеваешь белые рубашки? Они же всё равно будут в крови и всяких пятнах. — Такого плохого мнения обо мне? В основном, порошки да таблетки. Со шприцами завязал практически. По крайней мере, держусь уже 5 месяцев чистым от этого. Может, и таблетки скоро закончатся, если ты не проломишь мне тело своим холодом и неприступностью. Я уже не режусь и не колюсь. Я всё прекратил и изменился. Мне легче дышится в белых рубашках, они не давят на моё тело и мой мозг. Так жить проще. — Почему у тебя всё сводится ко мне? — Я уже объяснил тебе. Хватит игнорировать, Картер. Ты не убежишь от самого себя. И от меня.       Он недовольно вздохнул, не отрывая взгляда. — Оли, чего тебе нужно? Что хочешь от меня? — Тебя всего.       Моему воспалённому мозгу трудно, даже больно слышать музыку. И всё же, если издалека заиграет какой-либо инструмент, и ты попросишь меня спеть, я спою. Сердце быстро бьётся и живот то ли скручивает, то ли сжимает. Такое чувство, будто сердце медленно проваливается в желудок. Голова невыносимо болит.       Так здесь тихо, настолько беззвучно, что я чувствую как бешено двигается кровь в моих ушах. Звук напоминает воду, что бурлит, кипит в кастрюле, в которую я скоро закину избитые макароны. Макароны, из-за которых потом мне будет плоховато, ведь я сделаю специально чуть больше, чем могу съесть. Больше для того, чтобы просто не готовить и подольше не чувствовать грёбанное чувство голода, чем с надеждой на то, что ты придёшь в гости, и я накормлю тебя.       Вот в чём наша принадлежность, наша суть существования. Смысл наших жизней заключается в том, чтобы решать вечный конфликт, а точку ставить сладкой измученной кровью, целуясь так жадно, что идея стать единым человеком, единым целым, кажется вполне подходящей. — И с кем ты все те дни пропадал? Я ни разу не видел тебя после того дня. — Почему ты думаешь, что я застрял где-то и завис с кем-то? — зная, что это тупые отмазки, мне всё равно неприятно произносить подобные фразы. Что-то аукается неприятным покалыванием в области груди.       Ложь. Пытаюсь обезопасить себя, ведь мне не отшибло память, и я помню, как трогал другого, хоть и не хотел. И как объяснить это моё «не хотел»? Как теперь смотреть тебе в глаза, сахарный истребитель? — Блять, ты действительно думаешь, что я верю в то, что ты был один? Я не поверю, если ты скажешь подобное. Ты же знаешь, что ложь не твоя сильная сторона рядом со мной. — Как и твоя. — Разговор не обо мне. Не увиливай. — Я не хотел тебя тревожить, потому и не искал. К слову, ненавидеть умеешь не только ты. — У тебя мысли вообще не связаны. Ты опять под кайфом? Ну-ка посмотри на меня. — Не могу. — Что за бред, Оли? Посмотри на меня, говорю. — Я сказал, что не могу! Отъебись от меня с этим!       Я отвернулся и зажмурился, прижимаясь корпусом к коленкам. Картер похлопывает ладонями меня по спине, пихает коленкой в бедро, наклоняется, пытаясь найти мои глаза сквозь каштановые патлы. — Окей, сиди здесь, если такой важный. — Тебе же самому больно, чувырла. — Это я чувырла? На себя посмотри, чухан! — Это я чухан?       Ну вот и встретились взглядами. — Ты. — На старших тон не повышай, младенец. Соску ещё изо рта не вытащил и рыпаешься на того, кто уже пошёл в первый класс. — Умник, ты на 2 года всего лишь старше, а уже такого мнения о себе, тьфу! — Начал в музыкальной индустрии со всеми знакомиться и сразу оборзел? Нос-то свой длинный не обломай об меня! — Да кому ты нужен?! — Ой, я так шокирован твоими словами. Пойди, поплачь, маленький мальчик. — Из-за тебя разве что только Крис Черулли из MIV будет плакать.       Мне словно отрезали язык и перерезали голосовые связки. Зрачки резко сузились, я резко вдохнул и задержал дыхание. — В смысле? — С ним ты был.       Картер больше не смотрит на меня. Светлая голова повёрнута в сторону противоположную моему местонахождению. — Но… — Что? Хочешь возразить?       Я замолчал и опустил голову. Ты ещё не выстрелил, но уже приставил дуло револьвера ко лбу. Я умираю. Мой мозг давит на черепную коробку очень сильно. Я не знаю, сколько ещё смогу протянуть, выдержать, вынести. — Был. Не буду возражать. Но откуда? Кто тебе сказал? — Олсон.       Чёрт. Мелкая мразь. Как он посмел?! Задавлю, если увижу. — Чего ты этим добиваешься, Оливер? Дал ложную надежду мне, Черулли, а его ещё и в алкоголика превратил. — Забудь нахрен о нём. Я доверил тебе своё сердце. Все песни, всю любовь, все чувства; всё тёплое, родное, положительное — я всё отдал тебе, Сэм. Ты всё отнял у меня. Ты забрал всё, всё! — И ты винишь меня в этом, да? Это моя вина, не так ли? Обессиленный Оли Сайкс опускает руки, а Сэмми Картер вновь должен вытаскивать его со дна на сушу обсохнуть на солнышке, прежде чем он вновь начнёт самоунижение и самоуничтожение, и порочный круг замкнётся. Не так ли? Не так ли всё это, Оливер?! Что ты сделал, что? Ты встречался с другими, обвинял и осуждал меня в том же, но вместо того, чтобы содрать с нас двоих воск, ты предпочёл молча плакаться в сторонке за экраном своего грёбанного мобильника о своих чувствах, убивая каждый день и себя, и моё отношение к тебе, и наши взаимоотношения.       Молчал. Но я знал, что он уйдёт, что с него хватит. Уйдёт, потому что я не изменился. Потому что его правда реальна. Я всего лишь тону и ничего с этим не хочу делать. Ничего не хочу делать потому, что не знаю как. Но только ли во мне проблема? — Я… — Ну?       И голос снова пропадает. Каждый тон, каждое его слово словно выпущенная стрела в огне. Я не могу дышать. Я буквально умираю. Единственным возможным для себя выходом я вижу личное убийство. Залечь на дно, раствориться, перестать верить в то, что это происходит с тобой. Это невыносимо. Я невыносим. — Я старался и стараюсь. — Это не помогает! Ты тонешь, а заодно и меня с собой утаскиваешь. Нравится делать людям больно? Заставлять их доверять и притворно доверяться им? Давать ложные надежды? Я буквально сдерживаюсь, чтобы не послать тебя грубо, жёстко, незамедлительно. Не понимаю, почему я вообще ещё тут разговариваю с тобой. Может потому, что я понимаю, какими были эти чувства сокровенными; что это не было игрой «Убегать при проблемах»?! — Заткнись! Не смей говорить за меня, говорить, что чувства для меня ничего не значат! Я слаб, а ты-то? Что, слишком много сил, потому и отыгрываешься на мне?! — Я отыгрываюсь, потому что ты причастен к тому, что сейчас я без сил и желания возиться с тобой. Ты лишь бросался словами и обещаниями, но не воплотил ни одно из них в реальность. Но что-то хочешь от меня, вот сюрприз! Проще и лучше отдать флаг мне при любой возможности, конечно. Извини, но флаг теперь в твоих руках, Оливер.       И всё. Он не смотрел на меня всё это время. Он смотрел вперёд, сквозь. С таким взглядом и пошёл. Тоже вперёд. Тоже сквозь людей. Сгусток смолы, боли в груди. Ноги не трясутся, но я не могу идти. Рот не зашит, но я не могу разлепить губы.       Я не могу.       Я не могу.       Я не могу.       Кто я? Никто. Ничего. А у ничего и выходит ничего. Так всегда. Я лишний, дефектный, проблемный. Глупый, слепой. Неприглядная масса, жалость, разочарование, позорище.       Тропинка стала коридором прощания. И коридор опустел. Я всё смотрел туда, вдаль, куда он ушёл. Теперь на другом конце я чётко вижу его.       Раздроби меня. Так будет легче рассосать, разжевать, проглотить. Только, конечно, ты не решишься, а я не дамся. — Я давал тебе столько шансов. И даже сейчас ты не пытаешься. Банально остановить меня, догнать не пытаешься. Думаю, не о чем нам боле разговаривать, Оливер Скотт Сайкс.       Прости, Сэм, но моей агрессии нет предела. Может, как в старые добрые решим всё силой? Я разобью тебе нос и губы, сломаю какой-нибудь, к примеру, палец руки. Ты в ответ будешь вымещать всю свою силу, делая из моих рёбер отбивную, и славно исцарапаешь мне спину. М? Ну давай! Давай выместим друг на друге всю свою мощь, всю злость и боль, что носит каждый из нас так долго. — Ну а ты, ты-то чем занимался эти дни? Сказано было: не приводить никого. Была подписана договорённость. Чхал ты на это! Чхал на все мои попытки наладить наши с тобой отношения! Ты думаешь, зачем я организовал этот фестиваль? Да я свою жопу рвал, лишь бы выкроилась возможность выступать вам! Лишь бы была хоть какая-то надежда увидеть тебя! — Прекрати. Мне не нужны твои признания и описание твоих действий. Неделя прошла, а у тебя до сих пор жопа с этого горит. — Ты, сука, подписал договорённость. Каждый из вас подписал договорённость, что никаких легкодоступных девочек с собой, никаких девушек и прочего! Ты нарушил это! Нарушил, скотина! Только посмей сказать, что невиновен блять. Я уже больше не могу слушать разговоры о твоей невиновности. Не могу слушать эту ложь!       Молчание и глаза в глаза. Да неужели я привлёк внимание самого Сэмюэля Картера? Неужели смог чем-то привлечь? Ну что ж, ты сам избрал этот путь. Сам выбрал общение со мной. Пути назад нет, и ты прекрасно осведомлён об этом. — Спрашиваешь с меня, где меня носило, а сам-то. Сам-то где ты шлялся, Картер, где?! Ты развлекался с ёбанной Лейлой, которая после секса с тобой поехала на встречу в ресторан с каким-то мотоциклистом. Как ты думаешь, если вообще ещё умеешь это делать, куда они вдвоём потом поехали? Ты слепо веришь лишь этой шлюхе, которая пользуется твоими деньгами и какой никакой популярностью. А мне, мне! который тебя вытаскивал из такого дерьма, где она бы сдохла в первую же секунду или сдалась бы как трусливая мразота, ты не хочешь ничего доверять! Не хочешь понять меня! Не хочешь! Не хочешь ничего иметь со мной общего! Не хочешь видеть, разговаривать со мной, не хочешь знать меня! Ты такая мразь, господи, да если б ты только знал, сколько ночей я проплакал из-за тебя! Из-за тебя, паршивый ты хуесос! Если бы ты только знал, ты бы сейчас не уходил, говоря, что всё кончено! Ты!.. Да ты!.. Да я тебя вот этими руками!..       Я подходил ближе, почти подбегал, но страха в Сэма так и не вселил. Он лишь развернул корпус полностью к моей еле живой физиономии и сглотнул, по всей видимости, какие-то глупые слова, которые точно не хотел сказать мне, ибо знал, что убьёт меня на месте. Капля совести в золотом кубке затерялась, король мёртвых бабочек? — Я этими руками тебя! Тебя!!!       Он дёрнул щекой и потянулся к моим рукам. Я было почти отдёрнул их, яростно глядя на его движения и совершенно не понимая, к чему это он. Но парень оказался проворнее и перехватил их так быстро, что я и понять не сумел. Не успел осознать, что прижат за талию к тому, кого люблю и ненавижу в равных пропорциях; что он стоит и целует меня. Меня! Я могу желать тебя, но тебе необязательно знать об этом. — Пусти, паршивая ты морда! Посмей только ещё играть на моих чувствах, баламут! Чего я с тобой как с девкой? — удар в челюсть, развёрнутое на 60 градусов тело. Но Сэм не сдастся. — Определись уже со своими чувствами, Псих. Ты или любишь меня, или избегаешь как в последнее время, — поворачиваясь и пытаясь сразу устремить взгляд в мои глаза, проговорил он, попутно вытирая кровь с губы. — Я тебя избегаю? Я? Тебе напомнить, что вытворял ты? — И что это даст? — хватка ослабла, и руки как струящийся шёлк поползи вниз по моим бёдрам, а после вовсе были убраны. — Все действия в прошлом имеют последствия в будущем. Ты не смеешь сейчас играться с моими чувствами или насмехаться над ними. — Ах, всё как обычно идёт не по плану? — Всё как обычно идёт через пизду. Выражайся правильно и более подходяще к ситуации и нашим взаимоотношениям, Сэм. Это принцип нашей жизни. — Это принцип лишь твоей жизни. Меня и упорядоченность вполне устраивает. Только ты все плоды и зачатки порядка портишь. — Ну, значит, горжусь работой, что делаю, раз тебя так волнует и задевает эта тема. — Иди к чёрту, Оли…       Он вздыхает и отводит взгляд в сторону. — Хорошо. Если тебе так будет проще, то я пойду.       Я крутанулся на пятках и уверенно зашагал прочь. Тошнота задержалась где-то в горле, словно её стопорнули на таможне. Какой же это всё бред. Мы не хотели совершать ошибок своих бывших партнёров, но мы оказались намного хуже. Почему бывших? Со мной всё ясно. А вот Сэм-то тут причём? Да разойдётся он с Лейлой, ставлю свой банковский счёт. Вопрос только через какое время. А остальное ерунда.