Суть человеческая

      Вдох.       Медленно разлепились от гноя веки. Воздух устремился в лёгкие. Лежащий на холодной земле солдат сделал глубокий вдох, за ним ещё и ещё. Он походил на младенца, делающего свои первые вдохи в новом, таком чужом и неизвестном ему мире.       Но боли он не чувствовал. Не слышал хрипоты, что должна была исходить из превращённого в решето лёгкого. Должна была… но всё никак не появлялась. Была только боль фантомная. Та не истинная боль, что была обычным отголоском, проекцией пережитого ранее Эрнстом букета чувств.       Кох приподнялся на локтях, мысленно подготавливая себя к душераздирающим болевым ощущениям. Но так ничего и не почувствовал. Всё тело было вялым и расслабленным, словно после долгого сна. Находясь в таком же положении, солдат опустил голову, чая увидеть страшную картину похожего на дуршлаг, израненного тела. К ещё большему удивлению он заметил, что никаких ранений не было. Мало того, даже сливающийся с невысокой сухой травой китель был совершенно целым. Как бы Эрнст не всматривался, маломальских следов шитья он не увидел.       Штурмгевер мирно лежал в полуметре от своего владельца.       «Словно кто-то его сюда принёс», — про себя продолжал удивляться шарфюрер.       Солдат поднялся.       Удивлённо-восхищённое, сопровождаемое глубоким вздохом «Где же я?» должно было сойти с уст Эрнста. Сорвался только лишь хриплый выдох. Боец считал, что мало существует вещей в бренном мире, способных удивить его, заставить оторопеть от изумления — уж больно многое видел Кох. Он ошибался. Ибо обомлевший Эрнст, не менее нескольких минут стоял с открытым настежь ртом, едва ли умудряясь глотать холодный воздух. И не без причины.       Картина, которую он узрел, была невообразимой, практически неописуемой, и… внеземной.       Океан устланных низенькой травой холмов, казалось, был бескрайним. Абсолютно бесконечным. Каждый холм был отличался от других либо размерами, либо формой. Некоторые были крутыми и высокими, некоторые же наоборот — низкими и пологими. Покрывшая всё и вся трава соломенного цвета едва доходила до нижней части голени. На кончиках некоторых сухих стеблей были круглые плоды с небольшими колючками, предназначенными, скорее всего, для зацепки этих самых плодов к тому, кто сквозь них прошёл. Больше всего они походили на плоды лопуха, однако росли сугубо по одному на стебле, и то, далеко не везде. Иногда, крайне редко, на вершинах холмов маячили деревья, издали напоминавшие оливковые.       Взгорье, на котором стоял Эрнст, было значительно выше большинства своих собратьев. Благодаря этому, для человека и открывался столь прелестный вид. Спустя десяток минут, необъятность и неизвестность местности начали возвышаться над сознанием Эрнста, начали давить на него. Человек остался один на один с абсолютностью неизвестного, чуждого ему мира. Кох понемногу начинал чувствовать себя маленьким, беззащитным, и совсем неважным. А самое главное — одиноким.       Ветер, что заставлял всю растительность колыхаться, насвистывал свою мелодию собственного сочинения, при этом еще и ухитряясь подгонять тяжёлые, тёмно-серые облака. Любимые облака Эрнста. Рука непроизвольно потянулась к каске, намереваясь снять предмет индивидуальной защиты, что мешал ветерку проходить сквозь шевелюру. Сняв каску, Кох продолжал держать её за ремешок в одной руке, наслаждаясь при этом обтекающим его потоком ветра.       Уйдя глубоко в себя, одинокий солдат так и стоял, слегка пошатываясь на месте. Почти все мысли из его головы были выкинуты. Сознание приходило в состояние умиротворения. Вскоре, от былого волнения не осталось и следа. Сам Эрнст удивился столь резкой смене настроения. Складывалось ощущение, что кто-то умело, даже мастерски, успокаивал его изнутри. Тут-то до командира отделения и дошло: он «чувствует» внутри своего разума кого-то ещё. Будто в самом дальнем углу его сознания, сжавшись, томилось существо. Хотя бы примерно понять природу существа, ровно также, как и его внешний вид, Эрнст не мог, сколько бы не напрягался. Но твёрдо и непоколебимо ощущал — существо есть.       Списав свои чувства на усталость, Кох ещё раз посмотрел на необъятный океан холмов. На этот раз с трудом удержав вздох. Начала ныть спина — неизвестное количество времени, проведённое в крайне неудобной позе, лежа прямо на ремённой системе, давало о себе знать.       Если бы Эрнсту сказали, что на самом деле загробный мир имеет именно такой вид, он бы без колебаний поверил.       — «Я погиб. Меня больше нет», — эта мысль эхом звучала в голове солдата. К его — уже в который раз — собственному удивлению, мысль, что по идее должна была вызывать только страх, не давая тем самым спокойно и здраво рассуждать, была принята необычайно легко. Безусловно, Эрнст хотел жить дальше, хотел дальше бороться за свою идею, в которой ни на секунду не посмел усомниться, за свою родину, которую он всегда будет любить. В конце концов, за свой народ. Как когда-то сказал один офицер, звание, ровно как и имя которого, у Коха из головы окончательно и бесповоротно выветрились:       «Для многих из нас настанет час, когда надо будет отдать свою жизнь во благо нашего общего будущего. Понадеемся, что этот час ещё не скоро. Однако, если всё же удача отвернется от вас... примите свою судьбу со свойственным для вас мужеством.»       Час пробил. Настала пора и Эрнсту отдать свою жизнь.       Уже окончательно, слишком уж легко и неестественно успокоившийся разум задался новым вопросом: почему все личные вещи, находившиеся при нём в момент смерти, «последовали» за солдатом в сие неизведанное место?       Решив более не мучить себя вопросами, ответы на которые получить даже чисто теоретически не представлялось возможным, Эрнст через силу отвел взор от прелестного вида, после чего нагнулся за лежащим на траве автоматом.       — Что ж, раз я тут до скончания самого времени, почему бы мне не устроить маленькое путешествие? Не зря же я всё детство мечтал стать исследователем новых горизонтов! — вслух подбадривал сам себя командир отделения. Нацепив каску обратно на голову, и повесив Штурмгевер на шею, он достал магазин.       «Полон. Или почти полон», — на рефлекторном уровне оценив количество патронов и удостоверившись, что боеприпаса в патроннике нету, солдат вставил магазин обратно.       Эрнст шёл. Не имея ни малейшего представления куда идет. Не имея даже цели своего пути. Но все равно шёл. Старенькие, пережившие своего прежнего владельца наручные часы, говорили о миновании ровно одного часа с начала пути.       «Странно», — мелькнула мысль в голове идущего солдата. Ибо по его субъективным ощущениям, прошло не более пятнадцати минут. За всё время шествования, Эрнсту нисколько не надоело завороженно всматриваться в окружающий его пейзаж. Наоборот. Казалось, с каждым новым своим движением, Коха всё больше и больше завлекали к себе холмы. Прокладывал же путь себе одинокий путник, преимущественно по образованными между взгорьями ровным участкам земли. А иногда просто взбирался на одну из возвышенностей, дабы лишний раз узреть необъятную холмистую панораму.       Вместе с похрустывающими под ногами «лопухами» и сухой травой, свистящим в ушах ветром, выдувающим из головы даже самые сокровенные мысли, прошёл ещё один час пути. За ним ещё один, потом ещё… Счёт времени ускользал словно песок через сито, и только часы уверенно и точно сообщали о проведённом в дороге времени. Густые, расположенные уж больно низко облака, грозили вот-вот заплакать, обливая всё, что только попадёт в их поле зрения десятками литров воды. Но даже это не смогло бы испортить впечатление от столь диковинного места. Тем более, что дождь, уже, вероятно, бывший командир отделения обожал.       Следующая удивительная вещь, обнаруженная путешественником — это место, чем бы оно ни оказалось, вполне себе обитаемо! Между холмами, пусть и далеко не всегда, пролегали тропинки. Судя по состоянию растительности на них, шибким спросом тропы не пользуются, а больших групп пеших туристов на них и вовсе практически никогда не бывает.       «Значит, — рассуждал про себя Эрнст, — и другие души тоже здесь?»       Спустившись с очередного холма, счёт которым уже давно перестал вести, Кох как раз вышел на одну из таких тропинок. Эта, в отличие от всех немногочисленных троп, увиденных ранее, пользовалась гораздо большим спросом. Никакой растительности на ней почти что не росло, а та, что ухватываясь за своё существование, пытаясь продолжить жить здесь, была нещадно втоптана в голый грунт.       Следы. Из-за случайно брошенного взгляда на следы, пройти мимо них шарфюрер уже не мог. Так он и не определился в том, что же удивило его больше: количество следов или то, что все они поголовно принадлежали животным. Разнообразие которых, впрочем, было не столь уж и богато — примерно девяносто процентов всех отпечатков принадлежало представителям семейства псовых, самого разного размера и комплекции. Были ли обладатели некоторых из них маленькими сами по себе, или же это шёл выводок — непонятно. Остальные же были следами от копыт оленевых. Также разнящиеся по размеру.       Отпечатанные на тропе следы, на самом деле, мало походили на следы диких животных. Внимательнее вглядевшись в них, понял это и Эрнст. Хотя и близко не был шибко разбирающимся в следах человеком.       Форма подушечек несколько иная — они, пусть и не намного, но длиннее и шире, нежели у крупных псовых. Пальцы расставлены слегка шире, а сами следы мало того, что втоптаны гораздо глубже, словно вес животного распределялся иначе, так ещё и расположены несколько иначе, чем при походке у дикого зверя. Единственное объяснение этому — животные каким-то чудом встали на две конечности, из-за чего изменился и удельный вес, причиняемый задней — или уже нижней? — лапой поверхности.       — Ну нет! Быть такого не может! — вслух прыснув от своей, на первый взгляд, абсолютно безумной догадки, Эрнст продолжил своё путешествие в никуда.       Теперь же все мыслительные мощности его мозга, что ранее находились в состоянии полного, даже несколько неестественно полного покоя, активно «переваривали» увиденное. Впоследствии было сформулировано много вопросов самого разного характера. Начиная с: «Как же выглядят животные, оставляющие подобные следы?», и заканчивая: «Почему конкретно эта тропа пользуется таким неимоверным спросом у представителей местной фауны?». Объединяло все вопросы солдата одно — ни на один из них ответить не получалось. Хоть и гипотез самой разной степени абсурдности у Эрнста возникало внушительное число, никак удостовериться в их правдивости не выходило.       Невзирая на вопросы, догадки и оттенки внутренних колебаний, путь продолжался. В скором времени, когда часы сигнализировали о прохождении уже четырёх часов с момента начала ходьбы, начали гудеть ноги. Пока что, идти это Коху не мешало.       «Если придерживаться классической концепции загробного мира — вёл внутренние дискуссии сам с собой прямо на ходу Эрнсту, — физического тела, оболочки души, быть не должно. Реален тут только дух. Но тогда почему же я вполне себе отчётливо чувствую напряжённость в мышцах, почему они в принципе могут испытывать усталость, если физически их не существует?»       Твёрдо решив не забивать голову очередной партией весьма сложных вопросов, солдат и далее продолжал свой путь.       Бесцельно странствующий солдат, привыкший жить и действовать по чёткому, ясно обозначенному расписанию, выполняя приказы, чувствовал себя, мягко говоря, некомфортно. И не одиночество выбивало человека из колеи, вовсе нет. А то, что путь его никакой цели не имел. Не имел чётко обозначенного времени прибытия в ту или иную область, не имел он и точно расписанного плана и порядка действий. В конце концов, Эрнст не понимал даже самого элементарного — того, где он сейчас находится. Ни-че-го. Тотальная неосведомленность пагубнее всего воздействовала на психику Коха.       Долго бы ещё боец мог брести в абсолютно неизвестном и таинственном направлении, с каждым шагом, каждой лишней сотней пройденных метров всё больше и больше отчаиваться, падать духом. Если бы не одно но.       Поднявшись на очередную возвышенность, на сей раз почти что не уделяя внимания любованию вновь, уже в который раз, открывшемуся виду, в поле зрения Эрнста попала неопознанная фигура. Стоя на приличного размера взгорье, командир отделения на пять, возможно, шесть метров возвышался над таинственной фигурой, наблюдая как та, абсолютно ничего не опасаясь, шла по тропе меж двух холмов. Человека и идущего внизу путника отделяло, как прикинул Эрнст, двадцать метров. И несмотря на это, подробно разглядеть незнакомца для Коха было невозможно — неизвестный путник шёл к нему спиной, голову покрыв большим капюшоном. Держа руки спереди себя, чужак то ли нёс что-то перед собой, то ли просто-напросто скрестил свои руки спереди. Обрамлял спину таинственного незнакомца небольшой и аккуратный рюкзачок, уж никак не предназначенный для длительных походов, лениво раскачивавшийся в такт походке незнакомого путника.       Уставший после многочасового пешего перехода Эрнст, далеко не сразу обратил внимание на, казалось бы, самые броские и очевидные детали. Ног у идущего впереди нечто — назвать его человеком у Коха уже никак не получалось — не было. Заместо них красовались имеющие маловато общего с человеческими ногами конечности, на концах которых, вместо стоп, были… копыта. Практически сражённый наповал от удивления Эрнст, подняв взгляд на голову идущего, удивился ещё больше. Теперь человек, думавший, что ничего удивить его не в силах, оторопел. Второй раз за сутки.       Верхняя часть капюшона, как оказалось, могла откидываться. И даже в закрытом положении имелись два прямоугольных отверстия. Как раз оттуда и торчали два лапуховидных уха, на пару с маленькими рожками.       «Такие рожки, — ошарашенно размышлял солдат, — бывают только у косуль».       Эрнсту было стыдно признаваться самому себе — он боялся. Боялся сильно, до легкой дрожи. Поражённый увиденным разум метался из стороны в сторону, судорожно пытаясь найти способ избавиться от мнимой угрозы. К великому сожалению, он его нашёл — крайне надежный способ как раз мирно болтался на шее командира отделения.       Мгновенным, отточенным с годами практики действием, развернувшись левым боком к предполагаемой угрозе, выставив слегка согнутую в колене левую ногу и отклонив туловище вперёд, боец вскинул автоматическую винтовку. Осознание своей вооружённости и полной готовности успокаивало. Отчасти. Страх перед неизвестным, диковинным, и таким странным существом поутих. Но не исчез полностью. Даже не взирая на то, что некая, ранее неведомая часть сознания Эрнста робко и тихо, словно из далекого угла, твердила о полной безобидности идущего.       Отведя затворную группу назад, после чего бросив её с громким лязгом, Кох привел свой, служащий верой и правдой Штурмгевер в готовность исполнять свое прямое назначение — нести смерть. Одного только Эрнст не учёл — лязг услышал и тот, кто мгновение назад мирно шёл по тропинке. Дивный во всех представимых смыслах этого слова самец косули развернул голову назад, в сторону чужеродного, неведомого ему самому лязга. На долю секунды встретились взгляды представителей двух разных видов, разных культур.       Разных цивилизаций       Одно только было не так — идущий в ложбине представитель семейства оленевых, что держал верхние конечности, как подумал про себя Эрнст, уж большо подозрительно, развернулся резко. Как оказалось, слишком резко. И без того оцепеневший от смешанного с удивлением страха боец, напугался ещё больше.       А далее, произошло то, что впоследствии далеко не один раз будет сниться Эрнсту. То, из-за чего он далеко не раз будет просыпаться, неустанно коря себя за роковую ошибку.       Лежащий на спусковом крючке палец, руководимый исключительно инстинктами, среагировал мгновенно, с силой сжав металлическую деталь. Первый выстрел обескуражил Эрнста ещё больше, нежели стоящий на тропинке незнакомец. Второй прошёл незаметно. Даже с энтузиазмом толкнувший плечо приклад, оказался не в силах обратить на себя хоть сколько-нибудь внимания. Только лишь последний из короткой очереди — третий выстрел был в полной мере «замечен» стрелком. Убрав палец с губительного крючка, Кох и дальше продолжал стоять как вкопанный, держа автоматическую винтовку вскинутой. Винтовку, огнедышащий ствол которой, всё ещё продолжал источать легкий дымок. А спустя ещё несколько тактов неистово бьющегося сердца, произошедшее начало доходить до Эрнста. К смешанному с удивлением страху, прибавилось ещё одно чувство — вина. Чувство, что Кох давно, даже очень давно не испытывал. Причины возникновения вины, были неизвестны Эрнсту, став очередной тайной того, успевшего стать уж больно длинным дня.       Медленно, словно опасаясь узреть результат своей ошибки, шарфюрер опустил автомат. Существо, что приняло на себя невольно выпущенные пули из Штурмгевера, распласталось на земле. При этом звук, что источало оно, был ничем иным как криком. Криком страшной боли, ранее, вероятно, существом ни разу не пережитой.       Спустя несколько мгновений колебаний, стрелявший решился подойти.       Небольшими и неуверенными шажками, Эрнст спускался с холма и подходил к существу. По мере приближения крик начал меняться. На плачь. А когда стрелявший остановился от неизвестного в метре, лежащее на голой и холодной осенней земле существо уже во всю рыдало. Пусть тональность плача и несколько разнилась от человеческой, спутать эту эмоцию с чем-либо другим было невозможно.       Лежащее на боку — спиной к Эрнсту — существо одной рукой, или же, вернее будет сказать, копытом стучало по земле, надеясь этим унять боль. Второе же копыто оно держало на бедре, зажимая полученное менее минуты назад ранение. Из-под конечности, отдаленно напоминающей ладонь, сочилась ярко-алыми ручьями кровь. Окинув лежащего быстрым взглядом, более никаких ран Эрнст не обнаружил.       «Из всей очереди только одна пуля попала — быстро прикидывал про себя Кох, — И попала прямо в бедренную артерию».       Пользуясь случаем, шарфюрер начал пристально рассматривать потерпевшего. Хиленькое тельце было скрыто большой кофтой с одним продолговатым карманом на брюхе. К слову, накидка была великоватой для раненого. Гораздо большего внимания заслуживали копыта косули и его нижние конечности, до колена покрытые шортами.       Вплоть до коленного сустава, конечность была крайне схожей с человеческой. А вот всё, что располагалось ниже колена, практически ничего общего с человеческой ногой не имело. Короткие, примерно в полтора раза короче человеческих мышцы икры, ниже которых располагался скакательный сустав. Сустав этот, тоже не стоял на месте, имея несколько другое строение, нежели у привычной всем и вся косули. У лежащего перед Эрнстом млекопитающего он, аналогично обыкновенной косуле, отвечал за регулировку положения копыта. Однако, в случае странного, дивного и прямоходящего существа, развит сустав он был непомерно сильнее. Обладатель такого «второго колена» мог полноценно и по своему собственному желанию регулировать положение своего копыта. К слову о копыте: назвать данное роговое образование копытом было тяжело. Даже с первого взгляда, оно выглядело куда мягче, хотя также было раздвоенно. Площадь образования была больше, а походило оно на два твёрдых, широких пальца, которыми также можно было управлять по своему усмотрению.       Верхняя пара конечностей, одну из которой изнывающий от боли путник прижал к своему бедру, имела же, в свою очередь, куда более общего с человеческими руками. Тонкие запястья и предплечья, к примеру, имели мало отличного от человеческих, разве что были покрыты аккуратно стриженным, светло-коричневым мехом. А вот ладонь разнилась. Мало того, что она была четырёхпалой, так и сами пальцы были толще, намного толще и короче человеческих. Заместо ногтей, на промежуточных и дистальных фалангах красовались большие и мягкие роговые образования, выглядящие, как заметил Эрнст, ещё мягче чем те, что заменяют копыта.       Лежащее на земле, изнывающее от боли существо открыло глаза и приподняло голову. Дурные, не выражающие ничего глаза уставились на рану, на обилие крови, потоком покидающей организм, даже не смотря на судорожные попытки существа зажать своей ладонью рану. Лежащий на земле, по-видимому, никогда с ранениями не сталкивался. Учитывая взгляд, из которого страх вытеснил весь разум, крови он аналогично не видел. Толком не понимая суть своей проблемы, лежащую в артериальном кровотечении, косуля настойчиво старался зажать четырёхпалой ладонью свое ранение, не прекращая при этом задыхаться и давиться от постоянных всхлипов. Настолько рьяно он это делал, что стоящего в метре Эрнста для него будто вовсе не существовало.       Спонтанно, скорее всего неожиданно для себя самого, существо сместило свой взор на стоящего поблизости человека. Взгляды обоих пересеклись. Уже во второй раз. Глаза смотрящего прямо на Коха существа не меняли своего выражения, продолжая оставаться неразумными, дурными. Однако, пусть и смотрело оно в глаза, заглядывало же глубоко в душу. Прекрасно и чётко чувствовал это и Эрнст. Чувство это, было отнюдь ему неприятным. Но зрительного контакта солдат не разорвал. Ибо уже в который раз за этот, без всякого сомнения слишком длинный день, был поражён. И удивления его росло с каждой секундой в геометрической прогрессии. Всё потому, что смотря в глазах неведомого существа, человек мог увидеть многое: начиная сковывающий страх, заканчивая дикой болью. Но ничего животного. Как и во всей мордочке копытного, что при длительном рассмотрении все более и более отличалась от морды животного.       Изумрудно-зелёные глаза существа, выразительность которых вовсе не уступала человеческим — а наоборот, кратно превосходила их — тоже бегали по Эрнсту, изучая его. Сама мордочка бедолаги была вовсе не схожей с мордой дикого собрата. Она было другой. Способной выражать эмоции ещё чётче человеческого лица. Наблюдать, как мускулы на морде, очень схожей с животной, напрягались, выражая весь спектр эмоций их обладателя, — а он был внушительным — очень увлекало. Ещё одна поражающая вещь — из глаз зверя сочились слёзы. Самые, что ни на есть настоящие. Даже не самый осведомлённый о зверях Кох знал, что дикие животные по природе своей не плачут. Раненый косуля же, плакал без всякого труда.       С удивлением для себя самого, Эрнст обнаружил, что находит косулю красивым. Мгновением позже, солдат поймал себя на сопереживающим зверю.       «Ему не долго осталось. Бедняга.», — звучала эхом в голове панцергренадёра мысль, больше походившая на простое оправдание своей ошибки. Диковинная для Эрнста жалость усиливалась. Несмотря на неё, с каждой лишней секундой в голове солдата закреплялось мнение, что единственное, чем он мог бы помочь потерпевшему — добить его, окончив страдания.       Сместив селектор режима огня, переведя тем самым винтовку в полуавтоматический режим, солдат уже второй раз нацелил огнедышащий ствол на дивного косулю. Последний же, судя по всему, успел сложить два и два.       Заместо плача навзрыд, раненый начал с завидной скоростью тараторить что-то на своём языке. При этом все ещё периодически заикаясь и всхлипывая. Разумеется, что из настойчиво и старательно произносимой речи, Эрнст не понял ровным счётом ничего. Впрочем, о смысле было догадаться не тяжко.       Звучание языка было столь же необычным и диковинным, сколь лежащий на холодной земле косуля. Произносимые им слова, невзирая на панику, боль, а также всхлипы, коими изобиловала речь, были мягким и плавным, прослеживалось огромное количество шипящих и чуждых для Эрнста фыркающих звуков. Язык, коим отчаянно старался изъясниться рогатый, являлся, вне всякого сомнения, приятной мелодией для ушей, слушать которую можно было бы, если не вечно, то очень длительное время так точно.       Так стоящий с автоматом наперевес человек и замер. Полностью готовый выстрелить, окончив тем самым жизнь лежащего прямо под ним. Сколько именно Эрнст простоял, вспомнить он, при всём желании, не мог. В тот злополучный момент ощущение времени окончательно покинуло его. С равной долей вероятности панцергренадёр мог простоят как насколько секунд, так и несколько минут. Почувствовав колебания, столь исходящее от человека, косуля твёрдо решил свой монолог не прекращать.       Наоборот.       С каждым мгновением сказ его становился всё ярче, все более насыщался он эмоциями. А в глазах его, помимо боли и отчаяния, начала зарождаться надежда. Надежда на то, что жизнь его не оборвётся в простом коротеньком походе, в который рогатый ходил регулярно. И она-то, надежда, кратно умножила сомнения Эрнста. В голове солдата ураганом крутились мысли, призванные сознание успокоить. Кох, как человек, что достаточно в своей жизни насмотрелся на раненых, чётко осознавал, что никакой возможности доставить истекающее кровью существо на своем горбу до ближайшего медицинского учреждения нету. При условии, что таковые вообще имеются. Понимал также солдат, что оказать помощь при кровотечении из бедренной артерии было ему не под силу — индивидуальная солдатская аптечка начиналась перевязочным набором… и им же оканчивалась.       — Прости меня, — едва уловимо прошептал Эрнст. Монолог косули оборвался в этот же миг. Однако теперь, к искренней надежде в глазах, добавилась ещё и мольба. От былой дурноты во взгляде не осталось и следа. Заикаясь, лежащий на земле начал было что-то говорить. Окончить свою мысль он не смог. С превеликим трудом Кох заставил одеревеневший указательный палец нажать на спусковой крючок.       Выстрел.       Разнесшийся эхом грохот отчего-то был громче всех иных.       Пуля угодила прямо в переносицу, без всякого труда пробив лобную кость. Один из красивых, зелёных глаз, выпал из орбиты и безвольно болтался на остатках сухожильного кольца. Пуля прошла через черепную коробку насквозь, вырвав за собой кусок затылочной части, усеяв всё в радиусе полуметра мелкими каплями крови.       Даже убив, или же, как позже выражался Эрнст, — откровенно оправдывая себя — добив косулю, солдат не менял позы. Только лишь слегка опустил ствол винтовки, в полной мере «любуясь» последствиями своей ошибки. Один из многочисленных вопросов, витавших в голове человека в тот момент, был посвящен чувству вины. Он пытался выпытать у самого себя время — пусть даже неточное и приблизительное — когда вина окончательно покинет его разум.       Жаль, что рядом с ним не было такого мудреца, что мог бы без всяких затруднений дать ответ на простой вопрос. Всего-то одним, столь же простым словом.       Никогда.       Кох, сколько себя помнил, презирал такие чувства, как жалость и вина. Всегда ненавидел их, воспринимал как проявление бесхребетности и слабости. Да что там греха таить, что бы Эрнст за годы своей службы не делал — а моментов, вспоминать которые желания не было вовсе, имелось в памяти бойца предостаточно — ему доводилось испытывать самые разных эмоции. Но для жалости среди них места не находилось никогда. Теперь же, вина, на пару с вышеупомянутой жалостью распирали человека изнутри. Быть может, всё из-за того, что существо не было человеком, не было наделено всеми его пороками и проблемами. И Эрнст, сам не понимая как, это явно чувствовал.       Всё ещё продолжающий нависать над трупом Кох, начал слышать шорохи позади себя. Как он мгновением позже понял — это шаги. Даже присутствие за его ничем и никем не прикрытой спиной кого-то постороннего нисколько не волновало солдата. Вновь «вещание» из далекого угла сознания. «Вещающее» толковало, что беспокоиться не стоит. Именно из-за этого Эрнст и егозил.       По мере приближения очередного незнакомца, и, как следствие, нарастания громкости шагов, панцергренадёр не двигался. И до последнего момента не собирался этого делать. Полностью готовый к стрельбе Штурмгевер не хило успокаивал, придавал уверенности. А незнакомец всё шел. Наконец, подойдя к всё также неподвижно стоящему Коху на расстояние, едва ли превышающие полтора метра, остановился. Периферийным зрением, Эрнст смог уловить разве что ботинки. Ботинки, уж больно смахивающие на солдатские сапоги.       Стоящий сзади, поняв, что оборачиваться Эрнст не намерен, сам сделал ещё два лишних шага вперёд. Поравнявшись с шарфюрером, подошедший пристально глядел на него. Довернув голову в сторону, Кох снова, мягко говоря, удивился.       Уже в третий раз за сутки.       Перед ним стоял вовсе не обитатель дивного мира. И вовсе не незнакомец. Это был человек. Человек, которого Эрнст знал. Высокий, в половину головы выше Эрнста стройный блондин. С тускло-голубыми, немыслимо глубокими глазами. Никаких сомнений у бойца не осталось.       — Бруно, — сорвалось с уст командира имя стоящего перед ним. Оно звучало робко и неуверенно, словно говорящий боялся ошибиться.
 — Эрнст, — чуть более уверенно отозвался подошедший. Голос его звучал несколько более твёрдо, нежели у его командира, однако назвать его уверенным было всё также тяжело.       Теперь уже два человека стояли практически неподвижно. Стояли не долго — около десяти секунд. Затем быстро и крепко обнялись. Как два старых друга.       Отстранившись спустя несколько мгновений, Бруно глядел на лежащее тело. На тело существа абсолютно нового, ранее не известного. Затем вновь посмотрел на своего командира. Во взгляде его, казалось, любой бы смог прочитать: «Как это случилось?».       — Я не знаю, — ответил на немой вопрос Эрнст. Этим не самым подробным ответом, ему удалось удовлетворить своего подчиненного.       — Надо его разделать, — прервал затянувшееся на десяток секунд молчание Бруно. Как только он поймал на себе удивленно-вопрошающий взгляд командира, поспешил продолжить, — Мы не в том положении, чтоб отказываться от мяса. Совсем ещё свежего! К тому же, — продолжал изъяснять свои мысли солдат, — мы и примерно прикинуть свою локацию можем. Стал быть, не скоро подвернётся нам возможность добыть ещё. Да, кстати, ты туши-то разделывать научен?       Эрнст отрицательно помахал головой.       — Бюргер городской, — проворчал в ответ Бруно, — Для начала, стал быть, раздеть его надобно.       Принявшись, как бы парадоксально это не прозвучало, выполнять указание своего подчинённого, Эрнст бережно и медленно, словно опасаясь ненароком потревожить потерпевшего, перевернул ещё горячее тело. Первым своего бывшего владельца покинул небольшой рюкзачок. Открыв добротно сделанную, скорее всего дорогую змейку, командир отделения заглянул внутрь. Предметы внутри, как ни странно, удивления не вызывали: компактная походная кухонная утварь, пять низких и широких консервных банок, содержащих в себе, как можно догадаться исходя из схематических рисунков на них, самые разнообразные овощи.       Два рисунка так и остались неопознанными. Последними вытащенными предметами стали квадратный альбом небольшого размера, а также целый набор простых карандашей разной мягкости. Возле каждого было обозначение из нескольких символов, естественно, чуждых обоим солдатам. С одной стороны рюкзака, на боковой части, находился в специальном кармашке термос, содержимым которого оказался сладкий — скорее даже чрезмерно приторный — чай. Причем зелёный. По крайней мере, пах он именно так. С противоположенной термосу части, в точно таком же специальном кармашке стояла полупустая бутылка воды. Брать неизвестные жидкости два солдата так и не решились.       Открывая сам альбом, Эрнст ожидал увидеть красивейшие рисунки, за которые любой уважающий себя искусствовед отдал бы состояние, не моргнув при этом и глазом. Ожидание себя впрочем, нисколько не оправдали. Альбом оказался полностью пуст.       — Подходите, командир, помогать простой солдатне будете, — пытаясь хоть сколько-нибудь развеять сложившуюся, отнюдь не самую благоприятную ситуацию, вяло проговорил склонившийся над телом Бруно. Дважды повторять не пришлось. Сложив свои силы воедино, они начали раздевать убитого зверя. Стягиваемая одежда, к обоюдному удивлению, мало чем отличалась от человеческой. Только материал, из которого она и была соткана, поражал своей мягкостью и эластичностью. Закончив, перед парой бойцов лежал нагой косуля. Это не только странно звучало, но и выглядело соответственно. Затем же, начался процесс самого освежевания, а потом уже и потрошения. Даже без особых подсказок со стороны Бруно, Эрнсту удавалось прекрасно выполнял задачи ассистента мясника. По крайней мере, так он думал.       Действия стрелка, служившего в отделении шарфюрера Коха, были выверены до мельчайших деталей; проделываемая работа более походила на работу часового механизма — настолько все движения были чёткими. Было видно — разделываемая туша имела, по самым скромным расчетам, пару десятков «предшественников». Аккуратно срезая кожный покров с нижней ноги — по мнению обоих людей, именно так было бы правильнее всего назвать эту конечность — оба были предельно сосредоточены на этом действе. Задачей Эрнста же было придерживать свеже срезанную кожу и аккуратно отодвигать её в противоположенный лезвию ножа бок. Одна нога, затем вторая. Время шло неумолимо быстро, порою оставаясь и вовсе незамеченным.       После окончания снятия шкуры со второй ноги, Бруно, исполняющий главную и неотъемлемую роль во всем процессе, встал, разминая затёкшие от долгого пребывая в неудобном положении суставы и ноющую по той же причине спину.       — Освежевать, потрошить и отделять мясо от костей — дело не быстрое, — вдоволь разомнувшись, начал ворчать Бруно. Руководимый, практически наверняка, ленью в предверии работы.       — За сколько осилим?       Отвечать на вопрос Бруно не очень то и спешил. Тем временем, на лице его, читался бурный ход мыслей.       — Не знаю я… Я свежевать туши нормальные привык, уж точно не те, что выглядят почти как… как человек. Нормальный нож не при нас, а разделывать штык-ножом, знаешь ли, не очень. То, что не практиковался я давно, тоже сюда прибавь. Стал быть, три-три с половиной часа на все про все. Не меньше. — вынес окончательный вердикт «мясник».       Сверившись с часами, что показывали ровно шесть часов вечера, Эрнст задрав голову, посмотрел на небо. Никаких признаков смены времени суток оно не отражало — как было серым, так серым и осталось.       — Надо доделать всё. Позже можем еды не найти, — медленно проговорил Кох       — Это приказ? — в вопросе явно прослеживалась надежда.       — Приказ.       И вот, спустя вечность по ощущениям солдат, и спустя два с половиной часа по заверению часов, свежевание и разделка подошли концу. Перед людьми лежали останки тела, что ещё несколько часов назад вполне себе источали жизнь. Мясо плохо сняли с костей — оба солдата спешили, в предверии наступления темноты. А посему, на лежащих останках можно было бы, как прикинул позже Бруно, наскрести на обед целой роте.       Тару для переноски пока ещё являющегося свежим мяса долго выбирать на пришлось — уж больно удобно лежал рядом скромных размеров рюкзачок.       Не произнеся ни слова, стрелок и его командир отправились вперед. Конечной цели у странствия все также не имелось. Самые далеко смотрящие планы Эрнста касались нахождения более-менее благоприятного места для ночлега. Никуда далее его идеи не заходили. Забавным было то, что стрелок Коха думал, что в голове у его командира зреет чёткий план. Поэтому вопросов он не задавал.       — Как думаешь, где мы? — спустя десяток минут ходьбы, прервав молчание первым, спросил Бруно. — Тебя ведь тоже посещали мысли, что ,мол, в загробном мире мы оказались?       — Посещали. Вот только после…, — Эрнст на секунду остановился, — весьма трагической смерти представителя местного населения, скажу честно: вериться не очень.       — А что если это никакой не загробный мир? А мы здесь как Гулливер в стране лилипутов? — всё не унимался с вопросами Бруно. Что примечательно, сколько Эрнст знал его, боец никогда не отличался чрезмерной говорливостью. Отвечать командир отделения не спешил. Просто не считал нужным.       Повисло продолжительное молчание, разбавляемое лишь свистом ветра.       — Ты помнишь свою смерть? — нарушил молчание уже шарфюрер.       — В мельчайший подробностях, — недовольно пробурчал в ответ стрелок. Непреднамеренно, даже не стараясь, он ясно дал понять, что одно только воспоминание у пуле, прошившей череп, отнюдь приятными для него не являются.       Снова воцарилась тишина. Вновь только ветер смел её то и дело нарушать.       А два солдата продолжали идти. Идти, не имея при этом цели. Безусловно, Эрнсту стало легче — найдя себе компаньона, сознание командира отделения более не вынуждено было представать одно-одинешенек против громады неизвестного мира. Теперь Кох знал: рядом с ним есть такой же несчастный, с которым, в случае чего, можно разделить все невзгоды.       Два солдата продолжали идти. С момента окончания свежевание убитого — именно убитого, а не добитого — шарфюрером косули, прошло чуть менее полутора часа. За всё время идущие нога в ногу мужчины нарушали тишину между собой всего лишь несколько раз. Диалог меж ними, невзирая на знание друг друга, не вязался ни в какую. Голова Бруно в затягивающиеся промежутки молчания не испытывала сильного переизбытка мыслей. Можно даже сказать, была от них практически полностью свободна. С Эрнстом же, дела обстояли иначе.       Волнения о неизвестности ближайшего будущего; вины о непреднамеренном умерщвлении невинного существа; чуждость места, проявляющаяся почти что в каждой мелкой детали. Каждая из изложенных проблем, без всякого сомнения, были важными для командира отделения. Однако, в один момент они спонтанно сделались второстепенными.       «Компаньон», находящийся в его голове, — в этом Эрнст был уверен тверже всего — и странствующий вместе с ним, стал для панцергренадёра первоочередной задачкой. Происшествие с копытным, а затем встреча со знакомым товарищем, смогли заглушить существо, откинуть его в ещё более удаленные уголки разума солдата. Либо же оно пожелало какое-то время не «показываться». Теперь же, спустя некоторое время, сущность вновь стала «обозрима» для командира отделения. Он снова начал её чувствовать.       Внимательно и с опаской «оглядывая» — разуметься, на сколько вообще можно оглядывать что-то нематериальное, существующее только глубоко в голове — Эрнсту казалось, что он «видит», корректнее говоря, чувствует изменения в сущности. Оно несколько увеличилось в размерах, стало немного смелее. Внимательно зондируя чертоги своего разума, Эрнст чувствовал также, что нечто куда более уверенно ощущает себя в уголке сознания человека.       Оно развивалось. И очень, очень быстро.       И это пугало панцергренадёра больше всего. Кох был почти уверенным, что существо развивается благодаря тому, что питается им. Либо же используя каким-нибудь другим образом. Одним словом — чистого рода паразит. Как позже выяснится, шарфюрер был прав во всех своих догадках. Во всех, кроме одной. И, по совместительству, самой пугающей.       По мере своего развития, нечто в голове у Эрнста, — название его он узнал значительно позже, — начинало приобретать облик. Или становиться достаточно объёмным, дабы человек мог уловить его внутренним взором.       Боец всё ещё не мог детально рассмотреть сущность. Видел он только очертания. Вышеупомянутое нечто имело форму, как ни странно, сферы. Сферы слегка неровной, обладающей нечёткими, будто нарисованными простим карандашом гранями. Темно-серый цвет мокрого асфальта — последнее, что мог разглядеть солдат. Сколько бы не старался.       Вспомнив о своём компаньоне в лице Бруно, командиру отделения показалось весьма и весьма неплохой идеей поведать ему о третьем члене своеобразной «экспедиции». Что подозрительно, как только сея мысль родилась, как только Кох решил привести её в исполнение, помысел резко показался ему полостью абсурдным, не стоящим ни крупицы внимания. Градус подозрительности только возрастал: сразу после того, как Эрнст начал считать такую резкую смену мнения весьма нетипичной для себя, в тот же момент нашлось десяток оправданий.       Спустя ещё несколько секунд, Эрнст начал сомневаться даже в основательности своих сомнений. По прошествии ещё нескольких мгновений, избавился — или его кто-то избавил? — от недавних раздумий.       — Стал быть, у нас и план какой-никакой иметься, раз мы так долго идём, даже не останавливаясь? — спустя долгое время молчания, вновь нарушил тишину Бруно, которого всё-таки начало интересовать ближайшее будущее.       — Ты прекрасно знаешь, что я терпеть не могу слепую, ничем не подкреплённую импровизацию… Нет. Я понятия не имею куда мы идем. Разве что было бы неплохо забраться повыше.       Стрелок из отделения шарфюрера Эрнста по имени Бруно Энгельс, казалось, таким ответом был полностью удовлетворен.       Посмотрев на свои старенькие наручные часы, показывающие уже десять часов вечера, Кох начал вновь недоумевать — небо вообще никак не изменило свои тёмно-серые тона с самого момента «прибытия» солдата в невиданный мир. А с этого момента прошло, ни много не мало, восемь часов.       — Видишь дерево? — после получаса молчания спросил у своего стрелка Эрнст. Получив утвердительный кивок, продолжил: — Прямо под ним мы и переночуем.       Солдат в ответ лишь томно вздохнул. Означал ли этот вздох согласие, отрицание, или простую усталость, командир отделения до конца не понял.       Пару солдат от намеченного Эрнстом взгорья, с красующимся на нём деревцем, отделяло несколько сот метров. Через пять минут оба уже стояли на вершине холма, что заметно выделялся на фоне своих «товарищей». Вид, что открывался оттуда, передать словами было очень непросто. Впрочем, любая открывающаяся в других местах сей холмистой местности красота, была способна поразить даже самого заядлого, повидавшего многое на своем веку путешественника. Как и прежде, Эрнст не мог увидеть край тянущихся во все стороны холмов. Огромное количество возвышенностей, что словно кротовые норы были раскиданы повсюду. Меж ними зачастую проходили извилистые дорожки самого разного размера. Некоторые были достаточно большими для проезда по ним гражданского автотранспорта. А некоторые же наоборот, были совсем малыми — на них в ряд могло идти не более двух человек. Покрытие на всех тропах было идентичным — грунт, что при малейшем дожде превращался в однородное месиво.       Но одна дорога все-таки выделялась среди своих собратьев особенно широкими размерами. Ширина ее подошла бы даже для танка. Грунтовка эта, словно река «впадала» в океан, представленный широким шоссе. Чем-то особым оно не выделялось. Никакого дополнительного освещения, четыре полосы. Как подметил сам Эрнст, это первая вещь в этом месте, что абсолютно его не удивила. По неясной причине на автомагистрали не было ни одного автомобиля.       В мгновении ока два человека оборудовали себе спальные место под небольшим деревцом, очень уж схожим с оливой. Все удобства для сна, что находились в распоряжении двух солдат, представляли из себя два небольших персональных спальных мешка, да и только.       Неизвестное дерево, что, к слову, плодов в отличии от оливы не имело вовсе, изогнулось от постоянных дуновений ветра настолько, что грозило упасть в любой момент, похоронив под собой всех, до кого только сможет дотянуться.       Несмотря на необычайно длительное светлое время суток, оба человеческих организма трубили о необходимости хорошего, желательно непрерывного сна. Спать же одновременно никто не собирался, ибо желания подставлять спину местному населению во сне, по понятным причинам, отсутствовало напрочь.       В особенности у Эрнста.       По договору, принятому прямо на месте, самый крепкий из возможных ночных караулов, готовых в любой момент противостоять хоть вражескому танковому полку (состоящий, по правде говоря, всего из одного полусонного солдата), менялся раз в два часа. Эрнсту предстояло спать первым. И он был несказанно этому рад.       Но перед тем как улечься отдыхать, командир и его стрелок решили наполнить успевшие опустеть за длинный день желудки. Встала дилемма — что же стоит употребить в качестве ужина: свежее мясо, индивидуальные сухие пайки, либо рискнуть, попробовав позаимствованные у копытного консервы?       Дабы приготовить сырое мясо, размышляла пара, требуется значительно большее количество тепла, нежели разогреть сублимированные супы или консервов с овощами. Соответсвенно, огонь должен быть больше. Как итог, вероятность обнаружения будет кратно выше. Разводить полноценный костёр в условиях — теоретически, ибо небо даже не начинало менять свой цвет — стремительно наступающей кромешной темноты, было бы равносильно поднятию флага со свастикой на двадцати метровом флагштоке с подсветкой.       Несмотря на уйму различных доводов разной степени логичности, оба солдата, после совсем не продолжительной беседы, приняли решение жарить свежее мясо, наплевав на осторожность.       Всё, что было под рукою — сухие ветки растущего на холме дерева. Дерево это, как оказалось, было отнюдь не готово любезно предоставить панцергренадёрам частичку себя. К счастью для горбатого гиганта много им не требовалось. Скрепя, шумя листьями и качаясь, похожее на оливу дерево не очень то спешило отдавать свои ветви людям. Даже учитывая весомый аргумент, в виде качающегося на ветке Бруно. И вот, с громким треском ветка отломалась. Как и ожидалось, Бруно приземлился прямо задницей на землю, шипя и проклиная все вокруг. Зато с веткой в руках.       Ещё через минуту маленький костерочек уже уверенно горел. Огонь быстро разрастался в силу постоянного подкидывания бойцами топлива.       В томительном ожидании долгожданного ужина минуты тянулись вечно. Усугублялось это запахом, исходящим от жарящегося на огне мяса. Ни один из пары солдат не мог похвастаться выдающимися навыками готовки, но исходящий от мяса копытного запах, был, без преувеличения говоря, отменным. Ещё бы немного, и он каким-то чудом приняв физическую форму, взял «поваров» за ноздри, и потянул их прямо на себя.       Момент трапезы, в чаянии которого перспектива начать есть сырого рогатого, казалась вполне себе приемлемой, наконец начался. Умения готовить у обоих солдат было практически на нуле, однако даже это не смогло испортить вкус получившегося блюда. Вкус, что ещё долго не будет забыт людьми. Ибо столь нежного и сочного мяса они никогда прежде не пробовали. И если на момент начала трапезы кусочки мяса, по понятным причинам, с большим трудом лезли в горло, — особенно в случае Эрнста — то спустя некоторое время обоих за уши было не оттащить от блюда. 
 Думая, что делиться впредь более ни с кем не придется, оба солдата ели до отвала. По их подсчётам, даже вовсе не экономя провиант, у них едва ли бы вышло съесть всё, пока сырое мясо окончательно на испортится. Закончилась трапеза, впрочем, настолько же быстро и неожиданно, насколько и началась.       Затушив уже лишённый топлива, ставшим небольшим огонёк, — что в ближайшем времени и без сторонней помощи бы это сделал — Бруно приступил на дежурство первым, как два бойца и договорились. Эрнст же лёг на спальный мешок. День был очень длинным, чрезмерно перенасыщенным эмоциями, открытиями и событиями. А пройдя немалое расстояние, командир отделения устал ещё не только морально, но и физически. Несмотря на это, уснуть у него не получалось. Мешало погрузиться в заслуженный сон также и небо, что — о чудо! — только начало понемногу темнеть. Делало оно это, по правде говоря, насколько медленно и лениво, что казалось, вообще никуда не торопиться.       Пролежав так некоторое время, наконец, Эрнсту удалось погрузиться в объятья Морфея.       Всё когда-либо подойдет к концу. Прерывистый сон утомлённого солдата исключением тому не стал. А виной внезапному, такому нежеланному пробуждению стал, как ни странно, ботинок. Ботинок, врезающийся в бок Эрнста, всё более яростно. Даже не смотря на то, что усилия, прилагаемые ногой бьющего были невелики, твёрдый носок солдатской обуви давал знать о себе тугой болью в мягком человеческом боку.       — Вставай уже, моя очередь спать, — пыхтел себе под нос Бруно, настырно пытавшийся своего командира пробудить. Видя, что пинки оказались не столь эффективны, как он в начале рассчитывал, стрелок наклонился, и принялся тормошить своего лежащего товарища за плечи. По ощущениям самого Коха, сон, в который он с таким большим трудом погрузился, прошел от силы как минут двадцать-тридцать. Наручные часы, уже в который раз работающие против своего владельца, свидетельствовали о миновании всех положенных двух часов.       — Я тебе на целых семь минут дольше дал выспаться. Стал быть, дай мне теперь дремануть! — всё продолжал негодовать Бруно, перейдя с обычного ворчания себя под нос на полноценную речь. Причем весьма громкую. Шарфюрер медленно поднялся, борясь с остатками сонливости, что готова была до последнего стоять на своем, словно солдат, которому уже некуда было отступать. Не успел ещё Эрнст толком прийти в себя от сна, как позади него послышался звук тела, упавшего на спальный мешок.       Кох вздохнул. Настала теперь и его очередь нести дежурство.       С того момента, как командир отделения лег спать, ленивые облака изменили свой цвет, сделавшись на несколько тонов темнее. Впрочем, видимость по-прежнему оставалась весьма неплохой, позволяющей не напрягая зрения видеть большинство деталей окружения. Панцергренадёр начал считать время своего бодрствования, кинув взор на старенькие часы, предыдущим владельцем которых был ещё отец Эрнста, подаренные ему на двадцатилетие, но благодаря относительно бережной эксплуатации, — насколько это возможно в условиях войны, разумеется — сохранившие свою заводскую красоту. И за все долгие девять лет верной службы, ни разу не успевшие дать повода для разочарования со стороны их носителя. А большое количество царапин и сколов на металлической окантовке циферблата, как и ремешка, выполненного из того же материала, только придавало им уникальности и дополнительного шарма. Сами же часы уверенно и верно выполняли свою задачу, показывая половину первого ночи.       Горбатое дерево, что явно повидало многое на своём веку, послужило отличной опорой для спины солдата, желающего уменьшить свой силуэт во время несения дежурства. Сидя таким образом, чтобы уже успевший захрапеть Бруно был прямо перед ним, часовой водил взглядом по открывающейся с высокого взгорья местности.       С этой позиции открывался хороший вид на шоссе. В самой широкой асфальтной дороге ничего хоть сколько-нибудь интересного не было. А посему, уже через несколько мгновений, несущему вахту бойцу надоело его разглядывать.       А дальше, к превеликой радости Эрнста, не происходило ничего. Абсолютно ничего. Небосвод начинал темнеть всё быстрее и быстрее. За полтора часа он стал очень тёмно-серым, практически черным. Видимость, по правде говоря, продолжала оставаться приемлемой. Лениво водивший глазами в разные стороны солдат, продолжал наслаждаться неописуемой красотой бескрайних холмов, также лениво куря сигарету. Часовой также заметил, что отблеск от луны был намного ярче, чем дома. Даже при условии густых и тёмных облаков над головой, Кох мог отчётливо видеть на ним большое, светлое пятно. Не утихающий ни на секунду ветер, что все также насвистывал свою незатейливую мелодию, приводил в движение невысокую траву, то и дело раскачивая её. Для расфокусированного взгляда, направленного в далёкую даль, картина с немыслимым количеством одновременно двигающихся объектов была блаженным расслаблением.       По прошествии ровно двух часов с момента заступления Эрнста на дежурство, когда часовой уже намеревался вставать с нагретого местечка под деревом и начинать будить своего сослуживца, впервые за два часа нечто произошло. На широкой грунтовой дороге, лежащей поблизости двух солдат, появился луч света. Сопровождаемый до боли знакомым рёвом огромного бензинового мотора, луч двигался вперёд, постоянно подпрыгивая из-за неровности покрытия по которому двигался транспорт.       Будить стрелка не понадобилось — тот сам приподнявшись на локтях, смотрел на пляшущий, исходящий от фар лучик света.       — Мне кажется, или правда он? — растерянно, словно не будучи до конца уверенным в реальности того, что сейчас видит, медленно прошептал Бруно.       Собираясь сказать что-то в ответ, шарфюрер набрал было воздуха в лёгкие, однако, заместо внятных слов, из гортани вырвалось нечленораздельное бормотание.       Дорога, по которой двигалось пока ещё неопознанное транспортное средство, была отделена от бойцов примерно тремя сотнями метров. Скрытое за холмами нечто, двигатель коего нещадно ревел, грозило вот-вот появиться в поле зрения. Как только объект — что ну никак не должен был очутиться здесь — вылез из-за очередного холма, волна радости накрыла двух панцергренадёров с головой.       «Тигр». Стальной монстр ехал — а по меркам тяжёлой бронетехники летел — по дороге, освещая пространство перед собой. Стоящие на передних углах фары, прорезали сумрак, будто горячий нож масло. Тяжелые гусеницы, вздымая вверх куски грязи, вдавливали мягкий и влажный грунт, неся машину вперёд. Ревущий во все горло двигатель, извергая горячий дым, выполнял свою роль сердца машины. Предметы, висевшие на корпусе, подпрыгивали в такт движениям подвески.       Командир машины просунул туловище через открытый люк, наблюдая за движением своего танка. Эрнст знал эту машину, знал также командира, и весь танковый экипаж. Не так-то и много «Тигров» носит тактический номер «244».       — Что делать-то будем? — спросил Бруно, осознав, что никакой возможности догнать едущий на полной скорости танк не находилось.       — Поспим хоть немного. Бежать за ним смысла нет — всё равно не догоним. Видишь дорогу? Как только дождёмся рассвета, выйдем на неё и будем идти, пока не нагоним наших. Рано или поздно, они должны остановиться. 
В ответ стрелок лишь вздохнул, предвкушая предстоящий путь, что обещает быть длинною ничуть не меньше прошедшего.