Суть человеческая

Семнадцатью часами ранее

        Ранее утро. Время едва подкралось к пяти часам. Утренняя роса только увеличивала и без того немалую влажность ноябрьского леса. Ветер, проходя сквозь плотно расположенные ветки деревьев, издавая при этом мелодичный свист, сорвал один из листков могучего дуба, коих у него и без того осталось немного. Сам же дуб величественно возвышался над всеми гостями этого леса. Коих, стоит отметить, было немало.       Падая вниз, листочек созерцал приближающуюся картину всеобщей суматохи в преддверии грядущего сражения. Сонные солдаты пытались бодро выполнять задачи, поставленные им вышестоящим руководством. У кого-то получалось скрывать свой недосып, а кто-то, в свою очередь, совсем наоборот — ходил, откровенно клюя носом, более походя на живого мертвеца. Единственное, что объединяло меж собой всех, от рядовых до офицеров — волнение. Оно то и витало в то утро в воздухе, пронизывая всё и вся.       Падающий дубовый листок, хаотично подгоняемый дуновениями ветра, спускался вниз, постоянно сдвигаясь по горизонтали. Оказавшись прямо над четырьмя тяжёлыми стальными монстрами, ветру надоело играть с ним. Последние десять метров сорванный с дерева лист спускался спокойно.       Равномерно снижаясь, перед ним всё ближе маячил один из танков этого взвода. На машине красовался совсем недавно нанесённый осенний камуфляж. Что, однако, даже после немногочисленных боевых выездов танка, во многих местах успел уже покрыться царапинами самого разного размера. На бортах корпуса и башни неистового чудища был навешан целый ряд предметов, которым ввиду своей низкой ценности — или же больших габаритов — не нашлось места внутри боевого отделения или коробу на корме башни: стальные буксировочные троса с крюками, небольшие элементы гусениц, представленные несколькими скрепленными траками; пара больших гаечных ключей и, как ни странно, несколько пехотных вещевых мешков, что благодаря задействованной смекалке были прикреплены к башне танка.       Нельзя не отметить и наброшенную на стального гиганта маскировочную сеть.       Как только листок почти закончил свой головокружительный путь, исполосованная венами рука вмиг взметнулась вверх, схватив его.       Крепко сжимая между пальцами сорвавшийся листок, восседающий на стыке верхней и нижней лобовых деталей своей тяжелой машины, танкист разглядывал листок так, словно пытался разглядеть в нем что-то сакральное. Вскинув голову ровно кверху, он поднял листок над собой. Солнечные лучи, проходя сквозь ткани умершего органа, показывали огромное количество жилок во всей красе.       — Руди, ты как думаешь, выберемся мы сегодня, аль нет? — подал голос механик-водитель, выглядывающий из своего люка в корпусе машины. Вопрос, ясное дело, никакого ответа изначально не предусматривал, будучи заданным в пустоту, куда-то в далёкие дали. Ладонь Рудольфа, что до этого мирно сжимала ни в чём неповинный листок, резко сжалась, превращая сухой орган в кучку крошек. Командир танка глубоко вздохнул. Вздох тот и являлся ответом на заданный мгновением ранее вопрос.       Так и продолжал сидеть командир боевой машины, искренне, каждой клеточкой своего тела, наслаждаясь повисшей тишиной. И не была тишина неловкой, или хоть сколько-нибудь напряжённой. Отнюдь. Она была блаженной, успокаивающей… и столь необходимой в преддверии тяжёлого сражения.       — По машинам! — взревел громогласный голос командира танкового взвода. Голос, что означал начало тяжёлого и длинного дня. Необычайно длинного.       —«Началось», — без всякого сомнения думал про себя командир танка.       Поднявшись с пригретого на холодной стали места, Рудольф вскарабкался на крышу башни своего, успевшего стать уже роднее дома «Тигра», при этом чуть не слетев вниз, поскользнувшись на мокром металле. Через заранее отворённый узкий командирский лючок, он попал в боевое отделение. Последним. Все сидевшие на своих местах члены экипажа поприветствовали своего командира как один.       Устроившись на командирском месте, Рудольф надел поверх фуражки головное переговорное устройство с ларингофоном. Переговорные средства каждого из пяти членов экипажа стальной машины объединялись, что делало возможным слышать приказы в условиях раздирающего уши рёва и грохота.       — Запускай двигатель! — Рудольфу пришлось слегка повысить голос, дабы достучаться до мехвода, сидящего на другой стороне боевого отделения. Из-за отсутствия питания от генератора, ларингофон, да и вся система внутренней связи попросту не функционировала.       Йонас щёлкал многочисленными тумблерами. Начал гудеть стартер, что готовился запустить огромный бензиновый двигатель объёмом целых двадцать три литра. Вой стартера прекратился, сменившись рёвом двигателя. Моментально включился в работу генератор, подавая питание на всю бортовую электронику. Как следствие, зажглось и внутреннее освещение: несколько ламп в башне, и столько же в корпусе. Это скромное количество ламп — все силы, выдвинутые на борьбу с кромешной темнотой внутри боевого отделения танка. Количество света было минимальным для относительно удобной работы экипажа.       Начала работу также и система внутренней связи. Более не приходилось кричать, с целью донести свои слова до остальных танкистов. Какое-то время радист щёлкал тумблерами радиостанций, приводя их в рабочее положение.       Полностью подготовив свой танк в переезду, танкисты несколько минут сидели в полном бездействии и молчании, слушая равномерный рокот мотора. Ровно до тех пор, пока не услышали голос командира тяжелого танкового взвода, исходящий из одной из бортовых радиостанций:       — Начинаем движение. Выезжайте на дорогу и следуйте за мной.       — Вперёд на грунтовку, движемся строем, — передаваемые по радиосвязи слова, были слышны непосредственно только радисту и командиру машины. Поэтому Рудольфу и пришлось продублировать приказ в ларингофон.       Многотонная машина моментально стронулась с места. Плавно, практически не дернувшись при этом. Сразу можно было подметить — водитель не первый раз управляет многотонной машиной. Вдавливая грязь своими тяжеленными гусеницами, монстр полз вперед.       А вскоре уже и весь танковый взвод, состоящий из четырех тяжёлых «Тигров» петлял по не самой широкой лесной дороге. По пути к тяжёлому танковому взводу должен был присоединится ещё и взвод механизированной пехоты на бронетранспортёрах. Как раз эти броневики Рудольф и пытался высмотреть, выглядывая из командирского люка.       Всего-то несколько минут движения потребовалось, дабы доехать до уже погруженной по своим машинам, ожидающей прибытие танков пехоты.       А далее же, вся сводная колонна держала путь в сторону временного пункта снабжения, где танки перед самым боем, должны были заправить «под горлышко». Колонна двигалась относительно быстро — около двадцати километров в час. Люки всех четырёх танков было отворены настежь; все члены экипажа, кроме водителей наслаждались поездкой, выглядывая наружу. Что примечательно — волновались идущие спереди колонны танкисты гораздо меньше, нежели следовавшая за ними по пятам пехота. Волнение перед боем более походило на ажиотаж, чем на приступы страха.

*************

      Заехав в небольшой, успевший омертветь посёлок, колонна остановилась у обочины дороги, близ уже ожидающих заправщиков — двух грузовиков с цистернами, полностью заполненными топливом. Процесс заправки происходил целиком силами заправщиков, без участия экипажей тяжёлых машин. Как только процесс подошёл к концу, вся колонна, получив команду, продолжила своё движение.       Путь казался всем гораздо менее расслабленным, чем ранее. А начинающие стрекотать всё громче и громче пулемётные очереди, наряду с глухими хлопками разрывающихся поодаль снарядов, только способствовало нарастающей тревожности.       Дорога от временного пункта снабжения до непосредственной линии фронта составляла всего-то пять километров. Во время последней, самой напряжённой и, по субъективным ощущениям самих солдат, самой затянувшейся части пути, мало кто продолжал любоваться однотипными пейзажами осеннего леса. Большая часть едущих прямо в бой солдат уставили свои взгляды в одни точки, витая при этом в очень далёких далях. А многие же, ровно наоборот, будучи предельно — даже слишком — сконцентрированы, вслушивались в каждый звук.       Танкисты же, выглядывая из своих люков, обнимали себя руками и вжимали головы в плечи от набегающего холодного ветра, несущего до кучи мелкие капельки дождя. Как ни странно, это нисколько не мешало им наслаждаться открытым, ничем не ограниченным пространством. И получать неподдельную, чуть ли не детскую радость от жадного вдыхания чистейшего лесного воздуха. Особенно учитывая тот невесёлый факт, что в течении часа им придётся заменить его на изобилующий пороховыми газами от стреляных гильз воздух внутри тесного боевого отделения танка.

*************

      Когда расстояние до линии боевого соприкосновения стало неприлично маленьким, — солдаты поняли это по ставшим уж больно громкому грохотанью стрелявшего оружия — начали вещать командиры взводов, строя своих подчинённых.       — Занять боевое построение. Продвигаться вперёд, — звучало в танковых радиостанциях. Командирский тяжёлый танк тут же свернул в сторону с дороги по которой ранее двигался, замедляя ход. Остальной взвод стальных монстров проехал мимо своего еле плетущегося командира, после чего, проехав с два десятка метров, встал. Первый и последний их трёх замерших танков развернулись на месте в противоположенные стороны — один влево, другой вправо. Машина, что стояла в середине группы, продолжала стоять на месте. Отъехав от все ещё стоящего по центру танка по сто метров каждая, обе едущие машины остановились как вкопанные. Почти сразу они опять развернулись на месте. На этот раз, лбом к полю боя.       Места в образовавшемся как следствие маневров тяжёлых машин тупом клине были определены заранее, ещё во время брифинга. Место танка Рудольфа было справа. Командирский же танк пристроился сзади центрального, с целью более удобного корректирования действий своего взвода. А в случае уничтожения одной из построенных в клин машин — занять её место.       Уже будучи полностью построенными, экипажи начали готовить своих стальных гигантов к предстоящему сражению: снимали со стопора и включали приводы горизонтального и вертикального наведения, разблокировали поворотный механизм башни, приводили в работу вентиляцию боевого отделения и продувки ствола орудия, дышать без которых во время боя возможным не представлялось. И, наконец, перезаряжали три пулемёта: спаренный с главным орудием; зенитный на крыше башни, вращающийся вокруг командирского люка; а также курсовой, что был вмонтирован, как нетрудно догадаться, в лобовой части танка.       Пехота, что всё время верно следовала за танками на своих бронетранспортёрах, спешивалась. Покидание пехотинцами транспортных средств сопровождалось практически одновременным лязгом нескольких десятков винтовок и криком командиров, распределяющих своих бойцов.       Как только все солдаты окончательно заняли свои места, пристроившись в посадке сотней метров позади танков, бортовые радиостанции последних вновь заговорили голосом командира взвода:       — Начать продвижение вперёд!       И машины сдвинулись. Слушаясь приказа, все три мотора синхронно заревели с новой, ранее неслыханное силой. Три тяжёлых стальных гиганта двигались вперёд. Уверенно, целеустремленно. Казалось, абсолютно никто и ничто не могло прервать этот победоносный марш.       Немногочисленные кустарники и тоненькие деревья, коим хватало смелости и наглости встать на пути трёх монстров, были нещадно вдавлены в мокрый лесной осенний грунт, будучи практически незамеченными.       — Держи скорость, — медленно проговаривал в ларингофон Рудольф, очень смело выглядывая из своего люка. Оголив своё тело из безопасного — или не очень? — танка практически наполовину, танкист пользовался скромных габаритов щитком зенитного пулемета как дополнительной защитой. И только голова командира танкового экипажа оставалась ничем не прикрытой, будучи оставленной сугубо на произвол судьбы, да волю Божью.       Прильнув обоими глазами к окулярам бинокля, Рудольф старательно высматривал неприятеля. И весьма удачно. Шарфюрер отчетливо наблюдал снующую канадскую пехоту. Кое-кто бегал — как казалось наблюдающему, абсолютно хаотично — по наспех вырытым траншейным линиям. Сколь бы странным это не могло показаться, будучи танкистом, Рудольф Даммер хорошо, на уровне умелого энтузиаста разбирался в тонкостях как выкапывания, так и последующего обустройства окопной линии. Пускай и знания его были преимущественно теоретическими. Всё таки не шибко часто приходилось ему рыть пехотные укрытия.       Всматриваясь в стан врага все внимательнее, Рудольф в свой взгляд уловил скромных размеров каменный домик. Ветхие, некогда неимоверно прочные стены, наверняка пережившие не одно и не два поколения своих владельцев, теперь скрывали прячущихся от шквального огня пехотинцев. Многочисленные силуэты желающих спасти свою шкуру в каменных стенах постоянно мелькали в бинокле, словно муравьи в только что потревоженном муравейнике.       А судя по отсутствию смельчаков, что надолго останавливались у окон с целью сразить наступающего противника, дом использовали использовали только как укрытые, а не огневую позицию.       Впрочем, на дальнейший указ командира танка это не повлияло никак.       — Один час, здание. Осколочным, — абсолютно будничным и рутинным для себя тоном, что в силу почти полного лишения эмоциональной составляющей походил на однотонную серую массу, проговорил в ларингофон Даммер. Во время того, как заряжающий, сопровождаемый звоном медной гильзы и лязгом казённой части орудия усердно копошился на своем месте, командир танка заговорил вновь. И на этот раз, голос его был на порядок более живым — в нём почти неприкрыто проскальзывали нотки азарта:       — Если положишь в окно, с меня бутылка тёмненького!       В ответ Винсент, коему и было адресовано своеобразное пари от командира танкового экипажа, следуя привычной для себя манере прикусил нижнюю губу, широко при этом ухмыляясь. — «Триста метров», — мгновенно прикинул наводчик. Оптическим дальномером старенький «Тигр» не снабжался, отчего дальность приходилось определять «на глаз».       Винсент, как и все остальные внутри боевой машины, прекрасно понимал, что единственная цель предложенного командиром пари — хоть немного развеять витающее практически осязаемым туманом напряжение, попытаться скрасить напряжённую обстановку. Понимал он также, что шансов положить снаряд аккурат в скромных размеров окошко, учитывая далеко не первой свежести ствол, которому оставалось несколько десятков выстрелов до замены, будет, мягко говоря, не просто. У него не возникало никаких сомнений в том, что для такого выстрела навыки наводчика должны быть как минимум на очень неплохом уровне.       Винсент не был «просто неплохим» наводчиком, или даже «хорошим».       Он был мастером своего дела.       Руки, словно подчиняясь только самим себе, легли на привычные им места. Одна безошибочно заняла вентиль корректировки дальности прицела, поворачивая его ровно до тех пор, пока метка не стала выставленной на установленную дальность. Вторая же, крутила ручку привода вертикального наведения. Ноги тоже не стояли на месте. Одна заняла педаль спуска, а другая — педаль поворота башни. Скромных размеров треугольник оптического прицела разместился ровно на заветном окошке. Учитывая изношенность ствола, наводчик взял слегка выше. Невооруженный взгляд, быть может, даже бы и не заметил никакой разницы. Вот только для опытного наводчика она была колоссальной.       Что примечательно, для всех махинаций Винни понадобилось нескольким более пяти секунд. Когда заряжающий — что тоже мог без излишнего хвастовства заявить о своем опыте — закончил греметь на всё боевое отделение, окончив процесс заряжания, и выкрикнув «Заряжено!», Винсент уже сидел неподвижно, успев обозначить окончание процедур прицеливания чётким "Готов!".       Казалось, в тот момент он вовсе не дышал. Внешне абсолютно расслабленный, но в любой момент готовый нажать на спуск взвинченной и напряжённой наподобие пружины ногой, он неподвижно ожидал приказа.       — Выстрел! — поступившая из наушников команда была воспринята за мгновенье. Винсент не бил по педали, как это делали довольно многие знакомые ему танкисты. Он нажимал её. И делал он это так мягко, бережно и одновременно быстро, словно под ним был не многотонный стальной гигант, а маленькое, совсем беззащитное существо, что может серьезно пострадать от малейшего прикосновения.       Отработанным движением стопа надавила на педаль.       Грохот, как и следующая за ним резко отскочившая казённая часть орудия не смогла заставить опытного наводчика даже моргнуть глазом. Ставшие такими родными пороховые газы ударили в нос. Он так и не отодвинулся от прицела, так и не сменил своего положения. Он не видел, только чувствовал улыбку своего командира, понимающего свой проигрыш в пари.       Даже толики удивления на Винсента это не навело. Боец с самого момента выстрела всеми фибрами души чувствовал попадание снаряда с цель. А чувство это ни разу его не подводило.       — Еще один осколочный! Парой градусов правее! — давал новую команду продолжающий смело — быть может, даже слишком — выглядывать из-за щитка пулемёта Рудольф. Пулемёт, к слову, заранее был заряжен и полностью подготовлен к стрельбе. В голове командира танка как раз промелькнула идея использовать его по прямому назначению.       Уперев в плече приклад смертоносного оружия, что заслужило свое прозвище отнюдь не случайно, он вжал спусковой крючок. Палец держал его всего-то немногим более секунды, однако «Эмгэ», что только этого и ждала, этих считанных мгновений хватило с головой. По меньшей мере два десятка раскаленных пуль успело покинуть ствол огнедышащего пулемёта. Огоньки трассирующих боеприпасов весело подпрыгивали, отскакивая от земли. Вырывая из многообразия бушующих перед взором картин снующих вражеских пехотинцев, Рудольф без всяческих промедлений направлял туда успевший изрядно нагреться ствол «крестовика», и нажимал на спуск. Лишь на мгновенье. Дабы своенравное оружие не начинало бушевать слишком сильно.       Несколько очередей успел извергнуть пулемёт, прежде чем Даммер оставил его в покое. И не без причины.       — У нас бронемашина, двенадцать часов! — громко, но от того не менее размеренно и отчетливо уведомил наводчик. Как раз в тот самый момент, когда обладающий во истину непостижимой смелостью «Грейхаунд» показался меж деревьев.       — Цель бронемашина. Один час. Кумулятивным давай, — наводчику потребовалась пара секунд, дабы довернуть башню на указанную цель. И как только треугольничек, выполняющий роль перекрестия прицела, лежал вершиной на броневике, Винсент отозвался:       — Готов!       — Выстрел!       С присущей ему аккуратностью наводчик нажал на спусковую педаль. Кумулятивная боевая часть, массой немногим более половина килограмма, устремилась в легкую боевую машину. Снаряд летел медленно, отчего выглядывающий из боевого отделения Рудольф без труда наблюдал за неспешно, даже несколько вальяжно летящим огоньком.       Тончайшее бронирование «Грейхаунда», что пыхтя и крехтя держалось под обстрелом стрелкового оружия, естественно, кумулятивную струю сдержать не смогло. Пламя под огромным давлением без труда пробило тонкую сталь, превращая неудачливый экипаж в однородное обугленное месиво.       Пехотинцы, кружившие поблизости броневика, спешно старались отпрянуть от, теперь уже, остова машины. Находившихся особо близко в момент попадания снаряда слегка контузило, менее везучих — посекло мелкими осколками. Уцелевшие после уничтожения лёгкой бронемашины старались оттянуть подальше тех, кто в силу полученных ранений не мог самостоятельно добраться до укрытия. Многие из таких смельчаков получали одну, а то и несколько пуль в свою многострадальную грудь, присоединяясь к беззащитно лежащим раненым.       Имея у себя в запасе пару свободных мгновений, Винсент отпрянул от прицела, и достав из нагрудного кармана шинели маленький кусочек мелка, что из-за его крохотных размеров приходилось удерживать кончиками двух пальцев, начертил на прилегающей к его плечу казённой части орудия три вертикальные полоски. Он не считал убитых, либо подбитую технику, вовсе нет. Количество убитых солдат, ровно также, как и подбитой техники, нисколько не интересовало наводчика.       Он считал сделанные выстрелы, дабы хоть примерно понимать оставшийся ресурс ствола. Как прикинул сам Винсент: «На один затяжной бой». Посему, при первой же возможности, он хотел настоять на скорейшей замене «уставшего» ствола.       К сожалению, он не мог знать, что такая возможность подвернется не скоро. Очень не скоро.       Только Рудольф собрался похвались своего наводчика за меткий выстрел, — а хвалить приходилось часто — как его слух уловил рев работающего на пределе своих возможностей двигателя.       Чужого двигателя.       Этот звук изрядно поубавил смелость командира танка, что все-ещё продолжал лихо выставлять свои плечи на пару с головой противнику напоказ. Быстро нырнув обратно в люк, — настолько быстро, что заряжающий кинул мимолетный взгляд на своего командира, непроизвольно продумав, что тот свалился замертво — он продолжил попытки высмотреть приближавшийся источник звука уже через свои многочисленные триплексы.       И высмотрел. Рев стал намного тише — вражеская машина замедлила ход. Ещё через несколько секунд и показался и сам танк. Выехав из-за очередного дома, канадский «Файрфлай» остановившись, сразу начал поворачивать башню в сторону германского тяжёлого танка.       — Танк, один час! Каморным! — отданный приказ оказался куда эмоциональнее предыдущих. Сразу же после него, все боевое отделение наполнил шум работы электромотора привода горизонтального наведения, что изо всех сил старался разворачивать башню, и звон спешно заряжаемой медной гильзы выстрела. Наводчик «Шермана» прицелился первым, цепкими лапами вырвав право первого выстрела у своего противника.       Сплошной снаряд, лишенный взрывчатого вещества внутри себя, ударил прямо в маску орудия «Тигра». Протяжно загудела броня во всей башне, выряжая своё явное недовольство происходящим. Но поворачивать пострадавшую часть танка экипаж и не думал прекращать. Мгновением позже, уже немецкое, куда более грозное орудие безмолвно смотрело прямо на своего оппонента по дуэли.       — Готов!       — Выстрел!       Откатившись назад, тяжелое орудие послало снаряд во вражескую машину. Огонек раскалённого каморного снаряда, сопровождаемый слышным только канадским танкистам скрежетом, врезался в лобовую деталь «Файрфлая». Прямо в то место, где сидел мехвод. Его убило мгновенно. Только покрывшие все тесное пространство внутри танка кровавые ошметки служили напоминаем о раннее сидевшем на месте водителя человеке.       Не обратив должного внимание на преграду в виде человеческого тела, снаряд пролетел ещё метр прежде чем разорваться, плюясь во все стороны смертоносными осколками, калеча, либо убивая остаток экипажа. Первым предпринял попытку покинуть ставший стальным гробом танк наводчик. Закрыв своё молодое, практически детское лицо ладонью, из под которой стремительно стеками вниз струйки крови, второй рукой он вслепую открывал свой люк столь рьяно, словно это могло его спасти. Как только полностью иссечённое осколками и находящееся в шоковом состоянии тело покинуло подбитую машину, две пули дополнили длинный список его ранений. Одна угодила в грудную клетку, проделываю очередное отверстие в грязном комбинезоне. Вторая попала прямо в закрывшую лицо ладонь.       Вмиг обмякшее тело безвольно свалилось с башни танка.       Остальным членам экипажа возможности покинуть выведенную из строя машину не предоставилось. Второй снаряд, с характерным и незабываемым шипением покинул ствол изношенного орудия тяжелого танка. Он попал метром выше своего предшественника — в щёку башни.       Разрываясь внутри, каморный боеприпас великодушно добил изувеченных, оглушенных, только начинающих приходить в себя танкистов.       — Готовы ребята..., — тихо, словно боясь потревожить окружающих, но при этом чрезмерно довольно протянул себе под нос Винсент. Ларингофон без труда подхватил его мурчание, разнеся в наушники остальных четырех бойцов.       И вновь хотел Рудольф похвалить своего верного наводчика, коего он мысленно уже давно отнес в ранг мастеров, и вновь командира танка прервали, точно сговорившись перед боем.       — Начать движение в сторону противника, — донесла голос командира всего взвода одна из бортовых радиостанций.       Рудольфу Даммеру было отчасти стыдно признавать, что его предчувствие было твёрдо против дальнейшего продвижения. Именно оно и заставило командира аккуратно высунуть голову через свой люк, после чего тщательно просматривать весь правый фланг. Из-за такой осторожности — что, к слову, к обнаружению противника не привела — танк Рудольфа продолжал стоять на месте, в то время как остальные две машины взвода уже начали движение на пару с предоставленными им отрядами панцергренадёров. Раздираемый сомнениями шарфюрер Даммер, пусть и с превеликим трудом, переступил через себя, отдав приказ:       — Йонас, давай вперед.       Рудольф ослушался своего предчувствия. Впервые за тридцать один год. И зря.       Оно никогда его не подводило.       В то же мгновенье взревел хлеще разъяренного медведя двигатель, толкая танк так, словно он и вовсе ничего не весил. Перемалывая растительность тяжеленными гусеницами, поднимая за собой куски грязи, стальной гигант нёсся вперёд. Но недолго ему суждено было проехать.       Как только «Тигр» выехал на открытую местность, снаряд противотанкового орудия влетел тому в борт. Сплошной боеприпас, с трудом, но пробивший бортовую броню, устремился в боевое отделение.       Раздирающий уши писк, лёгкая контузия и нарастающая боль — только часть из того, что довелось испытать экипажу поражённого танка. Той его части, что выжила. Попадание пришлось в переднюю часть, прямо в радиста и сидящего поблизости с ним водителя. Снаряд снес верхнюю часть радиста, оставив после себя истекающие кровью куски старательно перемешанной с костьми плоти.       Практически потерявший свою скорость, почти полностью разрушенный снаряд ранил и механика-водителя, разворотив тому плечо до неузнаваемости.       Постепенно приходящий в себя Рудольф хотел было прокричать о вражеском орудии, подло обстреливающем борт машины. Хотел он было дать команду наводчику на поворот башни, а водителю — развернуть корпус танка лбом к неприятельскому орудию. Хотел приказать уничтожить назойливую пушку, в очередной раз слепо веря в меткость Винсента.       Оглушенный Даммер не понимал, что наводчика оглушило сильнее него. Что как бы он самоотверженно не старался, повернуть большую башню на девяносто градусов он не успел бы. Не осознавал также контуженный командир, что изуродованный, давящийся криком агонии сквозь до боли сжатые челюсти мехвод, вряд ли услышал бы приказ.       Головокружение Рудольфа усилилось. Он удивился, когда сквозь невыносимый и вездесущий звон в ушах смог различить ещё и гул привода горизонтального наведения. Вероятно, наводчик случайно поставил ногу на педаль поворота башни, либо, быть может, сделал это чисто интуитивно.       Успеть довернуть танковое орудия на цель он не успел.       Второй снаряд врезался в борт, ровно в середину. С большим трудом — ещё большим, нежели предыдущий боеприпас — снаряд вгрызался в бортовую сталь. Ему едва хватило сил для вторжения во внутреннее убранство танка.       Если бы противотанковое орудие стояло сотней метров дальше, бортовое бронирование «Тигра» выполнило бы свою роль. Уберегло бы жизни экипажа.       С попаданием второй «болванки», оставшаяся в живых часть танкистов сразу начала чувствовать новое испытание для ушных раковин. После него последовала жгучая боль в ногах. Однако, вместе и с усиливающейся болью, сидящим внутри поврежденного тяжелого танка бойцам пришлось ощутить ещё кое-что. И ощущение это, отнюдь хорошим признаком не было.       Жар.       Размещённый в бортовых стеллажах боекомплект начал гореть. Пламя нарастало, повинуясь цепной реакции. Через несколько секунд боевое отделение более походило на большую печь. Продолжающий стремительно усиливаться огонь начал реактивной струёй вырываться наружу, выбивая на своём пути люки в башне. Сквозь неистовую боль, отчаяние и страх, в погибающем разуме Рудольфа проскочила мысль. Мысль сожаления. В последние моменты своей жизни танкист искренне жалел, что впервые решился ослушаться своего предчувствия.       Оно никогда его не подводило.       Выжгя всех внутри танка, огонь стих. Он бросил наскучившую ему машину в поле, где она и продолжила стоять, словно всегда там и была. И только дымок, сочившийся из люков и проделанных снарядом отверстий, служил напоминанием о том, что этот танк совсем ещё недавно таил в себе жизнь.

****************

      Бескрайние, тянущиеся на многие тысячи километров холмы, полностью усеянные низкой сухой травой, беззаботно колыхающейся под воздействием порывов ветра. Густые, тёмно-серые облака, мягко и размеренно плывущие по небосводу, в купе с периодическими завываниями ветра, обдувающего очередное препятствие, создавали абсолютную идиллию.       На первый взгляд могло показаться, что любой объект или персона может чётко и гладко влиться в картину всеобщего спокойствия и умиротворения, нисколько не нарушая, а наоборот — дополняя её своим присутствием.       Как оказалось — это ложное утверждение.       Ибо тяжёлый танк, с трудом уместившийся на скромных размеров грунтовой дорожке, ну никак не мог уподобиться царящей атмосфере. Слегка разбухшая от вездесущего дождя — что был частым гостем в эту пору года — грунтовая дорога не могла полностью уместить на себе инородный объект, вследствие чего, объёмные гусеницы танка вылезали за её края.       А два холма, величественно возвышающиеся над стареньким «Тигром», зажали его меж собой, будто желая в любой момент прижать чужеродный объект, словно в тисках.       Сам же гигант никаких признаков жизни не подавал. Он, словно устав от своего прямого назначения, затаив дыхание наслаждался минутами спокойствия, ожидая нового приказа.       Нового боя.       Внутри машины царило такое же спокойствие. Совершенно целый, не имеющий никаких внешне заметных увечий экипаж, казалось, спал. Не впервые приходилось танкистам спать прямо внутри танка. Одно только отличало не самый полноценный сон от того состояния, в котором пребывало пятеро бойцов. Все как один спали непробудным сном, так, будто мгновенно впали в кому. Не видя снов, не бубня про себя случайный набор фраз и звукосочетаний. Да что уж там, даже те из них, что по обыкновению сотрясали бетонные стены храпом, дышали почти бесшумно.       Резкий и глубокий вздох прорезал тишину словно льняное полотно. Вслед за вздохом последовал иной звук — глухой удар. Источником его была голова командира танка, с силой впечатавшаяся затылком в стальную броню машины. А дополнил аккомпанемент протяжный стон, выражающий всю ту тупую боль и непонимание толком не отошедшего от сна разума.       Непонимание происходящего полностью выбило Рудольфа из колеи, а поражение происходящим всецело поглотило только отчасти пробужденный разум. Вмиг шарфюрер забыл о своём многострадальном затылке.       Судорожно бегая глазами по себе, Даммер с каждой секундой изумлялся всё больше. Не видел он ни искромсанного осколками тела, ни вообще каких-либо следов недавних событий. Про боль также речи не шло. Складывалось впечатление, что весь экипаж стального монстра спонтанно решил уснуть. Рудольф откидывал из своей головы сомнения о реальности минувшего боя — слишком уж ярко и чётко, словно на фотоплёнке, всё ещё остались отпечатки перенесённого совсем недавно жара, превращающего человеческое тело в кусок обугленного нечто за считанные мгновения.       Увидев вокруг себя — целых, что немаловажно — сослуживцев, с души командира танка, сопровождаемая слышимым только ему самому грохотом, упала целая гора.       — ЕЙ! — несвойственно дрожащим для него голосом крикнул Рудольф. Будучи шокированным до самых глубоких фибр души, он так и не понял, удалось ли издать крик на самом деле, или он так и затерялся где-то в его разуме.       Очень глупо было бы надеяться, что экипаж, который ещё совсем недавно был превращён в пепел бушующим огнем, ни с того ни с сего проснется. А проснувшись, начнёт жить как и раньше. Но Даммер надеялся. Надеялся практически по-детски, так искренне, как только умел. Сомнениям в его голове не было места. Не звучала там мысль: «Проснуться ли они?». Была только уверенная, вовсе не робкая, словно подкреплённая уверенностью откуда-то извне:       «Они проснуться. Рано или поздно».       Когда намертво заснувшие танкисты начали приходить в себя, подолгу не понимая происходящего, Рудольф не удивился. Почти. Он искренне верил, что так всё и произойдет.       Просыпались, или же, вернее сказать, отходили от схожего со сном состояния едва ли не одновременно. Машина постепенно оживала изнутри. По прошествии пяти минут, когда все пятеро человек находились в относительно сознательном состоянии, тишина все ещё продолжала царить внутри тяжёлого танка. И никто из пробудившихся — кто в силу полной дезориентации и сонливости, кто и силу простого шока — тишину нарушать не осмеливался. Пятеро мужей, все как один, завороженно водили глазами по боевому отделению, изредка ненадолго задерживая своих взгляды на коллегах по цеху.       Ровно до тех пор, пока не нашелся смельчак.       — Где это мы, мать вашу? — донеслось сонное ворчание с места мехвода. Сам Йонас, из-за своей жутчайшей сонливости, — впрочем, неустанно преследующей его после каждого пробуждения — лишь отчасти понимал происходящее. И, откровенно говоря, не очень-то понимать и хотел. Лениво гладя в прочное, многослойное стекло своего прибора наблюдения, он с каждым мгновением кривился от увиденного всё сильнее.       На вопрос его ответа так никто и не удосужился дать.       Всерьез заинтересовавшись произошедшим от водителя вопросом, Рудольф плавно и осторожно приподнял крышку своего люка, при этом оставаясь целиком внутри башни. Призрачное, сложно ощутимое ожидание увидеть ожесточенный бой, в безвозвратную пучину которого танк на пару со своим экипажем погрузился ещё несколько часов назад, окончательно исчезло. Только ветер, обдувающий всё вокруг, являлся единственным источником звука в округе. Вконец осмелев, командир машины начал понемногу высовываться из люка, при этом постоянно озираясь по сторонам. Из-за того, что танк находился между узко расположенными возвышенностями, круговой обзор был так себе.       — Оставайтесь здесь. Я посмотрю что там снаружи, — прихватив с собой висящий на внутренней части борта башни МП-40 и сняв с головы наушники с ларингофоном, Рудольф покинул свой танк под сопровождением четырёх пар глаз. Покидать машину, выбираясь в доселе невиданное пространство, было задачей непростой. Танк — единственное место, где Даммер чувствовал себя в безопасности.       В относительной.       Спустившись со стального гиганта, он сразу пригнулся и замер, внимательно прислушиваюсь к окружению. Каждый шорох, каждый треск, каждое дуновение ветра заставляло командира тяжёлого танка судорожно вертеть головой, а за ней и стволом пистолета-пулемёта. Смотря на бойца со стороны, он представал как не самый наделённый смелостью человек.       Это даже близко не было правдой. Кем-кем, но трусом и паникёром Рудольф никогда не был. Что он не единожды доказывал, сохраняя самообладание в самых критических ситуациях, умудряясь принимать правильные решение, что выводили его и его экипаж из, на первый взгляд, безнадежных ситуаций.       Осторожность и встревоженность шарфюрера были вызваны, как ни странно, царящим вокруг спокойствием. Удивляла танкиста резкая смена бушующего сражения на полную пакацию. Пусть и столь желанную.       Ссутулившись и приготовившись встретить нависшую опасность во всеоружии, Даммер медленно, то и дело оборачиваясь по сторонам, начал подниматься на одну из возвышенностей.       «Когда бой начинался, время едва ли доходило до девяти», — думал про себя Рудольф, который не на шутку удивлялся царившей вокруг светлой ночи. Вскоре он вышел на вершину одного из небольших холмиков, окруживших собой чужеродный танк. Пейзаж, что предстал перед ним, заставил ранее осторожного командира выпрямиться во весь рост. И как бы не хотел он сдержать вздох восхищения, ничего не получилось. Пистолет-пулемёт выскользнул из ватных рук, глухо ударившись об землю.       Обомлевший танкист смотрел на простирающиеся в безграничную даль холмы. Покрытые сухой травкой возвышенности, казалось, были самой бесконечностью. Уходящие за горизонт взгорья давили своей необъятностью, заставляли чувствовать себя слишком уж маленьким и беззащитным.       Будучи ещё не до конца пришедшим в себя от увиденного, Рудольф смутно помнил, как подобрав упавшее оружие он спустился с холма. Чуть лучше в память въелся момент, когда он, развернув приклад многострадального МП-40, начал стучать им по толстой броне танка, с целью подозвать экипаж к себе. Следующий момент, что хоть как-то помнил командир танка — стоящий в полном сборе экипаж на вершине того самого холма.       Уже пятеро танкистов стояли не шевелясь.       За пять минут стояния, никто так и не произнёс ни слова. Подходящих просто не находилось. Все молча стояли и наблюдали за тянущимися куда-то за горизонт холмами. Свободно гуляющий ветер, колыхающий низкую и сухую растительность, создавал впечатление огромного океана, край которого найти не возможно, потрать ты на это хоть всю свою жизнь.       Пока все наслаждалась видом, позабыв о своем волнении, голова командира танка была забита несколько иными вещами. Чудовищный водоворот мыслей не давал ему покоя. И какие бы усилия он не прилагал, ответа на вопрос о том, что же всё-таки делать дальше, он найти не мог. Толком не понимая цели, он дал экипажу указания:       — Йонас, отчёт о состоянии машины. Фридрих, глянь, что там с боекомплектом, — два танкиста с большим трудом заставили себя оторваться от зачаровывающего вида.       После того, как двое членов экипажа покинули своего командира, дабы исполнить приказ, рядом с Рудольфом осталось стоять двое. Один из них был сухим, словно ветка, закоренелым воякой, обладавший угольно-чёрной шевелюрой, на которой то тут, то там начинали прорастать седые волоски, и очень уставшим взглядом, в котором можно было прочитать отрешённость и незаинтересованность в происходящем. Только лишь заглянув в его глаза можно было понять: пусть возраст солдата не был особо большим, — ему было немногим больше тридцати — в своей жизни он успел увидеть многое. Возможно, даже слишком. Свойственным ему слегка отрешённым взглядом, под-чистую лишённого всякого намёка на эмоции, Винсент вглядывался в известную только ему одному точку в горизонте.       Второй, оставшийся близ своего командира, боец был заметно младше видавшего жизнь наводчика. Штефан — а именно так именовали стрелка-радиста, — бегал по округе с преисполненными жизнью, надеждой и верой грязно-голубыми глазами.       — Винни… — обратился было к подчиненному Рудольф. Но слов для продолжения так и не находил. Молчание затянулось настолько, что названный танкист медленно, задумчиво, и в какой-то степени лениво обратил стеклянные глаза на командира. Только после этого, тот, наконец, продолжил, непроизвольно перейдя при этом на тихие, граничащие с шепотом тона:       — Есть мысля о том, где мы сейчас?       — Не Франция это вовсе. Да и вообще на северную Европу смахивает слабовато, — размеренно пробурчал наводчик. От его взгляда, по обыкновению, не уходило ничего. Так и не смогла уйти в тот момент полная неудовлетворенность Даммера ответом. Уже гораздо спешнее танкист добавил: — Я девятнадцать лет прожил во Франции. Объездил её практически вдоль и поперёк. Но ничего, ни-че-го подобного я никогда не видел.       От полученной информации Рудольф посмурнел. Сильно.       И вновь воцарилось молчание.       — Хватит время терять. Возвращаемся к машине, — разорвал повисшую тишину командир танка.       — Разве мы куда-то торопимся?       От вопроса, последовавшего от верного Винсента, шарфюрер остановился. Лишь на миг.       — Будем пробовать связаться с нашими, — отрезал Рудольф. А после прогудел себе под нос: — Если ещё есть с кем.       На благо, никто его не услышал.       А тем временем мехвод и заряжающий, получив свои задачи, принялись усердно их выполнять. Йонас успел несколько раз обойти танк, стараясь найти оставленные снарядами неприятеля пробоины, но так ничего не найдя, с удивлением принялся проверять заполненность топливных баков. А Фридрих в свою очередь, находясь внутри башни, вёл подсчёт оставшегося боекомплекта.       Когда же сам командир стального гиганта, на пару с наводчиком и радистом заняли свои места. Закончивший поверхностные проверки Йонас подал голос, резавший тишину внутри танка:       — Машина в полном порядке. Никаких следов пожара и близко нет, а огнетушители будто и не срабатывали! — удивленным, нет, шокированным голосом проговорил он.       — Боекомплект почти полон! Ровно девяносто выстрелов, — мгновенно подхватил заряжающий.       Рудольф лишь кивнул. Упомянутые его подчиненным огнетушители пробудили травмирующие воспоминание о собственной смерти. В условиях адского жара, что совсем недавно превратил экипаж в обугленное нечто, автоматическая система пожаротушения была абсолютно бесполезной.       Стараясь подавить в себе отголоски пережитого, Даммер дал команду на включение питания электросистем стального монстра. Щелчок одного из множества тумблеров. Аккумулятор начал питать ключевые системы танка. Сразу же загорелся тусклый свет, худо-бедно освещающий мрачное боевое отделение. Но вовсе не из-за надобности в свете командир танкового экипажа дал команду на включение аккумулятора.       Его основной целью были две бортовые радиостанции.       Надев наушники он приказал стрелку-радисту, до этого бездействующего, включить их. Сигнал транслировался как в наушники радиста, так и командира. Белый шум сразу начал звучать в наушниках обоих. «Взводная» радиостанция, обладавшая относительно маленькой дальностью приема сигнала, была в тот момент не нужна. Оттого работали только с «полковой».       Прослушивание заранее предустановленных каналов ничего не дало. Ни одной радиопередачи. Полковая частота, предназначенная для приказов со стороны командования, и даже резервная частота отражались только белым шумом. Тут-то Рудольф и Штефан начали волноваться.       Сильно.       Никогда и ни за что не могли все частоты одновременно пустовать. Оставалось только одно: в ручную бороздить частоты, надеясь поймать хоть что-то. Никакой постоянной передачи не было. Порой проскакивали обрывки сообщения, представленные едва различимыми гудками и пищанием. А один раз — о чудо! — радисту удалось поймать что-то отдаленно схожее с голосом. Разобрать что-либо, впрочем, из-за обилия белого шума, было невозможно.       Проведя ещё несколько минут в поисках хотя бы намека на союзную радиопередачу, и окончательно удостоверившись в её отсутствии, радиостанцию выключили.       — Заводи двигатель, — спокойным тоном проговорил Рудольф. Прозвучавший в ларингофоне голос командира заставил успевшего расслабится водителя вздрогнуть. Ничего не ответив, он принялся запускать огромное сердце стального гиганта.       Услышав приказ своего командира, что, учитывая обстоятельства, прозвучал слишком уверенно, Винсент удивился. От того он обернулся, в немом вопросе уставившись на Даммера, гордо восседающего на командирском месте. Шарфюрер, так и не наградив подчиненного взглядом, продолжил:       — Будем двигаться на юг. Рано или поздно мы доберёмся до н…       Договорить ему, впрочем, не дали. Мехвод самым наглым образом вклинился в разговор:       — Есть проблема! Компас принялся кульбиты исполнять. А куда здесь юг я тебе не скажу.       Рудольф кинул мимолетный взгляд на вмонтированный близ его места компас. С удивлением он обнаружил, что прибор вращается абсолютно хаотично. С уст командира танка сошёл вздох. Единственная вещь, на которую собирался полагаться Рудольф — это компас. И он подвел. Это ещё больше опечалило унтер-офицера.       — Какой у нас запас хода?       — Полные баки. Если на полной скорости идти по пересечёнке — около сотни.       — Держись дороги. Рано или поздно мы найдемся. Должны найтись.       Начавший рокотать мотор заполнил всё боевое отделение ощутимой вибрацией. Двигатель взревел с неистовой силой. Машина тронулась резко, с сильным толчком. Что было очень несвойственно для берегущего свою технику водителя. Йонас нервничал. Нервничал так, как не приходилось никогда прежде. Всё происходящее казалось ему сплошным дурным сном. Сном, из которого хочется как можно скорее выбраться.       И сколь же сильно он гневался, когда понимал, что не может просто взять, да проснуться. ******************       По тёмному, забытому многими шоссе двигались два автомобиля, разрезая полумрак двумя парами мощных фар. Держа расстояние меж друг другом в двести метров, автомобили вот уже много часов ползли по качественному асфальтовому покрытию — единственному лапотворному объекту на многие сотни километров. Отблеск солнца от занимающих свои места на небосводе двух лун был столь ярок, что умудрялся пробиваться даже сквозь облака, что толстым, грозящим вот-вот затопить всё, что только попадет в их видимость, тысячами литров воды, слоем заполонили небеса.       Пускай шоссе, рассекающее собою пустошь Са’ады, — территорией, что разделяла два огромных государства — было в свое время построено с большим размахом, ознаменовывая собой крепкий экономический союз, чрезвычайной популярностью оно никогда не пользовалось. В особенности ночью.       Вот и двигались две машины в почти полном одиночестве. На пальцах одной лапы — звериной, четырёхпалой — можно было посчитать попавшиеся встречные авто. Одним из едущих в паре транспортных средств был старенький фургончик, что, казалось, откровенно высмеивал свой почтенный возраст, продолжая верой и правдой служить своему хозяину, перевозя его большую и дружную семью. Хозяйке, если быть точнее. Перевозя всё счастливое семейство, старенький, схожий с буханкой хлеба фургон умудрялся уверенно держаться на автостраде, поддерживая внушительную скорость.       Позади повидавшего всякого на своём веку фургона двигался седан. Далеко не новый, не особо дорогой, но ухоженный красный автомобиль, за которым неустанно велся тщательный уход, был готов пройти ещё не одну сотню тысяч километров.       Внутри красного седана сидела целая семья. Пусть и небольшая. Было достаточно одного взгляда, дабы понять: семья эта была в крайней степени благополучна. За рулем сидела глава семейства — привлекательная, чистокровная немецкая овчарка. Присущее самкам крепкое и поджарое телосложение, даже невзирая на малоподвижный способ жизни, было при ней.       На пассажирском сидении, будучи погруженным в свои мысли, сидел её супруг. Естественно, тоже овчарка. Сидящий рядом со своей спутницей жизни был вылитым красавцем. Красивая по меркам самцов фигура: тонкие и хрупкие, при этом очень аккуратные плечики; узкая талия и широкие бедра, имевшие идентичную с плечами ширину. А ухоженная, острая овчарчья мордочка, с почти полностью лишенными белков изумрудными глазами, выступала в роли решающего аргумента красоты самца.       Продолжая о чём-то усердно размышлять, овчар оторвал взгляд от окна. Теперь два выразительных зеленых глаза были направлены на самку. Любовь, нежность и уважение — вот и всё, что можно прочитать в этом взгляде, как ни старайся.       Взгляды супружеской пары встретились. Двое улыбнулись друг другу. Нежно, понимающе. Спустя несколько мгновений хрупкий самец решил немного пренебречь правилами безопасности, подарив своей опоре и надежде нежный поцелуй. С заднего сидения прозвучало слегка недовольное, пересоленное подростковым отвращением «Фу». На что два родителя только ухмыльнулись.       На заднем ряду сидений сидели трое. Титул младших разделяли двое близнецов. Маленькие самочки, одетые идентично и максимально просто для длительного переезда. Одна, открыв рот и поникнув на ремне безопасности, досматривала, наверное, уже пятый сон. Вторая из близнецов неустанно смотрела в лобовое стекло семейного автомобиля, прижимая к груди фигурку закованной с ног до головы в тяжелый латный доспех чёрной волчицы. С этой фигуркой, к слову говоря, дитя никогда не расставалось.       Старшим отпрыском был уже сын. И, что огромнейшая редкость, — единственный в своём помете. Подросток сидел неподвижно, молча уставившись пустым взглядом в боковое окно.       Миловидный овчар-подросток имел крайне поникший вид. И не без причины. Во время прошедшего дня он уже успел завести длинный разговор со своими родителями. И всё пошло вовсе не так, как юный самец планировал! Вместо мгновенного разгрома своих родителей градом заранее подготовленных и, казалось бы, беспроигрышных аргументов, получилось только… сидеть ничего не говоря. Перед тем как начать разговор (очередной) о том, что он не хочет быть «просто имуществом самки», молодой овчар действительно заранее готовил аргументы. Но все они почему-то быстро рассыпались. Очень быстро. Как так получилось, учитывая долгую подготовку, юнец и не понял.       — Сынок, ты так и не ответил, почему же не хочешь создать семью, — мягкие, но в то же время настойчивые слова главы семейства разнеслись по салону. Они мгновенно выдернули подростка из раздумий о направленности всего мира против него одного, и о том, что же надо было отвечать во время минувшей дискуссии. Ответить матери надо. Чем быстрее — тем лучше. Смелость и бунтарство, это, конечно, хорошо, но вот получать материнский нагоняй как-то не улыбалось. Ответа юный овчар не готовил, поэтому пришлось отвечать сказанной ранее, и ранее опровергнутой фразой:       — Я… я просто не хочу быть приятным дополнением к самке. Я хочу хоть немного п-пожить для себя, — заикаясь, запинаясь и срываясь неокрепшим подростковым голосом на петушиные ноты выдавливал из себя пёс. От несогласного с системой «бунтаря» не осталось и следа.       Улыбнувшись одним уголком рта и вздохнув, самка ответила:       — Всё… самую малость не так, как ты представляешь. Тебя никто не будет запирать на кухне, используя в качестве повара и осеменителя. Да и прав и возможностей ты тоже в миг не лишишься! — «Коих у тебя, дружок, и без того шибко много». Чуть было не вырвавшаяся мысль была оперативно подавлена. — Когда ты найдёшь самку, с которой будешь готов пройти весь свой жизненный путь, ты непроизвольно будешь отказываться от своих удовольствий и увлечений во благо вашей семьи. Со временем, когда ты подаришь своей пассии щенков, ты поймешь, что для тебя в жизни нет ничего более ценного, чем они. Ты будешь готов на все ради них.       Пусть возраст подрастающего самца и был «сложным», особым упрямством он никогда не отличался. Паренек всегда признавал свои ошибки. Особенно если разговор велся с матерью. Слова родителя заставили его призадуматься над правотой своих утверждений. Он допускал свою малую осведомленность о тяготах взрослой брачной жизни. Решив пока повременить с продолжением спора, юный овчар решил только примириться с матерью напоследок.       Но не успел.       Неожиданно резкое торможение автомобиля не дало ему произнести задуманное. В миг натянулись ремни безопасности, намертво прижав тела всех пассажиров к сиденьям. Глава семейства вжала педаль тормоза в пол. Сидящий рядом самец, схватившись покрепче за ручку на потолке, ошарашенными глазами смотрел на происходящее на стремительно уменьшающемся расстоянии. Открыв пасть, он собирался было что-то прокричать. Вот только крик предательски застрял в его горле.       После остановки автомобиля, в салон начал просачиваться звук извне — поистине страшная какофония из оглушающе громкого рёва, походившего на рёв неистового зверя; страшного, режущего уши скрежета металла и… криков. Криков боли, отчаяния и безвыходности зажатых в стальных тисках зверей. Все в красном седане завороженно наблюдали за происходящим через лобовое стекло.       За тем, как огромный стальной монстр смял в лепешку полный зверей фургон, при этом даже не получив ни одной вмятины. Из шести зверей, ехавших в фургоне, никто даже не предпринимал попыток покинуть железный гроб. По крайней мере удачных.       Крики — всё, что давало понять о муках пассажиров старенького автомобиля. Но и они постепенно затихали под натиском многотонного монстра. Всех живых просто вдавливало множеством колёс, сверху и снизу которых была натянута движущаяся сталь.       Сзади диковинной машины крепились две трубы, из которых вырывался сизый дым. А сверху огромного нечто торчала голова неизвестного, не менее странного, чем сама техника существа. На плоской морде не было шерсти, зато её избыток слегка выглядывал из-под фуражки на голове. Судя по выражению морды, удивление у индивида было не многим меньше, чем у семейства из красного седана. Разница только в том, что на лице у диковинного создания не было страха. Переехав через фургон, словно и не заметив его вовсе, неведомая машина пересекла шоссе, снеся стальной отбойник, и унеслась дальше по грунтовой дороге.