Суть человеческая

      …Они пришли из ниоткуда. С самого момента Инцидента, вплоть до наших дней, Праматери Великих Домов Тальдааги, объединив усилия, старались понять вышеописанный феномен. Продолжительное время — я не побоюсь этого слова — величайшие псионики Первого Объединения изучали как сам Инцидент, так и его порождения (см. примечание 114/С). Труды их, впрочем, успехом не увенчались. Неудача всех исследовательских групп впоследствии и стала основной причиной прекращения исследовательской работы. … — Праматерь Тираш’кхаль. Вырезка из XVIII тома летописей Первого Объединения. Глава «Инцидент».

      Широкая, пусть и не самая популярная трасса, с практически идеальным покрытием самым наглым образом делила раскинувшиеся на многие сотни километров холмы. С высоты птичьего полета умиротворение этого места было столь велико, что порой голову посещали мысли об умирающем, брошенном своими же обитателями мире. Мире, что некогда своим могуществом и величием гордо возвышался над всеми остальными. И некогда нужный автобан, теперь был лишь просто отголоском минувших эпох, помнить о которых будут лишь старые летописи. 
       Но нет. Это было не так. О том, что жизнь все еще в полной мере теплилась в этих местах, говорили ярко мерцающие красно-синие огни полицейских проблесковых маяков. Целых четыре автомобиля служителей правопорядка, три кареты скорой помощи и один пожарный грузовик с отрядом спасателей окружили красный, не самый новый седан и совсем уж старенький фургон…       Точнее то, что от него осталось.       Ибо транспортное средство после встречи с гусеницами пятидесяти семи тонного танка, представляло из себя лишь груду покорёженного металла, тщательно перемешанного траками с размозженными остатками бывших владельцев фургончика в одно целое. Вокруг раздавленного транспортного средства то и дело сновали блюстители закона и парамедики… словно последние могли ещё чем-то помочь пострадавшим.       Из-за внушительного удаления места происшествия от ближайшего населенного пункта, и, как следствие, вышки сотовой связи (коих даже в городах было не слишком то много), с помощью сотового телефона никуда дозвониться не получилось бы. Единственным способом экстренной коммуникации между транспортом на удаленных шоссе были небольшие передатчики, установленные практически в каждом автомобиле. Сигнал этот, был ничем иным, как коротким радиосигналом, передаваемым на очень длинных волнах. Небольшие ретрансляторы, стоящие то тут, то там на просторах бескрайних земель, передавали этот сигнал далее по цепочке, пока он не попадал в диспетчерскую ближайшего к месту происшествия департамента дорожно-патрульной полиции. Длинные волны могут передавать крайне небольшой объем информации, от этого и передаваемое сообщение было максимально коротким: только координаты. Серьезность случившегося определялась цифрами от одного до четырех, приставленными после координат. Она и определяла количество машин, что отправятся на вызов.       Надо ли говорить о количестве времени, затрачиваемом экстренными службами на путь к месту аварии?       Была ли такая система передовой и надежной?       Нет.       Гарантировала ли она выживание пострадавших?       И вновь нет.       Вот только выбора другого и не было. Размеры мира, как и размеры государств в нём, были колоссальными. Мизерная, почти смешная плотность населения, порождала внушительное количество «пустошей» — мест, где кроме автомагистралей и ретрансляторов сигналов не было ничего лапотворного.       И вовсе не случайно Элаат — а именно так и именуется описываемый мир — был назван не «планетой», а «миром».       Элаат, как было уже дважды сказано — не планета. Это мир. Мир, что наотрез отказывается подчиняться известным и понятным каждому человеку правилам мироустройства. Элаат не имеет границ, не имеет предела своей атмосферы. Он абсолютно безграничен. Пусть и днём на небе находится светило, а по ночам по небосводу путешествуют два уж больно схожих с планетами небесных тела, — но ими они не в коем случае не являются! — Элаат не имеет формы. Он тянется на неопределенное расстояние и постоянно при этом расширяется.       Не стоит забывать также и про технологические ограничения, касающиеся развития электронных приборов. Учитывая все это множество факторов, путешественники, покидая города, старались не ехать одной машиной и находить себе компанию.       Сигнал, поступивший под покровом ночи в небольшое депо дорожной полиции, был воспринят, как и всегда, со всей серьезностью. Служебный автомобиль, на пару с тремя каретами «скорой помощи» устремились к месту аварии. Естественно, едущие на вызов служители закона даже примерно не представляли, с чем им придется столкнуться.       Практически все прибывшие в ту ночь на место происшествия впервые столкнулись со смертью.       В случае любой серьёзной аварии, патрульные полицейские вызывали своих «старших сестер» — обычную полицию. Любое происшествие, где присутствовали жертвы, «патрульников» не касалось.       Конкретно в ночь страшной аварии, вместе с обычной полицией вызвали еще и наряд спасателей с гидравлическими ножницами. Толку правда от них, как оказалось, было не шибко то много.       Спасать было уже некого.       Через три часа после первого сигнала, вокруг остова транспортного средства, ранее именуемого старым фургоном, собралась целая орава. Два относительно целых тела из груды металлолома удалось извлечь. Что же делать с остальной «кашей», никто понятия не имел.       На месте вызова присутствовал всего-то один самец. Бедолаге приходилось совсем уж туго. Самкам удавалось несоизмеримо легче переносить шесть перемолотых в однородную субстанцию зверей. Реакция на первые увиденные за всю карьеру трупы сильно разнилась: кто-то ошарашено смотрел; кто-то, предпочтя более не созерцать раздавленных зверей, отворачивался, либо же старался прикрывать глаза; кто-то вовсе закрыв лапами морду, пытался как можно скорее забыть увиденное.       Причина такого конфуза намного проще, чем может показаться на первый взгляд — дела, что касаются гибели зверей, были очень, очень редкими гостями в полицейских участках. А те, что так или иначе всё-таки туда попадали, велись при задействовании большого количества блюстителей закона.       Что уж говорить про убийства (как правило, девять из десяти были непреднамеренными), если они могли месяцами не сходить с уст общественности?       Прямо от остатков фургона к своему автомобилю размеренно шла коренастая, как и подавляющее большинство лис, чернобурка. Чёткие, размеренные шаги, слегка приподнятый подбородок и плотно сведенные челюсти не давали ни малейшей возможности обычному обывателю догадаться о её эмоциональном состоянии.       Одно только подводило — глаза. Глаза, в которых усталость и подавленность читались с сотни метров. Именно они, вопреки желанию лисицы, давали понять, что и ей сейчас было непросто наблюдать за кроваво-металлической кашей, раскинувшейся на добрую половину автомагистрали. Даже невзирая на огромный опыт и едва переваливший за тридцать пять элаатских циклов возраст (немногим более сорока шести земных лет).       Опыт ее гордо возвышался над всеми присутствующими на месте аварии.       И, надо признать, вполне заслуженно.       На счету лисицы было целых два убийства, в расследовании коих она принимала непосредственное участие — воистину немыслимая цифра по местным меркам, делающая лису в глазах сослуживцев чёрствым сухарем, не знающем о сострадании, и давно уже забывшем о такой штуке как эмоции. Пусть и очень уважаемым.       Знали бы они, как глубоко заблуждались!       Будучи абсолютно подавленной, «чёрствая» полицейская совсем не чувствовала за своей спиной опыта, что ранее грозно нависал над своей владелицей, норовя вот-вот да упасть на неё.       — «Ничто не может к такому подготовить» — промелькнула в голове чернобурки мысль.       Проходя мимо одной из полицейских машин, за основу которой был взят новенький гражданский седан, весь из себя по последнему слову автомоды угловатый и строгий, чернобурка никак не могла заметить одного из своих подчиненных. Стоит отметить — единственного самца во всем участке! Эта машина стояла ближе всего к остаткам фургона, предоставляя наилучший вид на кровавые ошметки погибших. От того, подперев тонкой спиной заднюю дверь автомобиля, на землю беспомощно осел койот.       Вместо доблестного полицейского, готового честно исполнять свой долг и блюсти порядок и закон, несмотря на все опасности, коими он обильно удобряет свою жизнь, на холодном, слегка влажном асфальте сидел подавленный, сломанный и напуганный самец. Бравый блюститель честности и слова закона сидел, обняв колени и положив свою длинную морду между ними. Слегка пухловатое, но от этого не менее красивое тельце постоянно содрогалось от всхлипов, а верхние лапы неустанно терли глаза, безустанно стараясь стереть с них всё увиденное. Всего в метре от койота красовалась приличных размеров лужа рвотных масс. Не нужно быть детективом, чтобы догадаться, из кого она совсем недавно «убежала».       Вид сослуживца, находящегося в плачевном эмоциональном состоянии вызвал двоякие чувства у матёрой законницы. Полицейский внутри неё требовал выговорить размякшего служителя правопорядка. Не делая при этом ни малейшей поблажки из-за пола.       Но вот зверь внутри неутомимо протестовал. Прежняя, мягкая и давно забытая всеми часть души чернобурки намеривалась утешить койота, который всего несколько месяцев назад покинул стены полицейской академии. Лисица давно уже подавила свою мягкую строну. Давно уже отринула её, запрятав в дальний уголок сознания. А та, в свою очередь, словно ничего против и не имела.       Ровно до этого момента.       Внутренняя борьба тяжко давалась закалённому офицеру. Неожиданно пробудившаяся от долгого сна мягкая часть, казалось, более никуда уходить не собиралась. Лишь надменно усмехаясь, явно чувствуя свою доминацию над грубой, общеизвестной, ненастоящей частью души лисицы, она диктовала свои условия.       Заметив над собой мало того что старшую по званию, так еще и одну из самых узнаваемых и уважаемых особ всего небольшого городка где он и проживал, молодой самец быстро отряхнулся, пытаясь привести себя в хоть сколько-нибудь надлежащее состояние. Как только он поднялся, с трудом подавив желание в очередной раз очистить желудок от содержимого, он сразу набрал в легкие воздух, дабы как можно скорее произнести извинения, но с уст предательски сорвался лишь невнятный бубнёж. Прервав так и не ставший внятной речью поток звуков, и громко вздохнув, Люкио Таланак изрекла.       — Святые Близнецы! Приведи себя в порядок! — после чего, уже намного тише добавила: — У тебя десять минут передышки. Чтоб столбом мне стоял, уяснил?       — Да, госпожа старший офицер, прошу прощения, госпожа старший офицер, — отчеканил смотрящий в землю койот, вовсе не ожидавший от начальницы хоть малейшей поблажки.       Наверняка кто-то смог бы найти ситуацию комичной: лиса была на полторы лисьи головы ниже койота. Пусть и в следствии десятков тысяч циклов развития маленькие виды несколько увеличились в своих размерах, а большие наоборот, в габаритах потеряли, но размерная разница никуда не делась. Так для лисы рост в сто пятнадцать - сто двадцать сантиметров, при массе около тринадцати килограмм — вполне себе средний показатель.       Млекопитающие средних размеров, — те же волки, к примеру — в свою очередь, размерами со своими дикими предками почти и не разнились. А одна особенность, ну никак не свойственная привычным всем животным, объединяла все поголовно проживающие на Элаате виды — самка всегда крупнее и сильнее самца. Мало того, что среднестатистический самец сильно уступал аналогичной самке в физическом развитии, так и конституционно права некогда сильного пола были ограничены во многих аспектах.       Взять в пример хоть койота-полицейского! Всё, на что он может надеяться (да и то, при должном везении) — должность главного в полицейском наряде из двух зверей. Стоит в очередной раз напомнить, что для этого надо было еще постараться. Сильно.       Так он и будет довольствоваться не самой большой зарплатой, пока его не найдет какая-нибудь самка, и на плечи бедолаги не опустится бремя выращивания будущих поколений.       Мнения о том, как же так случилось, что самка, будучи всю историю мельче самца, свое положение «стремительно» изменила, разделялись.       Кто-то говорил, что, мол, это из-за необходимости, живя в условиях первобытного племенного «общества», одновременно добывать пропитание, растить помет, при этом его ещё и защищая. Вторая и самая многочисленная группа считала, что на то была воля Близнецов, ибо матриархальное общество, в сравнении с патриархальным, куда более контролируемое. От того оно может куда более самоотверженно следовать установленным Близнецами Уделам. Соответственно, оно может несравнимо быстрее достичь Возвышения.       Была и третья, самая малочисленная группа. Её представители свято верили в возможность построения утопии в условиях матриархального общества.       Долго ещё велись на просторах каждого из Объединений споры, дискуссии и полемики о правоте отдельно взятой группы. Как ни странно, все они были правы. Но лишь отчасти.       Начинающая седеть чернобурка продолжила идти к своей машине, напоследок лишь кинув через плечо взгляд на койота, что только залез в приписанный ему седан. Утирая слезы и остатки рвотных масс, паренек отчаянно пытался привести себя в хоть сколько-нибудь надлежащее состояние.       Дальнейший путь до служебного транспорта в воспоминаниях лисицы был словно в тумане. Она лишь помнила, как вздохнув, плюхнулась на водительское место внедорожника. Уронив голову на сидение, офицер закрыла глаза. Полностью отрешившись от мира сего, она думала. Думала о том, было ли это — что абсолютный нонсенс! — целенаправленное убийство. Она быстро отмела этот вариант. Уж больно немыслимым он ей казался.       — «Быть может», — думала Люкио, — «это кто-то из близлежащих ферм, что по неосторожности переехал фургон? Звучит не шибко лучше предыдущей догадки.» Офицер Таланак напомнила себе, что, во-первых, никаких поселений в радиусе ста с лишним километров не было. А во-вторых, то, что переехало семейство, имело чуждую и ранее не виданную систему, заменяющую собой колеса. А вес неизвестного транспортного средства был столь велик, что оно умудрилось оставить вмятины и засечки на асфальте. И наконец, самый главный вопрос, что поселился в голове у полицейской: как это нечто, после столкновения просто подмяло под себя весящий почти четыре тонны фургон, по словам единственных очевидцев, даже этого не заметив. Чернобурка же планировала пройтись по оставленному неизвестной машиной следу.       Работа предстояла очень долгая и изнурительная, а от простого представление объёмов бумажной волокиты, с уст матёрой блюстительницы закона сошел вздох. Очередной. Сквозь закрытые веки то и дело настойчиво проникали огни проблесковых маяков полиции, «скорой» и спасателей. За окном, тем временем, уже рассвело. Однако яркие лучи солнца не в полной мере доходили до поверхности — причиной тому были густые тучи, всецело захватившие собой небосвод. Начинался дождь. Мелкий и моросящий. Мелкие капли, падая на лобовое стекло, собирались в более крупные, а затем лениво сползали вниз.       В отличии от подавляющего большинства зверей, Люкио вполне себе спокойно относилась к разного рода осадкам.       Где-то в глубине души, лиса еще надеялась, что все происходящие просто сон. Просто особенно дурной и паршивый сон. Сейчас, мол, она откроет глаза, и весь творящийся ужас и кошмар вмиг исчезнут, после чего начнётся новый день. Просто очередной спокойный, будничный, в какой-то мере скучный день. Как показывал опыт полицейской, как только начнёшь скучать от обыденности и молить Близнецов о чем-то более интересном и разнообразном, желание исполняется практически мгновенно. В кратчайшие сроки происходит нечто сбивающее с привычного темпа, ставящее в сложнейшее положение. Несколько таких «исполненных желаний» понадобилось, дабы лисица на остаток жизни научилась довольствоваться и по-своему наслаждаться рутинной работой.       Офицер полиции помнила, как сразу после приезда, поняв масштабы произошедшего, запросила на место происшествия группу криминалистов. Естественно, в связи с тем, что криминалист — далеко не самая востребованная профессия в любом из Объединений, ждать их приходилось долго. Пока требуемых специалистов найдут (а криминалисты далеко не в каждом полицейском участке были), пока приведут их в готовность и отправят… В общем, от момента запроса до момента выезда запрашиваемых проходило, как правило, около полутора часов. А до места происшествия надо было ещё ехать…       К слову, при определенном отдалении от близлежащей станции связи, предназначенной для коммуникации спецслужб и Гвардии, обмениваться сообщениями приходилось с помощью громоздких коммуникационных устройств. Приемник, принимающий такой сигнал, должен был обладать специальным модулем-дешифратором, параметры дешифровки в который вносились заранее. При отсутствии оного, сообщение представляло собой простой набор букв и цифр.       По большему счёту, работа старшего офицера на месте происшествия завершена и более её присутствие не требовалось. Чему Люкио, вне всяких сомнений, была несказанно рада.       «Тук-тук-тук». Как бы не очень навязчиво, но при этом настойчиво отражало стекло удары костяшек чьей-то лапы. Раскрыв глаза, чернобурка увидела перед собою рослую волчицу, стоящую за окном. Как и все находящиеся на месте происшествия, волчица подчинялась непосредственно старшему офицеру Таланак. Хотя, как неохотно признавала последняя, в случае с ожидающей за окном волчицы, всё было не так-то просто. С ней приходилось считаться. Полной её родословной лисе не раскрыли, — что нонсенс! — но даже те скудные сведения, коими она обладала, ясно твердили — лучше не вступать в жесткие контры с «подчиненной». Причина службы индивида родом из не самого простого семейства в полиции, так ещё и в довольно низком звании, оставались для чернобурки под пеленой тайны. Впрочем, как и для всех остальных сослуживцев непростой волчицы. И, что особенно странно, ничто из её повадок не выдавало особы из высшего сословия. Скорее наоборот.       На первый взгляд обычная, ну совсем не примечательная самка серого волка с самым что ни на есть обычным и распространенным окрасом. Одно только выделялось — размеры. По волчьим меркам, волчица считалась очень рослой и крепкой. Редко когда можно было встретить волка ростом в без малого сто восемьдесят сантиметров. Даже для самого крупного подвида волков — аахелайского (знакомого человеку как канадского) такой рост считался сильно превосходящим средний показатель. Который, к слову, равнялся ста семидесяти сантиметрам.       В отличии от чернобурки, которая стригла мех на всём теле одинаково коротко и часто, волчица по имени Валла отпускала шерсть на голове примерно шесть - семь сантиметров в длину. Вечно взъерошенная и торчащая в разные стороны шерсть на голове настолько нравилась волчице, что мало кто помнит её в другом имидже. На теле мех также был длиннее, чем у лисы. Если последняя стригла его «под ёжика», не позволяя разрастаться, то непростую подчинённую куда меньше заботила длинна меха на теле. В разных частях тела он был разной длинны: на животе короче; на плечах, икрах, груди и спине заметно длиннее. И без того широкая, как и у всех псовых шея, из-за меха так и вовсе казалась в добрых два раза шире, чем она была на самом деле.       Нельзя было не заметить, что изнурительными тренировками в спортивных залах она не пренебрегала. А хорошо развитые мышцы, мало того, что были функциональными, так ещё и создавали завидный рельеф, только дополняли природную величину их носительницы.       Дабы не заставлять свою подчинённую долго ждать под моросящим дождем — особенно зная, как та ненавидит осадки в любом их проявлении — офицер полиции открыла дверь своей машины.       — Группа криминалистов на связь выходила? — вопросила лиса. После утвердительного кивка продолжила: — Когда прибудут?       — Полтора часа, не меньше. И это мы их ещё подгоняли.       — «Долго. Слишком долго. Убраться бы моим самочкам отсюдова — чую я что-то неладное» — думала чернобурка. В голове её уже созрело решение, и будь перед нею самая обыкновенная полицейская, она бы без намека на промедление его бы озвучила. Очень нехотя она признавала, что не может этого сделать. От того приходилось доносить свою мысль в куда более мягкой форме — карьера дороже гордости. Даже для столь гордого от природы существа как лисица:       — Наша работа на месте закончена. Мы снимаемся.       — Разрешите грузиться в машину?       — Нет. Твоя «пара» остается здесь. Ждите приезда криминалистов. А как они закончат — сопроводите их на обратном пути. Ступай.       — Будет исполнено, — чётко, уважительно и размеренно ответила волчица. Ответила серьезно, без толики сарказма, без малейшего намека на неуважение. Будто и напрочь забыла о своём семействе, о социальном положении. Или очень хотела забыть.       Отдав честь, — положив ладонь правой лапы на левое плечо и слегка наклонив голову — Валла поспешила покинуть начальницу. То ли из-за нежелания показать недовольство, что могло проскочить на морде, то ли из-за вездесущего дождя, находится под которым было сплошным мучением для обладателей густого меха. Скорее всего, обе причины имели свое место на существование.       По пути до приписанного ей автомобиля, в глаза волчицы попали остатки фургона. В очередной раз ей пришлось смотреть, на, по-местным меркам, неслыханно страшную картину, что будет рассказываться очевидцами (и теми, кто себя к ним причисляет) очень долгий промежуток времени. Кровавые ошметки из костей, мяса и внутренностей (последние издавали отнюдь не самым приятный запах), так никто и не трогал. Все ждали едущих к месту происшествия криминалистов.       Которые, практически наверняка, не понимали что именно им придется увидеть.       «Бедолаги. Во суки (имея в виду пол) удивятся, увидев с утра пораньше… это», — горько усмехалась про себя Валла.       Дойдя до своего служебного транспорта, и вместо койота-напарника увидев лужицу рвотных масс, она, мягко говоря, удивилась. Повезло, что ей пришло в голову сперва проверить салон автомобиля, а не начинать поиски по всем окрестностям. Резко распахнув водительскую дверь машины, у волчицы получилось застать своего напарника врасплох.       Тот вздрогнул. Уже второй раз за последние десять минут.       Со стороны Валлы последовала насмешливая ухмылка (она не пылала особым уважением к самцам), после которой лишь небрежно брошенная фраза:       — Поднимай хвост с сиденья. Мы остаемся здесь, — она уже почти успела захлопнуть дверь, как остановилась, словно вспомнив нечто важное. К своим словам она добавила столь же небрежное: — И арбалеты достань.       Рослая волчица, на пару с покинувшим свою теплую обитель самцом койота, вынуждены были наблюдать как их коллеги по цеху покидают место происшествия.       Смотрели они, надо сказать, не без грусти и сожаления.       У самих же блюстителей порядка настрой был… не очень. Не очень — это слишком мягко сказано. Паршивый, отвратительным, поганый, никудышный, подавленный — вот это гораздо более подходящие слова. Мелкий дождик, попадающий на голову и шею, из-за которого шерсть медленно, но верно намокала, был хоть и до ужаса противным, но терпимым. Куда хуже дело обстояло с лапами. Естественно, никакой обуви звери (или, как они друг друга именовали — элаатцы) не носили. Это было просто физически невозможно из-за строения лапы. Единственная вещь, которая могла хоть как-то защитить многострадальные подушечки нижних лап — специальная тканевая обмотка, прорезиненная с внешней стороны. На бумаге все звучало очень хорошо. Вот только была одна крупная загвоздка: подушечки лап, как верхних так и нижних, склонны потеть. Особенно когда они чем-то замотаны. Если зверёк думает, что он очень умный, намотав прорезиненные повязки на свои лапки, уже через несколько минут, путем страшного зуда, Природа скажет ему: «Это не так».       Приходилось выбирать из двух зол: либо терпеть страшный зуд и духоту, либо холод и влагу. Практически все, за очень редким исключением, выбирали второе.       Так и стояла пара на месте истинно страшной аварии, изредка курсируя туда-сюда, дабы размяться. Прямо следуя уставу, полицейские не расставались со своими арбалетами. В случае рослой и сильной самки волчицы, это была большая полуавтоматическая арбалетная винтовка, с полноценным съемным магазином на семь болтов. Винтовка имела возможность стрельбы болтами с различными типами транквилизаторов, спектр действия которых начинался от усмирения цели, но сохранения ее сознания при этом, до усыпляющих на несколько часов. Были в широком арсенале также и болты боевые. Последние, к слову, являлись огромной редкостью, и в живую их мало кто видел. Тех, кому действительно доводилось использовать их по назначению, можно было сосчитать на пальцах одной ладони. Четырёхпалой.       Стандартная арбалетная винтовка среднего размера системы далеко не безызвестной Эндасимы. Эндасима была, вне всяких сомнений, превосходным конструктором арбалетов и всего, что с ними связанно. К тому же, практически единственным на территории Первого Объединения. У неё получилось создать настоящее творение инженерного искусства, что, не претерпевая никаких изменений, находилось в строю вот уже тридцать пять циклов (≈45 зем. лет)! И будет в строю ещё в два раза дольше, учитывая низкую потребность в вооружении.       Ложе из полимерных материалов не только соблюдало хорошую эргономику, но при этом было еще и легким. Цикл, за который система готовила оружие к повторному выстрелу, подавая новый болт на направляющую — всего полторы секунды. Стрелку же надо было просто потянуть небольшой рычажок сбоку винтовки. А при должной ловкости со стороны использующего, замена магазина осуществлялась за каких-то жалких десять секунд. Были, по правде говоря, с магазинами две большие проблемы. Сам по себе магазин изготавливался не из самых качественных материалов. На нем — в отличии от самого оружия — изрядно, откровенно, ничего не стыдясь экономили. Из-за чего он был крайне чувствителен к ударам. Да что там ударам, если от души потрясти его, болт мог и не податься в арбалет. Вторая же проблема была конструкционной, и исправить ее, сохранив при этом текущую модель арбалета, было просто не возможно. Дело в том, что все типы болтов имели внушительную длину — тридцать пять сантиметров. Соответсвенно, магазины для них были также длинные. Много таких магазинов обладатель арбалета просто не унесет — не хватит места для их размещения.       Надеяться на модификацию, или тем более на смену модели стандартной винтовки не приходилось, ибо внимание, уделяемое оборонной и оружейной промышленности было столь мало, что один тип арбалетной винтовки или аналогичного пистолета (более продвинутого вида вооружения на Элаате попросту не было) мог находиться в производстве веками, вообще никак не претерпевая изменений. Объяснялось это просто — войны не велись здесь никогда. Такого понятия как «армия» не было, и, как следствие, оружейные технологии, не имея финансирования за ненадобностью, практически не развивались. К тому же, большое количество технологических ограничений, действовавших во всех Объединениях, вносили свою лепту.       Что до самцов-полицейских (коих были единицы), им разрешалось носить вместо полноценной и полноразмерной винтовки одноручный пистолет. Боевые болты для него не выпускались вовсе.       Самоотверженно сторожа место страшной аварии в ожидании не только криминалистов, но и дополнительных кадров для прочистки местности, — а Валла была абсолютно уверенна, что они во главе с Люкио скоро нагрянут — волчица  думала, когда же её напарник начнет ныть. Юом, а именно так его звали, был, как уже ранее указанно, койотом. К своему несчастью — не очень чистых кровей. Валла не знала наверняка, кто именно решил посягнуть на чистоту родословной Юома, нарушив тем самым одно из основных Наставлений Близнецов, но глядя на слишком большой и пушистый хвост и на небольшой даже для койота рост догадывалась, что это, скорее всего, был кто-то лисьих кровей.       Гибрид двух видов, как правило, называли либо общепринятым и литературным «смешанных кровей». Либо… либо куда более оскорбительным, почти ругательным «дворнягой», намекая на беспорядочные половые связи предков такого гибрида. Была и третья кличка таким особям. Уже откровенно ругательная — «ублюдок». Несмотря на огромное разнообразие матерных слов почти любого из наречий элаатского языка, страшнее оскорбления, чем «ублюдок», там не находилось. Прорваться куда-то «ввысь» для таких "результатов" межвидовой любви было ещё сложнее, чем обычным и привычным, чистокровным самцам.       Однако, вопреки всем ожиданиям касательно мягкости койота, он вполне уверенно держался. Что не очень то на него походит. Обычно, из-за нытья самца у Валлы появляется стойкое желание впиться ему клыками в горло. Ну или от его нескончаемого словесного потока, что, по-обыкновению, смысла в себе толком и не нес.       Словами не описать, сколь сильно волчица благодарила Близнецов, Святые Имена, да и вообще всё святое и возвышенное, что ей только удалось вспомнить за дарованную ей тишину. Только когда койот начал понемногу переставать чувствовать свои лапы, шерсть в свободных от одежды участках походила на только что мытую, а челюсти не начали предательски стучать зубами друг о друга, молодой самец и осмелился таки подойти к своему начальству, по совместительству объекту воздыхания, и тихонечко, жалобно при этом заглядывая в глаза, надеясь при этом нагреть чёрствую душу волчицы, произнести: «Можно в машину, пожалуйста?». На что к своему же удивлению получил утвердительный кивок, пусть и сопровождаемый тяжким вздохом.       Сама же Валла давно уже заметила неровные взгляды со стороны своего подчиненного. Да что там взгляды. Попытки время от времени «случайно» прикоснуться, пододвинуться немного ближе, дабы сидеть бедро к бедру, когда такая возможность появлялась. Само собой разумеется, что слабый телом и духом койот, не самых чистых кровей, не очень интересовал рослую волчицу. Вовсе не из-за боязни осуждений, нет. Боязнь чего бы то ни было стала для неё явлением чуждым. Просто не нашла она того вида — кроме своего, разуметься — что был бы ей по душе. А прерывать потуги юного самца не очень хотелось, ибо не часто они делают первые шаги. Обычно, такого рода инициатива целиком и полностью на плечах самки.       Что же до межвидовых пар? Они не преследовались, в большинстве своем к ним относились как к нормальным членам общества. Если какой-нибудь гипотетической лисичке захотелось экзотики, и она решила во что бы это не стало найти себе, скажем… оленя, никто и слова ей скажет. Почти. Разуметься, потомства у такой парочки быть чисто биологически не может, значит — общественности будет глубоко всё-равно на двух нашедших себя фетишистов.       А как же обстоят дела с парами одного семейства, у которых потомство может увидеть свет? Аналогично с вышеприведенным примером. Ровно до тех пор, пока это самое потомство не появится на свет. Дальнейшей судьбе двух смельчаков, мягко говоря, не позавидуют даже мученики. Мало того, что родители станут практически изгоями, так и чадо их будет подвергаться моральному, а зачастую и физическому насилию.       Волчица так и продолжила стоять под моросящим дождем. Только когда стало уж совсем не по силам терпеть на себе мокрый и холодный мех, а лапами чувствовать мокрый асфальт, она со словами: «Иди, твоя очередь», села в машину. Вскоре скука — к которой блюстители закона относились чуточку иначе — целиком поглотила собою дежурящую пару. А оба полицейских ломались над вопросом: «Ну что же может пойти не так?».       Кое-что всё-таки может.

**************

      Относительно недалеко, в каких-то десяти километрах от места страшной аварии, «спрятавшись» меж двух холмов, затаился… танк. Весьма странный объект, что на фоне пустынной и необъятной холмистой местности выглядел слегка инородно. Будто не от мира сего. Заметить затаившийся танк можно было только поднявшись на одно из взгорьев, меж которым он стоял. Либо пройдя по оставленным тяжелыми гусеницами следам. Всё-таки танк — далеко не самое скрытное транспортное средство. Доехав до, как показалось экипажу, относительно безопасного места, стальной гигант оперативно развернулся на месте, уставившись лбом на свои же следы. Казалось, что гигант затаил дыхание, словно готовясь впиться зубами в своего потенциального преследователя.       Экипаж машины сидел тихо, затаив дыхание. Они ждали. Ждали, что вот-вот появятся желающие наказать и отомстить. Покарать их за непреднамеренную ошибку.       Все танкисты, задраив наглухо люки, прильнули к приборам наблюдения. Все как один вглядывались в пространство перед тяжелым танком со стойкой уверенностью в появлении неизвестных. Кого именно представляли себе бойцы? Никто — даже они сами — и близко понятия не имел.       А Рудольф, тем временем, успел уже дважды заползти на холм, лежа наблюдая оттуда через бинокль за округой. И дважды, ничего подозрительного не обнаружив, он также аккуратно сползал со своего наблюдательного пункта.       Вот уже пару часов сидели танкисты молча. Никто не смел подать голос, будто это хоть на толику могло бы помочь выжить и остаться незамеченными. Но тут нашелся смельчак — механник-водитель Йонас:       — Ты точно уверен в том что видел? — уже не в первый (и не во второй) раз задавал он этот вопрос.       — Думаешь, я с ума сходить начал? — с заметным раздражением в голосе ответил Рудольф. Тоже не в первый раз. Вздохнув, желая подчеркнуть явную уверенность в своих словах, он продолжил: — Мало того, ты тот автомобиль и переехал!       — Ты забыл какой у меня обзор? Я заметил хоть что-то только после того, как тот фургон в боковой триплекс попал — до него всего ничего оставалась. А я почти на полной скорости шел… по твоему указанию между прочим! И даже когда ты свет заметил, что ты мне сказал? Правильно. «Не сбавляй ход». И к чему это привело? А к тому, что мы прячемся среди, мать их, бесконечных и однотипных холмов на, мать его трижды, тяжелом танке!       В ответ с уст командира лишь сорвался вздох. Очередной. Никакого желания доказывать свою правоту, тем самым только больше натягивая и без того грозящие с минуты на минуту порваться струны нервов не было. Рудольф чувствовал, что ещё одна перепалка, ещё пара колких слов, и он окончательно сломается. С каждой минутой пребывания у (как выразился водитель) «чёрта на куличиках», мысли о легком пути в голове Рудольфа становились все более явственными, и все менее устрашающими. Да, командир танка действительно начинал подумывать о самоубийстве. И так удачно находящийся в кобуре «Вальтер» мог бы помочь осуществить замысел. Одно радует — пока ещё шарфюрер находил в себе силы откидывать подобные мысли подальше. Как-никак, Даммера считали человеком с крепкой и закаленной психикой. И вполне заслуженно.       Но есть одно «но»: отсутсвие чёткого плана — желательно, чтобы каждый его пункт был расписан по времени — очень легко и просто вводило танкиста в тревожное, практически паническое состояние. Командир тяжелого танка старался продумать дальнейшие действия, старался хоть немного думать наперёд. И с ужасом он ловил себя на мысли, что ничегошеньки у него не выходит! Его разуму было просто напросто не за что ухватиться. Он чувствовал себя… лишним в этом месте. Очень сложно передаваемое чувство. Ощущение того, что быть его тут вовсе не должно, не покидало командира танка ни на секунду. Впрочем, как и всех его подчиненных. Невидимая, но от этого не менее вездесущая тревога была везде и всюду. Неосязаемый туман паники витал внутри боевого отделения. Ровно до тех пор, пока в голову Рудольфа не пришла идея.       Пусть это и не был тщательно проработанный до самых невзрачных мелочей план действий, но всяко лучше чем ничего. Суть идеи была предельно проста… вернее сказать — банальна.       Он собрался гнать свой танк назад. Прямо к месту аварии.       Весьма глупая затея, не правда ли? Вот и все остальные танкисты так считали, немигающим взглядом уставившись на своего командира, у которого, казалось, уже совсем крыша протекла.       До боли простой вопрос, что на протяжении всего долгого молчания витал в воздухе, озвучил Винсент:       — Зачем?       Видя, что Рудольф не сильно то и способен дать ответ, он продолжил:       — Если тебя мучает совесть, не угробь всех нас из-за неё. На что ты вообще надеешься? Что мы приедем и скажем: «Простите нас, мы — подумаешь тоже — всего-то переехали вас танком». А потом великодушно дадим бинт?       — Есть идея лучше? Будь так добр, поделись! Мы чёрт знает где торчим, а у тебя есть дельный план действий. Вот уж не думал! — сквозь ладонь, накрывающую лицо, уколол Рудольф.       — Ты всегда отличался умением трезво мыслить, так мысли трезво и сейчас. Почему ты считаешь, что нас туда вообще подпустят? Если ты действительно не сбредил, — Винсент героически пережил испепеляющий взгляд своего командира — и в машине правда были… как ты их там назвал? Одетые псы?       Лимит вздохов у Рудольфа подходил к концу. Мало кто воспринимал его слова всерьёз.       — То они вполне себе цивилизованны. Кто его знает, может, они умнее нас? Так вот, ответь мне на это: учитывая все то, что я сказал, у зверюшек, или кто бы это там ни был, должна быть и какая-никакая полиция. Как и полагает любому обществу. И ты всерьёз думаешь, что убив, даже не просто убив, а натурально расплющив как минимум двоих, опять же, опираясь на твои слова, членов этого диковинного общества, нас не будут искать местные правоохранители? Добавь к этому полное наше незнание законодательства. А вдруг у них нарушая чьи-то права, ты автоматически отказываешься от своих?       — Командир тут ты, — встрял заряжающий Фридрих — и никакого смысла разводить демократию я не вижу. Мы спорим с тобой как с товарищем, а не как с командиром. Если считаешь правильным ехать обратно, значить так будет. Если при этом нас перебьют, так тому и быть. Не впервой, — на последнем предложении заряжающий басисто хохотнул.       — И ты туда же! — возмутился Винсент.       — Значить решили, — с заметным облегчением ответил Даммер. — Фридрих, заряди кумулятивный.       Тишина внутри боевого отделения машины мгновенно была разрезана шорохом, а затем и лязгом гильзы. Несколько ловких движений — Фридрих Беккер был действительно умелым заряжающим — и длинная медная гильза смертоносного выстрела была в казённой части орудия.       — Заряжено, — бодро донёс Фридрих.       — Йонас, заводи! — продолжая отдавать приказы гласил Рудольф.       Снизу, с места водителя было слышно недовольное бурчание и вздохи. Йонас явно был не слишком доволен перспективой возвращения прямо в руки предполагаемому противнику. Хотя, опираясь на рассказы командира, (коим он не очень то и верил) вернее было сказать «лапы».       До остального экипажа с уст мехвода донеслось только: — …не к добру все это…       Тем не менее, ослушиваться прямого приказа, или как-то его оспаривать Йонас не стал. По крайней мере открыто. Водитель выбрался из машины, обойдя ту с кормы, и начал заводить мотор при помощи кривого стартера. Это было непросто. Чтобы завести машину таким образом, требовалось два крепких человека и пара минут. Обычно Йонас всегда просил кого-то себе в помощь, но в тот раз решил, что справиться сам. Был ли шок от недавней аварии тому причиной, или же мехвод делал это из-за злости, не знал даже он сам.       Через несколько минут двигатель вновь взревел. Столь привычная, в некотором роде желанная волна вибрации пронеслась по всему внутреннему убранству танка. Спустя годы, проведенные внутри тесного убранства танка, танкисты предпочитали тишине множество оглушающих шумов и сильнейшую вибрацию.       Откровенно говоря, Рудольф не верил в целесообразность своей идеи. Но надо же было делать хоть что-то! Так, по крайней мере, он себя успокаивал. Он предполагал, что никто не будет рад машине весом в — без малого — пятьдесят семь тонн, что уничтожила под собой целый фургон с, как предполагал Рудольф, абсолютно неизвестными существами. Пусть командира танка и злило то, что весь экипаж наотрез отказывался верить ему, ничего не стесняясь считая его при этом душевно больным, Даммер наделся, что ему просто показалось, что не было никаких животных в том злополучном фургоне.       О! Словами не передать, как же шарфюрер жалел, что отдал тогда мехводу приказ держать скорость. А ведь хотел Йонас останавливаться, о чем чётко и громко говорил.       Подобная ситуация уже случалась с рудольфовым «Тигром»… вот только не было тогда жертв. Было дело в одном большом советском городе, название которого экипаж, к своему стыду, забыл. Полностью лишенный опыта, только вышедший из учебки мехвод влетел в припаркованную машину, без труда подмяв её под танк. Тяжко забыть, как Рудольф, скрипя зубами бегал вокруг абсолютно новенького танка, только сошедшего с конвейерной линии, судорожно высматривая повреждения. А оказавшиеся рядом солдаты рвали животы со смеху — смотрите, мол, протаранил легковушку тяжелым танком, а теперь волнуется за него.       — Развернись на месте. Поедем по той же дороге назад.       Огромная машина сдвинулась с места. На лицах каждого члена экипажа даже абсолютно несведущий человек мог прочитать тревогу, страх, и толику отчаяния. В душах каждого из пятерки томилось беспокойство. Тем не менее, каждый был как один сконцентрирован на происходящем, не на мгновение не отлипая от триплексов.

******************

      В то же время, меж холмами шла пара солдат. Плечистый, широконосый брюнет, и златовласый блондин, с острым подбородком и широкими скулами. Его бездонные, словно летнее небо глаза, взгляд которых далеко не каждый способен выдержать. Шла пара долго. Настолько долго, что сами они уже и забыли, сколько держат свой бренный путь. Идя в полном молчании уже довольно продолжительное время, каждый из мужей погрузился с головой в свои мысли и догадки.       Радость от встречи родственной души, что возникла у Эрнста прошлым днём, окончательно и бесповоротно улетучилась ещё на рассвете. Теперь же, вся вычислительная мощность его мозга была направлена на распутывание кома мыслей, что словно гигантский шар нависал над эрнстовым сознанием, грозя вот-вот задавить его чудовищной массой неизвестности. Что уж греха таить, командир отделения панцергренадёров был напуган. Одновременно пугало и бесило осознание того факта, что ни он, ни его спутник, понятия не имели где они находились.       — «Ладно, чёрт с ним, с местонахождением», — пытался отмахиваться от гнетущих мыслей Эрнст. Куда больше его беспокоил косуля, что совсем недавно попался ему на пути. И солдат, не без труда конечно, но всё-таки признавал, что откровенно кается за произошедшее. Эрнсту, разумеется, уже приходилось убивать. Случалось убивать пулей вооружённого противника в честном бою, случалось и перерезать горло стоящего на коленях, молящего о пощаде. Но ни один из недругов не смог вызвать у панцергренадёра хоть толику сожаления. Совсем наоборот. Кох откровенно получал удовольствие от убийства своего противника. Он, в какой-то мере, упивался убитыми собственноручно. И никогда, никогда не было еще жалости и сострадания к убитым людям в эрнстовом сознании. Люди жестоки, люди алчны — это Эрнст знал отлично. На своем опыте. Человек, в отличии от зверя, убивает ради удовольствия. Об этом Кох тоже был прекрасно осведомлен.       Опираясь на суждения панцергренадёра, разделенные, впрочем, миллионами других людей — человек страшнее любого, даже самого большого и свирепого зверя. Плохо ли это, или хорошо? Это никак. Так было, так есть и так будет. Такая природа великого, в тоже время ужасного вида. Сколько угодно человек может прикидываться добрым и чувствительным, от своей сути он никогда не уйдет. И чем дольше будут носиться маски доброты и миролюбивости, тем громче они упадут, с треском и грохотом разбиваясь о реальность. Только лишь открыто признавая свою силу и жестокость, сплочено идя под предводительством сильного вожака, у человечества есть шанс не сгинуть в пучине анархии, в конечном счете уничтожив друг друга. Но мало силу и жестокость признавать, их надо воспитывать с детства, преподнося при этом как что-то сугубо праведное.       Но все это к косуле и близко не относилось. Стоило ему только заглянуть в глаза лежащего под ним, слезливо молящего о пощаде косулю, как он вмиг понял — существо это, скорее всего, несравненно более миролюбиво, нежели человек. Тогда и проснулась в человеке неожиданная тоска, от того что он забрал жизнь такого диковинного, но от этого вовсе не менее прелестного создания. Уже после того, как копытный был добит, появления знакомого лица в гуще всех событий стало для Эрнста своего рода спасительным кругом. Все вокруг было словно в мыле, происходящее было нечетким, отошедшим на второй план. Только лишь его верный подчиненный Бруно был четок и ясен как прежде. За него то и контуженное сознания шарфюрера и ухватилось.       Никогда бы ранее Эрнсту не пришло в голову, что он вообще может быть настолько сильно рад своему слегка поехавшему товарищу. Но, как известно, ничего вечного нету и не будет. Чувство радости и временного успокоения прошло. И вот, Кох опять один на один против своей Совести. Причем этот тяжкий бой, по видимому, он проигрывал, ибо сколько не было бы предоставлено злополучной Совести аргументов и оправданий, просто чтобы она наконец оставила вымученное сознание в покое, она решительно отказывалась это делать       Эрнст корил себя за то, что случайно нажал на спуск. И понемногу он начинал понимать, что долго, очень долго останется в его голове сожаление и жалость к бедному существу.       Никому вокруг он этого, разумеется, никогда не говорил. Почти.       Что же происходило в голове идущего рядом со своим командиром Бруно? А он и сам ответа толком не знал. Вопреки собственному удивлению Бруно, никакой тревоги он не чувствовал. Наоборот. В голове у него царило практически полное спокойствие. С того самого момента, как Эрнст был (чудом) найден, Бруно Энгельс истинно наслаждался долгой пешей прогулкой — он так до конца и не верил в реальность происходящего, считая все вокруг очень уж странным сном.       Никакого плана этого грандиозного похода, или хоть идеи о дальнейших действиях почти не имелось. Только наличие следов массивного танка являлись будто лучиком света в непроглядном мраке неизвестности и чуждости. И только лишь эти следы выступили в роли хоть какой-то, пусть и призрачной, но надежды. Надежды на то, что два панцергренадёра тут не одни. Со слов Эрнста, он мало того, что узнал эту боевую машину по тактическому номеру, так еще и с командиром ее был вскользь знаком. Именно Эрнсту принадлежала идея отправиться по следам траков, куда бы они по-итогу пару «потеряшек» не привели.       — А когда ты на восточный фронт попал? — неожиданно спросил Эрнст, явно желая поговорить хоть о чём-нибудь, лишь бы прервать тишину. И пусть командир отделения прекрасно знал ответ на свой вопрос. И пусть он уже не один десяток раз слышал истории своего подчиненного, касающиеся его прошлого. Как военного, так и гражданского. Что уж греха таить — Бруно был гремучей смесью из любящего (обожающего) поговорить человека, имеющего при этом за своими плечами уйму интересных историй.       Бруно в предверии разговора практически мгновенно оживился, вынырнув из своих мыслей:       — В сорок первом. С самого начало «Барбароссы» там был, — с нотками гордости ответил он.       — Ходят слухи среди солдат, хотя ты и сам их наверняка слышал… — окончить мысль Коху не дали.       — Что злобные и жадные солдаты забирали последнее у бедных и честных крестьян? — перебив, монотонно поговорил Бруно с ярко выраженной скукой в голосе.       — Верно. А как быстро ты догадался то! За живое задел небось? — глупо лыбясь решил пошутить Эрнст.       В ответ солдат лишь громко прыснул:       — Не знаю я, кто начал эти слухи пускать, но было бы неплохо его увидеть в живую! Подумать только! Из нас уже рисуют мародеров, что нажили себе груды золота, силой отобранного у тех селян. — на мгновение он остановился, кинув взгляд на шарфюрера. Заметив в его карих глазах немое подтверждение, он вновь продолжил: — Многие, особенно на западных границах Союза, были рады нашему приходу.       Они встречали нас, Эрнст. Встречали! Вопреки всем нашим ожиданиям, слова офицеров подтвердились. Неописуемое чувство! Мы действительно чувствовали себя… героями, освободителями. Народец радовался нам, в особо глухих местах не понимая даже кто мы такие. Им было сполна достаточно того, что мы не коммунисты! Ха! Мало того, мы краснопузых тогда еще и гнали с их земель. Правда, чем дальше мы продвигались за восток, тем меньше была поддержка средь населения.       Брали ли мы что-то у тех людей? Да, находились в наших рядах черти, которым мало было того, что они имели дома. Но не скажу, что их было много. Вот только загвоздка была — они, селяне эти, без гроша за пазухой были. Большевики ободрали их догола. В городах все было еще ничего, но сёла… никогда не забуду лица нищих бедолаг. Чтоб ты понимал: большая часть всех поселков куда мы заходили, была даже не электрифицирована! Я молчу уже про асфальт. Мы его вообще за приделами крупных городов не видели!       Но ладно, я отклонился. Насчет мародерства — ничего кроме животины не было. Да и той в дефиците. Были у нас ублюдки, забиравшие у них и это, не спорю. Только вот гнобили мы их. А как указ про мародерство на оккупированых территориях вышел, так вообще худо для воровитых особ стало. Слышал об указе что-то?       — Не многое…       — То-то же! Как мародёрами и убийцами обзывать так первые, как разобраться в вопросе — так нет. Знал я одного солдата, вторым номером пулеметного расчета в нашем взводе служил. Мы тогда в селе стояли. Он и полез в хату местную, мяса ему свежего, видите ли, захотелось. Пол часа едва прошло, так и вернулся он. Стал быть, с двумя гусями в руках, довольный весь такой, мол: «Посмотрите, сегодня птички поедим!» Знаешь что с ним через пять минут стало? — опять прервался Бруно, кинув взгляд на Эрнста. Тот только помахал головой. Улыбнувшись в предвкушении реакции, Энгельс сказал: — Его застрелил пришедший лейтенант. Пацану едва девятнадцать исполнилось. Больше среди моей роты никто не брал чужого. Да, были моменты когда просили что-то, были когда нам предлагали. Но так чтоб в тихую взять — нет.       Закончил Бруно свой длинный рассказ, прерываясь лишь тогда, когда дыхание его окончательно сбивалось, либо определенный аспект требовал слишком активной жестикуляции, которую у солдата никак не получалось совместить с речью. Разумеется, Эрнсту не впервые доводилось слышать истории с разных фронтов. Бывали и преисполненные юмора, бывали и трагические.       — Да и к тому же, ты чего вдруг спрашиваешь? Ты ж сам на восточном воевал.       — Воевал. Только нас за весь период ни разу не расквартировали среди местных. В отличии от тебя. Поэтому и спросил.       Так и шли два солдата, более не затягивая бесед. Иногда только они передавали друг другу большой походный рюкзак, набитый мясом косули. Пришлось забирать собственность диковинного существа — уж больно жалко было пачкать свои пехотных рюкзаки кровью.       Время летело незаметно. Вот уже и шоссе начинало маячить перед глазами людей. Как прикинул Бруно, до него осталось не более двух километров. Оба солдата не могли понять логики танкистов (если оная вообще была), и почему те поехали в сторону автомагистрали.

**********************

      А на самом же автобане стояла одиноко машина блюстителей закона. Неожиданно, рослая и мускулистая волчица, вооруженная арбалетной винтовкой, что мирно висела на ремнях, навострила уши. Ранее находившийся в спокойном состоянии арбалет был крепко схвачен, болт дослан на направляющую.       Как только сзади подошел молодой, не самой чистой крови койот, уже собираясь спросить причину беспокойства, как и он замер неподвижно. Двое только пересеклись взглядом, молча подтверждая, что никто из них не начал страдать от слуховых галлюцинаций.       Действительно, они были в полном ментальном порядке. В дали нарастал страшный рёв огромного мотора. Мотора ранее невиданного стального монстра.