Суть человеческая

— Никогда не доверяйся двум вещам: Серости и гвихирам.

— Старая элаатская поговорка

— ...Подумать только! После всего, что я ей дала! После всего, что у неё было!       Внутри большого поместья волчица средних лет разошлась не на шутку. Она была вне себя. Была готова рвать и метать. И причина тому была проста.       Её дочь.       Строптивая, наглая, хамоватая, грубая, своевольная, упёртая… долго можно было и дальше продолжать «послужной список». И уж точно ни одно из вышеперечисленных достижений не было допустимым для дочери представительницы аристократии. Единственной дочери! Дочери, на которую возлагались большие надежды. Все эти надежды, дополняемые многие циклы, рушились, словно карточный домик. По началу, когда единственная самка-отпрыск была очень юной, она была куда покладистее. Но вот когда она оставила щенячество позади…       — На тебя возлагались огромные надежды! Слушай ты меня, перед тобою было бы всё, чего бы ты только могла пожелать! Но нет! Мы ведь бунтарка! Мы не такие как все! — продолжала свою неумолимую тираду волчица средних лет. Она не отрывала взгляда от своей дочери. А та, в свою очередь, пристально смотрела в глаза матери. Мать семейства приходила в бешенство, когда она видела то выражение морды. Там и не пахло ни пониманием, ни стыдом. Вовсе нет! Только откровенная насмешка. Молодой самке, казалось, нравилось слушать нарративы матери.       — Сийя, перестань. Не доводи до абсурда, — отец строптивой самки тоже решил вмешаться в разговор.        — Молчи, самец! Я говорю со своей дочерью.       — Она и моя дочь тоже, — твёрдо произнёс супруг, рьяно желая вступиться за виновницу «торжества».       Глава семейства перестала обращать внимание на своего самца, очень неудачно начавшего лезть под горячую лапу.       — Ты единственная самка во всём помёте. Тебе предстояло в недалёком будущем стать часть нашего семейного дела. А позже — и вовсе возглавить его, — Сийада говорила значительно тише, всматриваясь в глаза дочери. В голосе так и сквозило разочарованием.       — Тебе просто надо было отучиться, а потом, возможно, выйти за кого скажут. И всё! Больше ничего! Тебе ни-че-го больше не надо было делать, чтоб занять моё место! Ровно два действия, и ты бы смогла приумножить всё, чем мы владеем, во множество раз! Я сама — сама! — построила всё, что ты сейчас видишь вокруг себя! Знаешь, сколько раз мне приходилось пихать свою гордость и характер себе под хвост?!       — Я сама могу выбрать, кем мне быть.        Эти слова были хуже удара. У матери семьи на мгновенье перехватило дыхание. Она испытывала великое множество эмоций в тот момент. И одной из них была обида. Обида на то, что родная дочь, которую она искренне любила всем сердцем, не желала её слушать.       — Можешь. Конечно же, отца твоего, ты можешь! Есть столько вещей, которые ты можешь! И будь у меня другие дочери — делай, милочка, чего возжелаешь. Только бы не мешала. Но тебе не повезло. Из всего помёта члена нету только у тебя. А больше щенков иметь я не могу. Вот поэтому на тебя и возложены такие надежды, — Сийада излишне сильно, даже театрально жестикулировала, словно стараясь объяснить элементарные вещи клиническому идиоту.       — Хм, — в ответ молодая самка лишь задумчиво хмыкнула, не меняя выражение морды. — Значит — придется мне твои надежды разрушить. А раз свою функцию в этой семье я выполнить не могу — делать мне в своём же доме больше нечего. Я ухожу.       Глава семейства не отвечала. Она лишь пристально смотрела на свою дочь. И именно в тот момент лучик надежды окончательно угас. Сийада тогда чётко и ясно поняла — больше нет никакого смысла говорить что-либо.       — Хочешь идти своей дорогой? Вперёд, — спокойно и тихо произнесла та. — Но когда упадёшь, на помощь не рассчитывай.       Кивнув, молодая волчица ушла из просторной гостевой комнаты, где и проходил, быть может, сложнейший разговор в её жизни. Строптивая самка, едва достигшая совершеннолетия, была готова покинуть родную обитель. Пожалеет ли она о своем решении? Тогда ей это было неважно. Решение принято, и назад идти никто не будет.       Уже сидя в своей комнате, она услышала стук. Подчиняясь рефлексам, ухо моментально развернулось в сторону тихого шума. В дверном проеме, с тоской смотря на собирающую вещи дочь, стоял самец.       — Ты уверена в своём решении? Мы много чего друг другу наговорили, но до абсурда же доводить не надо, — мягко сказал средних лет волк, подойдя к своей дочке.       — Уверена. Плясать под чью-то дудку я не намерена. Это моя жизнь. И ничья больше. Я не хочу получать совершенно неинтересное мне образование, не хочу заключать брак по расчёту с самцом, на которого мне наплевать. Не хочу быть просто младшей копией своей матери. Не хочу всего этого. Я пойду своим путём. И даже если он будет провальным — это будет мой путь. Где никто и ничто не сможет указывать мне, что делать.       Волк слушал внимательно. С каждым новым словом, печаль на его морде становилась всё отчётливее.       — Поэтому не надо меня отговаривать, предупреждать, или говорить, что я дура, раз отказываюсь от всех своих возможностей…       — Я и не собирался тебя отговаривать, душа моя.       Самка, до этого сидящая спиной к своему родителю, оторвалась от чемодана с вещами и удивлённо обернулась.       — Ты уже достаточно взрослая, чтоб распоряжаться собой самостоятельно. А если бы и не была, — хмыкнул отец, едва улыбнувшись — едва ли бы ты стала слушать кого-то.       Самец подошёл ещё ближе и обнял свою единственную дочь, которая вот-вот покинет материнский дом. Как бы он хотел, чтобы этот момент наступил как можно позже!             Когда-нибудь потом. Только не сейчас.       — Я не пришел отговаривать тебя, — прошептал он, крепко стиснув в объятьях волчицу, — я пришел попрощаться.       Ни отец, ни его дочь более не проронили ни слова. Они так и остались сидеть над практически собранным чемоданом, не разрывая объятий.       — Ну всё, — тяжко выдохнул самец, — не буду тебе мешать.       Напоследок лизнув нос любимого щенка, он поднялся. Глаза сами собой встали на мокрое место, но его это нисколько не смущало.       — Спасибо тебе, пап, — прозвучало из-за спины волка, как только он почти было покинул комнату. Он не ответил. Только улыбнулся своей дочери, которую, скорее всего, не увидит ещё долгое время.       — У тебя всё получится, Валла, — это последнее, что получилось сказать у самца, перед тем, как ком в горле окончательно отнял дар речи. **********************       Путь назад был долог. Усталость стремительно нарастала, а боль в спинах и нижних лапах была уже неприлично сильной. Вот только никто не обращал абсолютно никакого внимания ни на первое, ни на второе.       Внимание всего отряда было намертво приковано к арестованному. Он шёл в центре, особняком. Шёл спокойно, не совершая никаких лишних движений, направив взгляд вперёд. Его, полностью безоружного, держали на удалении нескольких метров под прицелом нескольких арбалетных винтовок. Но спокойнее от этого не становилось — от него так и пахло кровью. Было предельно ясно, что отнять чужую жизнь для этого самца — ничего не стоит.       Шедшая сзади Ихардра, тем временем, говорила с освобождённой волчицей, которая ковыляла, опираясь на одну из ищеек:       — Представься.       — Младший есаул Авалакх Гиллситин. Участок 3.12.       — «Гиллс’итин?» — пронеслось в голове у комиссара. Фамилия обладала приставкой — достаточно для того, дабы считаться знатной. «Простые смертные» таких не носят. Следовательно — грязная раненная волчица, практически наверняка, кровная аристократка.       — Как тебя сюда занесло? — едва заметно хмыкнув, спросила Ихардра.       — Как младшего есаула полиции.       Ответ был дан сухо и чётко. Чтобы там ни было на уме у волчицы, своё социальное положение к профессии она никак не приплетала.       — Ты была в плену вместе со вторым офицером вашей пары?       — Так точно.       — Он жив?       — Жив. Ранений не имеет.       Ихардра собиралась задать следующий вопрос. И сама только мысль о нём была ей неприятна.       — Вы знаете что-то о пропавшем гражданине Второго Объединения? — память об освежёванном трупе была свежа. Достаточно свежа для того, чтобы при одном только упоминании к горлу доберманшы подступал ком.       Морда волчицы в момент лишилась малейшего намёка на эмоции.       — Мы его видели... то, что осталось, — это всё, что удалось выдавить из себя Валле в тот момент. — Они его съели.       Комиссар прекрасно видела, как тяжело полицейской было произносить всё это. Особенно выжать из себя последнюю часть фразы. И самка добермана прекрасно понимала свою подчинённую — даже слушать это было отвратительно. Остальная часть отряда, чётко разговор услышавшая, ужаснулась. Многих начало мутить. Кто-то просто направил взгляд в землю, ещё раз стараясь обдумать услышанное.       Отряд остановился. Эрнст тоже слышал доклад той, которую, ещё недавно, сам пленил. Развернувшись, он встретился со сверлящей его взглядом Ихардрой. В выразительных глазах можно было прочитать очень многое. Страх? Разумеется. Отвращение? Она этого даже не скрывала. Гнев и ненависть? Разве что в самом зачаточном состоянии. Но было и кое-что ещё. Что-то, что прочитать просто так было сверхсложно. Для этого надо было знать саму Ихардру, и сам уклад мыслей элаатцев — несмотря ни на что, они до последнего пытались искать нечто светлое даже в самых тёмных случаях.       Надежда.       Вот что скрывалось тогда в том взгляде. Надежда на то, что пришелец, несмотря на слова волчицы, отрицательно покачает головой. И на то, что всё сказанное Авалакхом — результат слишком сильного удара по голове. Но нет. Надежда, что с самого начала была обречена на провал, себя не оправдала.       Чужак кивнул в подтверждение слов младшего есаула.       После кивка взгляд Ихрадры стал иным: теперь страх и отвращение перед существом были в нём главными. Активное хищничество, или, как его ещё называли, каннибализм, было невообразимо страшным преступлением для всего Элаата. Для каждого зверя из каждого Объединения. Настолько страшным, что ни одного прецедента за всю историю Мира не было. Даже умирая с голоду в мучениях, элаатец ни за что в жизни не отведает плоти другого разумного существа. Это была абсолютная догма. И тот факт, что арестованный так легко её нарушил, заставлял бояться его, как не имеющего моральных ценностей зверя.       Как животного.       Взгляды всех окружающих, намертво прикованные к бойцу, ясно говорили: «Ты животное. И не более того».       Отряд двинул дальше. Когда до шоссе осталось совсем не много, все встали вновь. Небольшая часть пошла вперёд, дабы пригнать машины. Главным образом из-за того, чтобы никто лишний раз арестованного не видел. Машины подоспели быстро. Столь же быстро поисковый отряд в эти машины загрузился. Впервые за всё время ареста, Эрнста заковали в наручники. Скорее всего, как, усмехнувшись у себя в голове, подумал Эрнст, назывались они «налапники». И был прав.       Считая пришельца существом слишком опасным, чтобы садить его в салоны внедорожников, его посадили в багажник одного из них. Точнее говоря, он сам туда залез, после того, как ему сказали это сделать.       Никаких сидений в багажном отделении не было. Да что там! Не было даже лавок. Окон тоже не было. Пришлось сидеть на голой стали, в окружении полной темноты. Что там говорить, если даже Коху, давно уже привыкшему к отсутствию малейшего намёка на комфорт в грузовиках и бронетранспортёрах, было неудобно?       Большой внедорожник, весящий явно не мало, на удивление бодро, с тихим завыванием сдвинулся с места. Сидящий солдат даже не успел понять, что движение вот-вот начнётся — никакого звука запуска двигателя не было. Эрнст упал набок. Встать толком не получилось — на грунтовой дороге заднюю часть автомобиля изрядно подбрасывало. Словами не передать, сколь же сильно радовался шарфюрер, когда машина всё-таки выехала на ровное асфальтовое покрытие автомагистрали. Только тогда у бойца получилось вернуть себе вертикальное положение. До своего падения он уже и забыл про свою каску, мирно сидящую на голове.       — «Почему я не отдал её Хельмуту?»       Ремень под воздействием пальцев ослаб, и каска очутилась на стальном полу багажника. Прикрыв глаза от удовольствия, Эрнст покрутил головой в разный стороны. Уставшая шея похрустывала.       Находящийся в полной темноте Эрнст не мог видеть работающих на месте аварии криминалистов. Мимо него также прошло то, что они, завидев выезжающие внедорожники, удивленно сопровождали их взглядами.       Измотанный долгим отсутствием нормального сна и постоянными переживаниями организм начал требовать отдыха — несмотря на все неудобства, унтер-офицера неумолимо клонило в сон. Он пытался сопротивляться, и первое время это даже получалось. Эрнст чувствовал себя пленным — по-сути, он им и был. Вот только никакого волнения о своем здоровье и жизни человек не испытывал. Будто знал, что ничего страшного с ним не сделают. Хотя… Теперь-то он точно знал, что является причиной спокойствия в такой, казалось бы, плачевной ситуации.       По прошествии десяти минут упорной борьбы со сном, сил уже не оставалось. Желания, в принципе, тоже. Стоило мужчине только прикрыть глаза немного дольше обычного, как вместо того, чтобы «долго моргнуть» он моментально провалился в сон. **********************       Резкие, ставшие привычными щелчки пуль, проносящихся мимо. Громогласный грохот артиллерийских снарядов, вгрызающихся в землю с небес, и таковых орудий, что без умолку посылали в противника один снаряд за другим. Рёв десятков двигателей боевых машин, рвущихся прямо на противника. Трель пулемётов и одиночные выстрелы винтовок.       Это было первое, что услышал молодой солдат, прийдя в себя.       Открыв глаза, он увидел десятки своих братьев по оружию, прячущихся в небольшом леске. Рядом шла дорога, на которой стояло в ряд несколько короткоствольных «четвёрок». Позади стояли грузовики, из на которых и ехали панцергренадёры.       Понимание происходящего быстро вернулось в голову Эрнста. Вот только реальным оно (происходящее) совсем не казалось. Оно напоминало осознанный сон. Кох чётко помнил, что всё, что он видит, уже происходило — воспоминания были слишком яркими, и снились солдату уже далеко не впервые. И он из разу в раз пересматривал свои воспоминания. Как-никак, забыть свой первый серьезный бой было непросто.       Выглядывающий из-за толстого дерева шутце — самый младший рядовой чин в сс — с винтовкой на перевес целился в сторону небольшой деревушки. Получив с утра приказ к вечеру выйди к железнодорожному узлу вместе с танковой ротой и закрепиться там, бойцы спешили. Пройдя на марше пятнадцать километров, не встретив никакого сопротивления, они вышли к небольшой деревушке.       Отделение мотоциклетной разведки, что шло впереди, сообщило о противнике в посёлке. Пехота, как на учениях, спешилась с грузовиков, а танки прошли немного вперёд, выйдя на дистанцию прямого выстрела. Бой завязался мгновенно. Начали грохотать танковый орудия, ударяя по позициям обороняющихся. Вскоре включилась в роботу и артиллерия, которая, получив задачу, начала отправлять один снаряд за другим, что с громким воем падали на деревушку, поднимая вверх грязь и пыль, и разрывая хлипкие и старые деревянные хижины.       Ощущение реальности у Эрнста и вовсе пропало — он видел тот бой эпизодами.       Вот винтовка со скользящим затвором, с силой толкая плечё, посылает пули во врага.       Вот танки движутся дальше, поливая противника огнём из всего, что только было.       Вот отделение Эрнста, прикрываясь броней танка, начало сокращать дистанцию.       Вот, когда до первых домов оставалось совсем немного, из окон начали быть скорострельные пистолеты-пулемёты.       Вот танк, заметив огонь по союзной пехоте, послал фугас прямо в окно.       Эрнст пошатнулся. Уши разрывалась пронзительным писком, а в глазах двоилось. Повезло, что никого не посекло разлетающимися в разные стороны осколками. Больше никто не стрелял, и пехота подошла вплотную к постройкам.       Кох стоял ближе всех, идя первым. И, стоя вблизи уже изрядно пострадавшего от обстрела дома, начал вытягивать из-за пояса гранату.       — «Всё как на учениях», — старался успокоить себя молодой стрелок. Получалось так себе — случай во время боевой подготовки, ещё в те, казалось, далёкие времена, когда Эрнст служил в Вермахте, не выходил из головы. На глазах у него такому же рядовому солдату оторвало руку бракованной гранатой. А это она ещё учебная была, без осколочного чехла и с меньшим количеством взрывчатки.       Вытащенная из-за пояса граната казалась неудобной, плохо сидящей в руках и рьяно грозящей вот-вот выскользнуть из рук и взорваться ни с того, ни с сего. Слегка подрагивающими от волнения руками солдат отвинтил защитный колпачок, из которого тут же вывалился керамический шарик на нитке.       Вот он. Стоило лишь дёрнуть за него с силой, и граната встанет на боевой взвод и взорвется через, примерно, четыре секунды. Рука, потянувшись к висящему шарику, быстра дёрнула его вниз. А дальше, практически мгновенно, произошло несколько вещей:       — Граната пошла!       Ещё раньше, чем предупреждение окончательно сошло с уст стрелка, граната отправилась в полёт. Влетев в разбитое окно, она с глухим стуком ударилась об деревянный настил дома.       Четыре секунды прошли очень быстро, намного быстрее, чем того ожидал Эрнст. Он отчетливо слышал возгласы советских солдат внутри. И слышал, как эти самые возгласы разом прервались.       Прогремел взрыв.       В многострадальных ушах вновь начало попискивать.       За первой эрнстовой гранатой последовало ещё две. Он не видел, кто именно их бросал. Никаких возгласов изнутри хлипкого дома больше не было. Только два очередных разрыва, выходящих из дома клубы пыли и мелких щепок.       — Занять здание! — последовал приказ от командира отделения. Остальные отделения роты занимались тем же — основная часть обороны была безнадёжно прорвана. Далее следовала окончательная зачистка.       Пригнувшись, Кох обогнул дом. Вместе с ним пошло ещё трое. Видавшая лучшие времена дверь висела на честном слове. Удар солдатского ботинка стал для неё последним. Дверь повалилась, пропуская идущего впереди Эрнста вперед. Сердце отбивало бешеный, известный только ему одному ритм, а всё имеющиеся чувства обострились под влиянием адреналина. Винтовка была слишком неудобной для боя в тесном пространстве, но стрелка это нисколько не смущало. Внутри дома всё было разворочено — три гранаты постарались на славу.       Четыре тела. Один шевелился. Полностью дезориентированный, тяжело контуженный, посеченный осколками и с ног до головы окровавленный. Дурными и ничего не поманивающими глазами он уставился на входящего в дом солдата. Эрнст не медлил. Винтовка плотно прижата к плечу, целик и мушка на цели.       Выстрел прогремел на весь дом, мучая слух всех, кто там был. Винтовка ударила в плече, а из ствола вырвалось пламя. Пуля угодила раненому в живот, ранив того ещё больше. Но так и не убив. Раненый солдат, от боли отчасти пришедший в себя, вскрикнул. Свернувшись в позу эмбриона, он испытывал страшную боль. Больше никто не стрелял в него. Свою смерть он встретил в агонии.       Больше никого молодой Эрнст не увидел.       И это было ошибкой.       Как только винтовка послала пулю вперед, на Коха сбоку набросился притаившийся солдат с ножом наперевес. Он не кричал, не вопил ничего в ярости. Вовсе нет. Он был нем, как могила. Это и напугало Эрнста до полусмерти.       Он только и успел выставить ладонь на пути летящего ножа. Тот в легкостью впился в ладонь стрелка, словно и не почувствовав никакого сопротивления. Молчаливый солдат набросился на Коха, повалив того. Эрнст, лежа под своим противником, поневоле смотрел тому в глаза. А смотреть в них было тяжело. Пустые, не выражающие ничего, сидящие на морщинистом лице, грозно смотрящие на лежащего под ними молодого противника из-под серых косматых бровей.       Старик не собирался выживать. Он хотел продать свою жизнь подороже.       Пробитая ножом ладонь горела адским пламенем. Но Эрнст не обращал на это никакого внимания. Он со всей силы, как только мог старался отодвинуть нож со своей ладонью в сторону. Но тщетно. Навалившийся всем весом старик давил слишком сильно. И даже ухватившись второй рукой, ничего сделать Кох не мог. А нож приближался к груди. Молодой стрелок полностью сконцентрировался на этом клинке. Ничего большего для него не существовало. Последовали выстрелы, которые Эрнст даже не услышал. Хват врага становился слабее — вот, что было важно. Китель стал намокать от струек теплой крови.       Но последний выстрел Кох не мог не заметить. Пуля с треском врезалась в висок старика. Голова потеряла форму, все вокруг, в том числе и лицо Эрнста, забрызгало обилием светло-красной крови. Один глаз выбило, и тот продолжал вглядываться в молодого эсэсовца, неестественно вылезя из орбиты.       Всё произошло слишком быстро. Настолько быстро, что остальные три солдата не успели даже зайти в дом. А зайдя в него, тщательно проверив все углы, они подбежали в лежащему товарищу.       Ничего не говоря, они помогли откинуть в сторону труп.       — Идти можешь?       — Я могу, могу, — едва отойдя от шока отвечал Эрнст, которому помогали подняться. Поднявшись, он взглянул на свою руку. Нож всё-ещё торчал из ладони. Теперь не обращать на неё внимание было сложно. Такой боли Кох в своей жизни ещё не испытывал.       Двое остались в занятом дома, и третий солдат, помогая раненому товарищу идти, вывел его из дома. Остальная часть отделения, огибающего дом с другой стороны, поражено смотрели на своего стрелка. А смотреть было на что: весь в крови, лицо так и вовсе в кусках мозга, и полностью перепуганный взгляд. Санитары подошли быстро. — Не его кровь! — Отведите его отсюда! Навоевался он уже. … **********************       Эрнст распахнул глаза. Он всё ещё ехал в темном багажнике. Шарфюрер не знал, сколько именно он находился в пути, хотя перед отправкой засекал время на часах — из-за темноты все равно ни черта не видно. Так ещё и шрам на ладони начал ныть, напоминая о себе.       Тело ужасно болело от сна в сидящем положении прямиком на металлическом полу. Хотелось встать и размяться, но едва ли взрослый мужчина смог бы хотя бы вытянутся в том багажнике. Что уж говорить про стояние в полный рост?       Кох ничего вокруг не видел. А пропускал он очень многое. Ехавшие колонной машины были уже на подъезде к столице. Их путь длился практически девять часов, все из которых Эрнст благополучно проспал.       Аахелай был большим — очень большим — городом. И добираться от его окраин до находящего в центре правительственного дворца приходилось долго. Самая «весёлая» часть путешествия, преисполненная разгонами, торможениями и поворотами была впереди. Особенно весёлой она обещала быть для сидящего в багажнике мужчины. Пока что, он об этом не догадывался.       Дабы не привлекать внимания — а пять едущих в колонне внедорожников с полицейскими эмблемами его привлекали сильно — построение сломали. Каждая из пяти машин, заезжая в город по широчайшей алее, пронзающей весь город, и идущей от знаменитой автострады 8/18 до правительственного дворца, поехала своим путём. Все пути были согласованны заранее. Четыре машины свернули с аллеи на более скромные дороги в разных местах. Одна продолжила движение, своего пути никак не меняя.       Эрнст очень быстро понял, что его везут по городу. Ещё быстрее он начал сожалеть о том, что вообще залез в тот треклятый багажник — с каждым новым поворотом, с каждым новым разгоном и торможением желудок человека протестовал всё рьянее. Как же Кох надеялся, что у него получится пересилить рвотные позывы, и оставить багажник чистым. Впрочем, чем больше времени он проводил в той проклятой городской езде, тем сильнее он в этом сомневался.       Строили на Элаате с размахом. Причём грандиозным. Поэтому даже в таком гигантском городе как Аахелай никогда не возникало проблем с транспортной развязкой. Пробок не было даже в помине, добраться из пункта А в пункт Б можно было безо всяких проблем. И не только личным автомобилем! Удобная сеть общественного транспорта, разинувшая свои ветви по всему городу была всегда под лапой.       Когда до дворца оставалось всего ничего, Эрнст уже дважды проклял везущих его зверей, трижды пожалел, что вообще сдался, и Бог его знает сколько раз чуть было не выплеснул содержимое желудка на пол.       Наконец, машина остановилась. Ох, как же солдат этого ждал! Снаружи доносились голоса и хлопанье дверей. А затем и багажная дверь резко распахнулась, впуская свет внутрь. Напрочь отвыкший от света Эрнст инстинктивно зажмурился и поднял руку к глазам.       — Ты гляди… — удивленно прошептал кто-кто, — у него пальцев пять!       — Выходи, — твёрдо произнес знакомый Коху голос. То была Ихардра.       Шарфюрер повиновался мгновенно, медленно покидая успевший стать ненавистным багажник. Тело ужасно ныло, а каждое движение сопровождалась неприятной тягучей болью. Заложенные за спину и скованные «налапниками» руки онемели окончательно. Человек ликовал, когда его многострадальные ноги наконец-то почувствовали твёрдую и стабильную поверхность. Он чуть было не начал довольно мурлыкать, когда появилась возможность довольно потянутся.       Глаза начинали понемногу привыкать к свету, и Эрнст смог осмотреться. Он находился в подземной парковке, куда и приехали все пять внедерожников. Парковка была действительно большой. Всюду стояли транспортные средства самого разного размера: от седанов до громоздких микроавтобусов. Все машины объединяло одно — нанесённый на дверь символ в виду круга, внутри которого красовалось несколько иероглифов. Прочитать их человек, в общем, не мог, но быстро смекнул:       — «Похоже на парковку полицейского участка»       — «Да», — донеслось из головы. Мужчина удивился тому, что начинает понемногу привыкать к своему «компаньону». Его внезапные ответы уже не казались такими пугающими и чужими. Раньше Эрнст «видел» его лишь мельком, как черную, словно нарисованную простым карандашом сферу. Теперь же, «смотреть» на своего гостя можно было сколько угодно. Будто бы он перестал прятаться где-то на задворках сознания.             Будто он начинал чувствовать себя как дома.       Солдат много думал о том, что будет, если компаньон начнет чувствовать себя слишком «как дома». Прежде его присутствие влияло только на восприятие некоторых событий, и то не сильно. Сейчас он уже начал в открытую разговаривать. А что дальше? Вот на этот вопрос человек дать ответа и не мог. От того и волновался. Волнения из-за своего существования компаньон ощущал прекрасно, и часто мягко проговаривал фразы по типу: «Я не угроза» или «Ты и дальше будешь собой». Верилось слабо.       Долго разглядывать пространство вокруг себя не пришлось — раздались щелчки арбалетов.       — Действуйте как оговорено.       Короткий и ёмкий приказ был дан ищейкам. Все сразу же начали приводить план в исполнение. Большая часть отряда удалилась вместе с комиссаром в сторону парадного входа в участок. Но две полицейские остались. Не произнося ни слова, одна из них кивнула в сторону небольшой и неприметной двери. И Эрнст пошёл. Два его конвоира держали своего узника между собой. Идущая сзади держала арбалет наготове, ожидая от арестанта сопротивления, или же вовсе попытку бегства. Идущая же спереди чувствовала себя настолько некомфортно и уязвимо, насколько это вообще возможно. В тот момент она уповала на две вещи — что пришельцу не захочется вгрызться ей в шею, и что если уж такое произойдет... то реакция её напарницы окажется достаточно быстрой.       Центральный полицейский участок, расположенный в столице, был строением монументальным. Что поделать? Любили на Элаате строить с размахом. Монументальность присутствовала не только в экстерьере, но и в интерьере. Высокое и широкое, устремляющееся вверх здание выходило главным входом на широкий бульвар. Возведенная из известняка прямоугольная постройка, с фронтальной стороны украшенная колоннами, заставляла, волей-неволей, обратить на себя внимание проходящих мимо. Чётко продуманное внутреннее пространство позволяло, невзирая на размеры, быстро перемещаться по участку.       К величайшему сожалению, Эрнсту в тот момент не довелось увидеть всего этого. Его вели небольшими служебными коридорами, не желая показать пришельца кому-либо. Это прекрасно понимал и сам Эрнст: его хотели держать в секрете столько, сколько получиться. С учётом того, что видело человека уже достаточно много зверей.       Лабиринт из коридоров, пронизывающий весь участок вдоль и поперёк был внушительных размеров. Идти пришлось довольно долго. Никто не проронил ни слова. Только шарканье коготков на лапах, да стук подбитых металлом подошв, отражаясь от стен, скрашивал тишину. Но всё было лучше, чем ехать в тёмном багажнике на металлическом полу в «налапниках». Даже учитывая, что шёл солдат под прицелом арбалета. Чудного оружия в деле он не видел, но знал: болт в спину — не сильно лучше, чем пуля.       — Пришли, — пробурчала идущая спереди шакалка.       Трое стояли в слабо освещённом коридоре, с двух сторон которого располагалось около десятка дверей. Не было ни звука. Только люминесцентные лампы на потолке тихо гудели. Эрнст как-то читал про новое чудо технологического прогресса — ртутную лампу. Но в живую такой никогда прежде не встречал.       Самка шакала повернула рычаг на одной из массивных дверей, и, приложив немало усилий, отворила её.       — «Целая бронедверь» — подумал мужчина.       — Иди внутрь.       Под сопровождением двух пар глаз и прицела одного арбалета Кох, подчинившись, шагнул к двери. Рассчитана она была на элаатцев из Первого Объединения, а не на человека, от того расстояние от головы Эрнста до косяка двери составляло всего несколько сантиметров.       Перед шарфюрером предстала камера, схожая с тюремной. Но только схожая. Чистые бетонные стены и пол, небольшая (а для человека — откровенно маленькая) кровать. Скромных размеров металлические раковина и унитаз. Окон не было. Опять не видать мужчине солнечного света. Как только Кох зашёл внутрь, громоздкую дверь с грохотом закрыли.       — «Я знал, на что подписываюсь.» — вздохнул Эрнст.       А окинув взглядом свою временную обитель, хмыкнув, сказал уже вслух:       — Вполне себе неплохо.       Камера, в которую поместили человека, была не совсем обычной камерой. Обычные следственные изоляторы находились несколькими этажами выше, нежели тот, в котором находился Эрнст. Обычные следственные изоляторы были куда просторнее, обладали полноценными окнами и даже базовыми предметами мебели. Кроме того, двери там были далеко не столь массивные, как бронедверь в камере Коха.       Специализированный изолятор находился под землей, и, что логично, никаких окон не имел. Зато имел собственную, полностью независимую систему вентиляции, снабжённую великим множеством самых разнообразных фильтров, и никак не соприкасающуюся с общей.       Эти камеры предназначались в первую очередь для содержания лиц, пострадавших от контактов с Серостью. Подпускать пострадавших к здоровым зверям было нельзя ни при каких обстоятельствах.       После Кровавой Недели число контактов с Серостью уменьшилось в разы, и стало практически равно нулю. Но бетонные стены камер хорошо помнят страдающих, лишающихся своего собственного "я", и постепенно сходящих с ума в агонии элаатцев. Многие болезни можно вылечить. Но последствия контакта в Серостью не вылечить никак — она губит не тело, не живую оболочку. Серость губит душу, искажает её до тех пор, пока не останется ни следа.       Естественно, что будучи внутри полностью отгороженной от внешнего мира камеры, Эрнст не видел, как те, кто сопровождал его, также были помещены в подобные камеры. И не только те двое, которые вели его по сети из коридоров, но и вообще весь поисковый отряд.       Все, кому было так или иначе известно о произошедшем инциденте, боялись чужеродности пришельцев. Никто не знал, что именно они могут переносить, и как на это отреагирует организм элаатца. И как на распространенные на Элаате болезни отреагирует организм прибывших, никто тоже понятия не имел.       Именно поэтому абсолютно вся группа, участвовавшая в аресте виновных в аварии, — как и сам виновный — была помещена на карантин для дальнейшего наблюдения. Особенно переживали за раненную полицейскую, Близнецы её знают сколько наверняка времени пробывшей с пришельцами в прямом контакте. А ещё оставался второй, якобы не раненый полицейский, который продолжал контактировать с ними.       Кроме того, была призрачная вероятность кое-чего. Кое-чего настолько пугающего, что одна только мысль, пришедшая в голову Ихардры, заставила её сжаться изнутри. **********************       До этого спокойно сидящая на заднем сидении внедорожника самка добермана взволнованно вздохнула, уставившись в одну точку. Факт того, что им удалось без пострадавших арестовать представителя абсолютно неизвестного вида более не радовал её. Никакая другая мысль не могла закрепиться в голове, после того, что она осознала.       — Как себя чувствуете? — слегка обеспокоенно спросила сидящая рядом ищейка. Светло-карие глаза доберманши мучительно медленно повернулись на спросившую.       — Мы не знаем, сколько они здесь. Верно? — после кивка она продолжила. — И мы не знаем, где они шлялись. Так? — и опять кивок. — Значит... есть небольшой шанс, что они контактировали с Серостью.       В машина повисла гробовая тишина. Несколько минут молчали все. Первой нашла в себе силы заговорить задавшая вопрос самка:        — Серость? Здесь, у нас под носами? Очень сомневаюсь, госпожа Вайсидир. Тут же куча народу ходит. И нормально всё, никто на очаг Серости не натыкался. Да и после Кровавой Недели очагов почти не осталось.       — Так далеко не заходит почти никто. Разве что тот бедняга… А о ситуации на пустырях мы знаем очень мало. Хотя я очень надеюсь, что ты права, и у меня просто паранойя. Но как бы там не было, поместить его, а заодно и себя самих, на карантин не помешает. Кроме Серости он может переносить ещё Ишу знает что. … **********************       Сев на небольшую кушетку, Эрнст впервые за несколько дней смог выдохнуть. Тогда, находясь в камере, от него, в кои-то веки, ничего не зависело. Он мог позволить себе отдохнуть. И, наконец, спокойно покурить. Организм начинал уже в открытую требовать порцию табака, которой не получал уже очень давно. Уже предвкушая вкус табака во рту, слегка першащее горло и клубы дыма в своей каморке, Кох привычным для себя жестом потянулся к всегда висящему сзади газбаку… и вспомнил, что оставил его Хельмуту. В ближайшее время сигарета не светит.       Подняв голову к потолку, он тихо и беззлобно, почти обреченно сказал:       — Блять.       Кому-то придется бросать курить.       Время тянулось очень уж долго. Каждая минута тянулась, по ощущениям, словно несколько часов. Наручные же часы, как быстро смекнул Эрнст, годятся только для определения прошедшего времени. А время суток определить было невозможно — окон то не было.       В «апартаментах» была небольшая раковина, так что проблем с водой не возникало. Была ли та вода пригодной для питья? Чёрт его знает. Эрнста это нисколько не волновало. Через двенадцать часов после «заселения» принесли еду, просунув её в небольшое поворотное окошко в двери: несколько шариков белого цвета, размером с персик, да брикет, немного меньший обычного кирпича. Мужчину, конечно, посещали мысли о том, что в еду могли подсыпать что-то… быть может, даже отраву! Но мысль это он быстро откинул — хотели бы убить, убили бы давно.       А вот понять наверняка, что именно он ест, шарфюрер так и не смог. Белые шары имели консистенцию марципана и практически не имели вкуса. Только едва уловимое солоноватое послевкусие. А с брикетом пришлось повозиться: он был твёрдым. Может быть, для челюстей псовых это проблемой и не было, а вот Эрнсту приходилось весьма непросто. Вкусовыми качествами брикет был не сильно лучше белых шариков — больше всего походил на старый хлеб. Но ничего более сытного мужчина никогда не ел. Да что там ел! Никогда не слышал о существовании! Небольшой кирпич, умещающийся в одной руке, был осилен взрослым, голодным, очень давно не евшим от пуза человеком всего на треть. Остаток Эрнст отложил.       После четырех суток Кох окончательно сбился со счёта времени, проведенного в камере. Попытки возобновить отчёт к успеху не привели. Эрнсту было очень одиноко. Он скучал буквально по всему, но особенно сильно ему не хватало своих товарищей, которых он, по сути своей, бросил на произвол судьбы. От тоски он периодически разговаривал с самим собой:       — Я бросил их… я бросил их всех. А что, если они умерли? Может их убили? Нет. Не умерли. Они же могут себя защитить? Ну да. Могут. С ними ничего не будет. Я вернусь. Вернусь! И заберу их всех оттуда. А дальше что? Надо думать…       Иногда за дверью раздавались голоса, и Кох сразу же льнул ухом к прочному металлу, стараясь уловить их. Но голоса всегда были слишком тихими, чтобы разобрать их.       Эрнст окончательно потерял счёт времени. Сколько он был заточен в этой камере? Неделю? Две? Месяц? Он не знал. И он уже совсем было отчаялся, когда услышал самый красивый, самый долгожданный звук всей своей жизни.       Скрежет заслона массивной двери.       Он так и не поднялся с кушетки, но глаз от бронедвери оторвать уже не мог. Наконец, она распахнулась, впуская внутрь свет из коридора. В камеру шагнула Ихардра. Зашла она одна, а её сопровождение осталось снаружи. То был хороший знак: она была готова стоять рядом со своим не связанным пленником без оружия, оставив охрану снаружи.       — Здравствуй, — начала самка. В её голосе не было ни насмешки, ни пренебрежения. Складывалось чувство, что она либо уважает того, кто перед ней… либо его боится. — Тебя держали на карантине. Для безопасности. Как твоей, так и нашей. Тебе повезло — Её Величество желает увидеть тебя. Она приказала закончить карантин раньше положенного. Ты всё понял? Хорошо. Следуй за нами.       Человека вновь повели по сети коридоров. На этот раз он уже не чувствовал на своей спине прицела арбалетной винтовки. Хотя комиссар и шла рядом с ним, её охрана была на стрёме. То была лишь иллюзия доверия, и это Эрнст осознавал прекрасно.       Они довольно долго петляли по множеству коридоров, пока не вышли к небольшой комнате, очень похожей на комнату для допросов. Сопровождающие самки остались снаружи, а комиссар с человеком вошли в небольшое помещение. Полностью пустая комната, если не считать металлического стола и нескольких стульев. Но вовсе не мебель привлекала тогда внимание.       Подперев собой одну из стен, большой тучей стояла здоровая самка тибетского мастифа. Она была даже выше Эрнста. С краю стола взволнованно сидела, скрестив верхние лапы, обыкновенная серая волчица. Посередине стола сидела ещё одна волчица, но иссиня-чёрная, сверлящая Эрнста двумя сапфирами своих глаз. Пускай на ней и был весьма непримечательный китель, было чётко понятно, кто здесь главный. Правее сидела старая, как мир, даже древняя лиса с повязкой на глазах.       — А вот и он, — начала лиса. Пусть и глаз у неё не было, Кох явно чувствовал, как она рассматривает его чем-то другим. Чем-то, с лихвой заменяющим ей органы зрения.       — Он? — спросила серая волчица, старающаяся найти место верхним лапам.       — Он, — медленно кивнула лиса. — Впрочем, ты и сама можешь спросить у него. Он нас понимает.       Серая волчица, которая от разрывающего её волнения уже начала отстукивать когтями нижней лапы по полу известный только ей ритм, только вопросительно посмотрела на пришельца.       — Понимаю, — сказал тот.       — Как я и докладывала, — проговорила Ихадра. — С ним можно вести диалог.       Все находящиеся в комнате не отрывали взглядов от пришельца. Кто-то рассматривал его с простым и неподдельным интересом, у кого-то во взгляде читалось ещё множество эмоций.       — В нём всё сходится? — первой прервала тишину Фаоильтиарна.       — Да, сходится. Я была права, — ответила праматерь. В её голосе веяло одновременно и гордостью, и страхом, и, как ни странно, надеждой. — Это действительно гвихир.