Глава 10
24 марта 2025 г., 15:13
— … И настанет час, когда те, кто убивал вас, кто выше себя ставил, будут вашей единственной надеждой. Настанет час, когда только Падшие, ранее вас истреблявшие, будут спасением вашим. В это тёмное время не обладающие душой фанатики уберегут вас от гибели…
— Фрагмент из Писания.
Огромный и тёмный зал храма Ордена был далеко не самым уютным местом. Окон не было даже в помине, а электрические источники света Орден не жаловал. Весь храм, от пола до потолка, был устлан немыслимым количеством свечей. Растаявший воск на многие сотни километров пергаментов с нанесёнными на них различными заповедями, догмами, молитвами и обращениями к Близнецам были всюду. Но молодая лисица, облачённая в церемониальную накидку, не обращала на это ни толики своего внимания. Она шла по огромному залу на подкашивающихся от волнения лапах, не поднимая глаз от пола. Она была далеко не одна, и это только усиливало волнение — с обеих сторон стояли члены Ордена низких рангов в слабо украшенных завитками молитвенных робах, а сзади, в качестве процессии, шло несколько зверей, находящихся в храмовой иерархии куда выше. Лиса шла по ковровой дорожке, берущей своё начало от входа в церемониальный зал, и заканчивающейся у алтаря. Чем ближе она подходила к алтарю, тем быстрее её сердце начинало биться, и тем сильнее подушечки лап начинали потеть в волнении. Вот он. Монолитный, идеально вытесанный каменный прямоугольник высотой в несколько метров, полностью исписанный разными фрагментами Писания. Окруженный великим множеством свечей, он возвышался над всеми присутствующими как в физическом, так и духовном смысле. Отполированная до блеска поверхность отражала скудный свет от свечей в разные стороны, хоть немного развеивая мрак вокруг себя. Монолит сам по себе не имел ни малейшей ценности, но, как религиозная реликвия, — абсолютно бесценен. Именно он послужил первым «пергаментом» с Заповедями Близнецов. Лисица была членом Ордена совсем недолго — всего пару циклов. Но, в отличие от остальных нововступивших, которые долго могли пребывать в самых нижних чинах Ордена, её заметила Праматерь. Это стало как даром и головокружительной возможностью, так и проклятием. В момент своего шествия к алтарю, она видела в этом только последнее. Праматерь Ордена Незрячих — высшая должность во всей иерархии. Праматери были крайне уважаемыми и влиятельными особами, часто выступающими, вдобавок к своим обязанностям внутри Ордена, ещё и советниками правителей. Причём во всех Объединениях! «Незрячие» не обращали ни малейшего внимания на такую вещь, как государства, — и уж тем более на федеральные округа и кочевые племена — на Элаате. Они были абсолютно независимой структурой, находящейся везде и всюду. В каждом из Объединений была своя Праматерь, контактирующая с другими Праматерями в состоянии загадочного и непонятного практически никому транса. Быть Праматерью означало быть избранной. И, по сути, мученицей. Быть Праматерью означало иметь огромную власть, и ещё большее влияние, а также нести просто титаническую ответственность. Да и кто на Элаате гонялся за властью? Почти никто. Быть Праматерью означало обладать даром абсолютного предвидения, и находиться в состоянии постоянного видения. Пожертвовав для этого своими собственными глазами. А если самка заняла столь значимый не только для всего Ордена, но и для всего Элаата пост, уйти она уже не сможет. Стать Праматерью сложно — очень сложно. Для этого необходимы как природный дар и предрасположенность, так и колоссальный труд. Но сложить свои обязанности и покинуть пост — невозможно. Только чувствуя близящуюся смерть, только слыша нашептывания Близнецов, о том, что недолго осталось существовать среди живых, только тогда Орден вместе с действующей Праматерью имеют право — и должны — искать последней замену. Узнав, что высший совет Ордена и Праматерь выбрали её, она пришла в настоящий ужас. Вне самого Ордена было полно**********************
— Да, сходится. Я была права. Это действительно гвихир. В небольшой комнатке, в которой для всех собравшихся место сильно не хватало, воцарилась полнейшая тишина. Сошедшие с уст старой лисицы слова разили не хуже острейшего из клинков. Стоящее существо действительно было гвихиром. Тяжело было найти элаатца, который не был бы знаком с этим словом. И ещё тяжелее было найти того, кто в полной мере понимал его значение. Большинство использовало слово «гвихир» как нарицательное — как обозначение чего-то ужасного, отвратительного и абсолютно неприемлемого в нормальном обществе. Особенно это касалось старшего поколения — был момент, когда «гвихир» был самым распространенным матерным словом. Но истинное его значение давным-давно кануло в Лету. Отчасти из-за того, что изначально значение этого слова действительно страшное, отчасти из-за того, что никто из всего современного Элаата никогда гвихиров и не видел. «Гвихир», в переводе со старого элаатского, значило «человек». Самые ужасные, алчные, жестокие существа, которые только известны зверям — существа, единственным верным способом прогресса которых является война. По преданиям, первые элаатцы — ничто иное, как спасённые Близнецами одного из человеческих миров звери, из того мира, где люди особенно активно осуществляли свой прогресс. Но время шло, появлялись свои проблемы, и постепенно становилось не до того, чтобы жить ненавистью к бывшей верхушке пищевой цепи. Да и ненависть как таковая была зверям не свойственна — мало кто из них был горазд по-настоящему ненавидеть. Но злоба, боязнь и презрение к своим бывшим «хозяевам» никуда не ушли. Абсолютно каждый был знаком с тем, что в своё время творили гвихиры, а само слово так и вовсе стало нарицательным. Вот только вселенский враг в лице тех самых гвихиров не был реальной угрозой — на Элаате их никогда не водилось. Оттого и значение этого слова потерялось во множестве звериных поколений. Только его нарицательная часть смогла удержаться на устах. Как именно выглядели гвихиры, никто наверняка не знал. Но то, что стояло перед зверьми под эпитет «жестокий убийца» подходило отлично — стоящий в расстёгнутом, повторяющем лесной узор грязном кителе, рукава которого были слегка забрызганы кровью. Довольно легко догадаться, что явно не его собственной. Не смотря на то, что он пытался умываться с помощью раковины в камере, от него продолжало нести мокрой грязью, кровью и несколькими другими запахами, которые никто из присутствующих никогда не слышал. Широкие штаны, переходящие в неясный элемент одежды, надетый на лапы. И то, и другое были обильно покрыты грязью. На поясе, обвивающем сухое и жилистое тело, висел шлем, с которым человек не разлучался. Морда же была на удивление чистой, и ярко контрастировала с остальным телом: плоская, лишённая подшёрстка, и обладающая только крайне скромным шерстяным покровом на самой верхней и самой нижней части головы. Та немногая шерсть, что была, была иссиня-чёрной — сопоставимой по цвету с Её Величеством. Из-под обозначенных шерстяным покровом бровей на элаатцев смотрели два карих глаза. Гвихир, насколько можно было судить по его выражению морды, смотрел без злобы, гнева или ещё чего-нибудь, ничего хорошего не сулящего. Впрочем, полной уверенности в этом никто не имел — из-за отсутствия хвоста, подвижных ушей и сохранение пришельцем полного спокойствия на своей морде, понять язык его тела было практически невозможно. Скорее всего, последний имел для гвихиров крайне малое значение. Если имел вообще. — Почему вы здесь? — последовал вопрос от Фаоильтиарны, после того, как все вдоволь насмотрелись друг на друга. Она использовала в своем обращении «вы», вместо более уместного тогда «ты». Почему именно? Потому что старалась подойти к самому непредсказуемому существу всего Элаата как можно мягче, или потому, что обращалась сразу к остальным членам его группы? Она и сама в тот момент достоверно не знала. — Я не знаю, — он ответил коротко, ясно и быстро. Но даже так умудрился перепутать все возможные для перепутывания звуки. — Как давно вы находитесь на Элаате? — спрашивала уже глава Гвардии. Эрнсту слово «Элаат» довелось услышать впервые. Но он быстро догадался, что звери так именуют свой Мир. При всех усилиях, подсчитать точное количество проведённого в чужом мире времени он не мог — следил он за ним далеко не всегда, а после ареста и вовсе бесповоротно сбился со счёта. — Тридцать пять часов до ареста. Не точно, — дал максимально приближенное к реальности число Кох. Местные числительные, особенно после родного немецкого, давались ему с особенным трудом. И дело тут было вовсе не в недостаточных стараниях «компаньона». Переучиться говорить с немецкого «пять и тридцать» на английские «тридцать пять» было ещё не так сложно. Но вот переучиться на элаатский, где, на первый взгляд, простое «тридцать пять» на самом деле звучало как «три умножить на десять плюс пять» было… Сложно. — Сколько вас? Эрнст лишь поднял вверх девять пальцев, чтобы не мучаться с совершенно другой системой исчисления. На несколько мгновений вопросы прекратились. Звери всё также не спускали взгляд с человека. Ему самому казалось, что они обдумывают сказанное им и стараются понять, что же делать с ещё восьмью людьми. На самом же деле, каждая из самок держала в голове один вопрос. Тот самый вопрос, ответ на который уже был получен сначала от поисковой группы, а затем и от Валлы. — Вы видели косулю? — Да, — Эрнст уже начал догадываться, куда клонят его «собеседники». — Что с ним стало? Повисла тишина. Столь сильная, что даже человеческий слух был способен уловить дыхание стоящей дальше всех самки мастифа. — Мы убили… Я убил. Мы съели. Кох чётко слышал, как стоящая сзади комиссар сделала два медленных шага в сторону, положив лапу на небольшой кортик, висящий на ремне. И уже не слышал, но видел, как всем телом напряглась глава Гвардии, явно видящая в существе угрозу. Сидящая с краю стола Астара, выпучив глаза, смотрела на гвихира как на умалишённого психопата-каннибала — хотя для неё им он и был. Правительница и Праматерь смогли сохранить спокойную морду. Но сколько же это им стоило! И пускай морды их оставались внешне спокойными и ничего не выражающими, внутри них бушевала целая буря. Было сложно представить, насколько сильно было презрение услышавших конечный ответ к человеку. — Зачем? — вопрос задала сама царица. Он не был риторическим — она действительно хотела знать ответ. Ни один элаатец не мог уложить подобное в голове, и она не исключение. А Эрнст стоял, не зная толком, что ответить. А какие были варианты? Самозащита? Откровенная ложь — никто не поверит, что тот косуля мог быть угрозой. Недостаток еды? Во-первых, ложь, во-вторых, ответь он так, выставил бы себя — да и всех остальных — в качестве животных, жрущих всё, что только попадёт под руку. Он, конечно, даже не подозревал, что допрашивающие его уже имеют нерушимую картину насчёт людей. — Я не хотел его убивать. Он резко развернулся, я среагировал, — он выбрал самый, по его мнению, успешный вариант из всех имеющихся. Естественно, оправдать себя у бойца не вышло. — Скольких ещё убьют твои подруги, которые остались там? — впервые за всё время заговорила серая волчица. — Они не убьют никого, — твёрдо ответил мужчина — в своих словах он был полностью уверен. — А есть они что будут? Зная, что голод вы, гвихиры, можете утолять… очень дикими, подходящими животным способами. — Пойдут за едой в ближайший город. — Вы были там? — Были, — ответил Кох. И, зная последующий вопрос, добавил. — Ночью. Никто не видел. ... Допрос, если его так можно назвать, был краток. По сути своей, это был больше своеобразный «первый контакт», нежели действительный допрос. По его окончании Эрнста вернули обратно в камеру, в ту же, где он пребывал ранее, на этот раз — чтобы спрятать гвихира ещё на какое-то время, хоть надобности в изоляции уже и не было. Об этом ему сказали лично, во время окончания краткого допроса. И сидеть в камере он будет до тех пор, покуда остальных членов его отряда не заберут из пустоши. А это обещали сделать скоро, буквально на следующий день. Сам же мужчина, невзирая на то, что в изоляторе он чуть было не сошёл с ума, ни секунды не протестовал против такого решения, чем зверей не слабо удивил. Позже, уже когда Эрнста поместили обратно, а пятеро добрались до дворца, появилось немного времени, дабы всё обдумать. Ровно через час был назначен Большой Совет, а это означало полноценный парламентский съезд. И этот час ощущался как короткая передышка. Все пятеро были эмоционально вымотаны. Казалось бы, короткий разговор истощил их не хуже, чем самая сложная рабочая неделя. А то, что им довелось во время этого разговора услышать, повергло их в натуральный шок, и не отпускало даже тогда. И ещё сложнее было от того, что перед гвихиром приходилось держать серьёзную мину, не позволяя себе проявлять никаких эмоций. Особенно тяжко пришлось Астаре — она была очень эмоциональной персоной. В какой-то момент она даже в конец потеряла над собой контроль. Но никто не смел её за это винить — очень мало кто был способен выслушать такое со спокойной мордой. Стоя в своём кабинете, царица и её советница говорили. Они были наедине, оттого надобности соблюдать официоз не было никакой. — Так значит… всё это было изложено в Писании? — Было, моя дорогая. Ты меня тогда одним ухом слушала, но понять я тебя могу — со стороны это, наверное, полным бредом казалось. — И что же ждёт нас дальше? Лиса лишь тяжко, по-старчески вздохнула. — Читать Писание очень… непростой и комплексный процесс. Это совсем не то, что читать обычную книгу. Раньше нам открывался десяток-другой событий разной важности, а теперь же всё, что касается близлежащих событий, либо спутанно насколько, что понять невозможно ничего, либо сокрыто. В последний раз такое было как раз перед Кровавой Неделей. Так что… я не знаю, что будет дальше, — признать собственную абсолютную беспомощность было для неё большим трудом. — Гарнизоны передовых форпостов сообщают о повышении активности в морях Серости, — кивнула волчица на лежащие на столе радиограммы с большим количеством текста, потирая уставшие глаза. — А что, если дальше будет вторая Кровавая Неделя? — Очень может быть. Только в этот раз мы будем готовы. — Брось, — отрезала царица, — ты не хуже меня знаешь, что подготовиться и такому невозможно. Тогда у нас толком не было никого, кто бы мог защитить нас — два с половиной полка Гвардии, да добровольцы из Второго. Сейчас Гвардейцев куда больше, да. Но ты ведь знаешь, что Серость делает с нами при контакте? Знаешь. И ты знаешь, что большая часть ветеранов той бойни скончались через пару дней после её окончания. К тому же, те донесения, что доходят от дальних форпостов… заставляют переживать. Активность куда больше, чем в прошлый раз. — Пусть так. Но на дальних крепостях ещё не забыли, какой стороной держать меч. Они смогут задержать их на какое-то время. — Задержать-то смогут. А что дальше? — Мы будем искать решение в то время, которое они нам выиграют. Волчица, до этого расхаживающая по кабинету туда-сюда, резко остановилась. Подняв на Праматерь взгляд сапфирно-голубых глаз, она осторожно произнесла: — А что, если мы не будем отправлять свои отряды на погибель, а вместо этого воспользуемся нашими «гостями»? — Фао, ты мыслишь прямо как правитель эпохи Объединения, — хмыкнула в ответ Праматерь. — Но идея неплоха. Только одно «но»: как мы замотивируем их на это? Они далеки от наших проблем.**********************
Зал Большого Совета был действительно большим. Он без всякого труда мог вместить в себя три сотни зверей. Чувство тесноты при этом не возникало даже в помине. Ряды широких столов и комфортных кресел изгибались полукругом вокруг центральной трибуны. За трибуной находилось несколько мест, лишённых столов кресел — они предназначались для ожидающих своей очереди на выступлениях. Сбор Совета проводился фиксированно — раз в две шестидневные элаатские недели — и, как правило, шибко долго не длился. Либо, если того требовала ситуация, собрание могли созвать вне установленного графика. В отличие от запланированных, внеплановые могли длиться сколь угодно долго — как-никак, собирались они по очень веским на то причинам. Зал был полностью заполнен. Гомоня, самки — и очень малое количество самцов — занимали свои места. Министры, чиновники высокого ранга, руководители различных ведомств, представители малых и крупных федеральных земель, населённых не-псовыми народностями в Первом Объединении, и много кто ещё. Несмотря на количество зверей, рассаживались все быстро — все прекрасно понимали, что причина созыва была серьёзной. На всё про всё ушло не более пары минут. И вот, полностью заполненный зал, находясь в полной тишине, ожидал начала Совета. Через главные двери в зал быстрым шагом вошла царица. Всё в том же неофициальном кителе, всё той же быстрой походкой. И ладно ещё плевать на официоз в условиях Малого Совета — там его никто не соблюдает. А на Большом… Выглядело это, как минимум, дерзко. Но никто даже не пикнул. Никто не нарушил гробовую тишину зала. — Сегодня мы впервые за несколько циклов собрали Большой Совет вне плана. Собрали по моему личному приказу, — обратилась Фаоильтиарна ко всему залу, зайдя на трибуну. — Долгое вступление мы откинем, так как то, из-за чего мы все здесь — архиважно. Как многие уже знают, офицеры нашей полиции расследовали причину, не побоюсь этого слова, страшной аварии во фрадхе два-семь. В течение того же дня, в результате поисковой операции, всецело организованной комиссаром Вайсидир, — в подкрепление своих слов волчица кивнула на Ихардру, — был найден пропавший гражданин Второго Объединения. Нашли его освежёванные останки, брошенные в пустошах Саады. Как выяснилось, случай аварии и по-животному жестокого убийства пропавшего самца тесно связаны. Послышалось тихое шептание из разных частей зала. О происшествии знали абсолютно все присутствующие — удерживать новость о происшествии такого масштаба получилось только пару дней. Ровно столько, сколько понадобилось для поимки одного из виновных и доставки его в столицу. Сколько же было шуму, когда новостной выпуск впервые обнародовал факт самой аварии, а заодно и опубликовал несколько фотографий оттуда! Несколько дней все только об этом и говорили. После публикации прошла неделя, и произошедшее всё равно не сходило со звериных уст. А о пропаже косули в Первом Объединении не знал практически никто. Только во Втором его числили как пропавшего без вести. Но согласовать поиски с властями Первого ещё не успели. — За оба происшествия несут полную ответственность гвихиры. Теперь слышалось уже не тихое шептание. Зал буквально разразился голосами из каждой своей части. Большинство негодовало. Как так? Случилось такое ужасное событие, а те, кто его расследовал, списывают всё на религиозное зло? Но стоило правительнице только поднять лапу вверх, как зал мигом стих. Словно никто и не говорил вовсе. — Ваше Величество, при всём уважении — гвихиров никогда не было, нет, и не будет на Элаате, — поднявшись со своего места, начала самка гиены средних лет, занимающая должность представительницы одной из федеральных земель. Говорить она старалась как можно мягче, но при этом не превращая свою речь в несвязное бормотание загнанного в угол самца. — Позвольте узнать, каким именно образом расследующие эти два случая пришли, во-первых, к тому, что они связаны, во-вторых, что в них замешаны гвихиры? То тут, то там прозвучало одобрительное мычание. Многие задавались подобным вопросом, и гиена говорила тогда за всех разом. — Поисковому отряду удалось найти их. В зале воцарилась тишина, сравнимая с той, что повисла после жеста царицы. Никто не говорил ни слова, не шептался. Да что там шептался! Казалось, услышав такой простой ответ на, вроде бы, непростой провокационный вопрос, каждый зверь начал дышать тише. Все триста пар глаз, не отрываясь, смотрели на Фаоильтиарну. Часть из них думала, что их начинает подводить слух; часть, что у их собственной правительницы начинает ехать крыша; а третья часть вообще ничего не думала, ожидая, когда волчица наконец продолжит. На какое-то время вся аудитория была полностью в её распоряжении: как хороший оратор Фаоильтиарна это прекрасно знала. Упускать подобную возможность было бы как минимум чудовищной ошибкой. — В ходе организованной комиссаром Вайсидир поисковой операции, — волчица, быстро выловив Ихардру взглядом, указала на неё лапой, — удалось задержать одного из гвихиров, который напрямую виновен в жестоком убийстве гражданина Второго Объединения. Задержан он был по своей собственной воле, и никакого сопротивления не оказывал. Комиссар, ваше слово. Доберманша поднялась. Несмотря на своё довольно высокое положение, располагающее к постоянным речам и публичным выступлениям, она их ненавидела. Тот уникальный случай полевой работы, когда лично комиссару пришлось возглавить ищеек, нравился ей куда больше. Она ловила на себе взгляды всего зала. И каждый из них выражал свою собственную эмоцию. Но всех объединяло одно — они хотели знать ответы на ту лавину вопросов, которую породили слова царицы. Ихардре было жутко некомфортно. Слова путались в голове, и очень неохотно складывались в полноценные предложения. Никак не иначе, как чудом, ей удалось пересилить себя, и она начала говорить: — Гвихир пробыл в специализированном карантинном изоляторе ровно неделю. Главным образом для того, чтобы проверить, не контактировал ли он с серостью. Ровно через неделю был проведён допрос, на котором выяснилось, что в пустошах Саады находится остальная группа в количестве восьми гвихиров. — Госпожа комиссар, как проходил допрос? Неужто она знала элаатский? — Во-первых, «он», а не «она» — мы имели дело с самцом. Во-вторых, да, элаатский он понимает. И пусть его уровень владения языком низок, с ним вполне можно поддерживать диалог. — Вы сказали, что в Сааде осталась остальная группа. Почему же мы должны верить его словам? А если уж он и говорит правду, то что делать с ними? Весь фрадх является слишком опасной для гражданского населения зоной, пока они там. — При задержании он был не один. Гвихира сопровождали ещё трое. А слова единственных свидетелей аварии, как и огромное количество уникальных следов, свидетельствуют о наличии у них некой машины, которую мы не видели. К тому же, на допросе присутствовала Праматерь Нефер’пхати, следящая за искренностью слов допрашиваемого. — Тем не менее, что делать и остальной частью их группы? Самка добермана с ужасом для себя начинала понимать, что ей нечего ответить — просто потому, что никто ещё не знал, что с ними делать. Но не могла же она это так и сказать? Конечно же нет. Страх публичных выступлений начал играть со своей владелицей злую шутку: она начинала паниковать. И хотя усилиями воли получалось держать купированные уши кверху, некупированный хвост предательски начинал опускаться. Слава Ишу, на помощь пришла Фаоильтиарна. — Остальные гвихиры будут забраны из Саады и доставлены во дворец, где и будут содержаться под охраной, пока они не понадобятся. Послышалось неуверенное гудение. Привезти тех, кто убил семерых в столицу, так ещё и расположить прямо у себя под носом? Впрочем, другого варианта никто не видел. Да и не было его. А оставлять убийц в покое там, где они находились в тот момент, — плохая идея. — Ваше слово, — сказала царица стоящей сзади, и молчаливо ожидающей своего слова громадной самке тибетского мастифа. — Благодарю, Ваше Величество, — набрав в лёгкие побольше воздуха, она начала. — Немногим более часа назад с передовых форпостов нашей Гвардии начали поступать тревожные доклады. На протяжении всей границы с Серостью наблюдается повышение активности последней. Особенно силён скачок во фрадхах четыре-три и четыре-четыре. Уровень активности там превышает таковой во время Кровавой Недели. Для усиления особо проблемных участков туда были направлены дополнительные силы. В связи с этими, далеко не самыми обнадеживающими новостями, я прошу увеличить объёмы производства оружия, средств индивидуальной защиты и амуниции, в частности летальной, до тех пор, пока вспышка активности не прекратится. Во время Кровавой Недели нас застали врасплох. Повторять свою роковую ошибку, и надеяться на чудо будет преступлением, как минимум, против нашего же народа. А как максимум — против всего Элаата. Все без исключения внимательно слушали слова главы Гвардии. И все без исключения приходили в ужас от того, что слышали. Кровавая Неделя была достаточно давно, дабы все прямые очевидцы тех событий, которые на тот момент были молодыми, теперь понемногу подбирались к старости. Но, в то же время, прошло слишком мало времени, чтобы воспоминания о тех событиях растворились в пучине времени. Кровавая Неделя. Эти два, на первый взгляд, не очень связанных меж собою слова, были прочно отпечатаны в голове каждого элаатца. Без исключения. И неважно, из какого Объединения, неважно какого вида или семейства. Каждый зверь, от мала до велика, чётко знал эти два слова. Никакой из миров не может стать полноценной утопией. Бесконечно приближаться к ней — пожалуйста. Но никакой мир не может полностью лишиться проблем, став тем самым своеобразным раем. Таковы правила Игры. И никто и ничто не может им перечить. Каждый без исключения мир должен иметь свой бич. В случае Элаата, таковым является Серость. Бесконечный поток изначальной материи, из которой и был соткан сам Элаат. Две материи, изначальная и изменённая, обычно никак не соприкасались. Причём изначальные «чернила» мира отступали, когда к нему подбирались сотканные из изменённой материи звери. Вплоть до Кровавой Недели. Порождённые изначальными чернилами сущности, ринулись прямо из океанов Серости на мирно стоящие города, опустошая и сжигая их самих, и жестоко убивая всех, кто там был. Гвардию на тот момент с натяжкой можно было назвать чем-то боеспособным — то была лишь стража знати. И пока те несколько полков, которые удалось собрать со всего Объединения, вместе с добровольцами из остальных Объединений держались из последних сил, отряд из тридцати гвардейцев, выйдя на территорию Серости, смог, не иначе как чудом, найти и уничтожить очаг — огромный, пульсирующий сгусток изначальной материи, порождающий новых и новых существ. Никто из отряда не вернулся назад. Но их подвиг окончил вторжение, остановив льющиеся реки крови. Их причислили к мученицам, а их жертву воспевали многие циклы. Несмотря на это, все забыли, что из тридцати, «мученицами» были только двадцать восемь. Двое были «мучениками» — в отряде шло двое самцов. Вторжение Cерости, как несложно догадаться, длилось ровно неделю. По самым скромным подсчётам, количество убитых напрямую её порождениями было немногим более двух тысяч. Основную массу всех погибших составляло гражданской население городов, которое не могло толком постоять за себя, даже если бы их кто-то предупредил о наступающей угрозе. Этим зверям ещё повезло — умерли они быстро, не мучаясь долгие дни перед своей кончиной. А вот количество тех, кто умер позже, уже после окончания прямого вторжения, от контакта с Серостью, уходило за десять тысяч. В основном это были те, кто пытался защитить свои дома, беря очень немногочисленное оружие в лапы, либо же Гвардейцы, участвовавшие в прямых боях. Радость победы в многочисленных схватках быстро улетучилась — малейший порез клинком, любая царапина, оставленная когтями… да что там! Даже обычное пятно изначальной материи, попавшей на шерсть при ударе сущностей мечом могла свести в могилу. Причем смерть в таком случае будет заветной мечтой, а несчастный зверь, которому не свезло оказаться раненым будет завидовать мученикам. — Как вы предлагаете подготовиться к возможному вторжению, если любой контакт с Серостью летален? — Раньше мы не знали этого. Теперь же, зная последствия контактов для нас и наших душ, мы можем минимизировать потери. Как минимум нам не понадобится привлекать гражданское ополчение из-за нехватки собственного личного состава. — Нельзя ли использовать гвихиров как вспомогательную силу? Прозвучавший из глубин зала вопрос свёл на нет все обсуждения. Чуть ли не каждый присутствующий на Совете устремил свой взгляд на говорящую. Говорившего, если точнее. Скромных размеров лис (даже по меркам своих собратьев), едва достигший среднего возраста вводил своим видом в заблуждение. Если не знать кто он такой, и чем занимался, никакого уважения он не вызывал: смазливая мордочка, посаженные на ней аккуратные очки и дружелюбный взгляд янтарных глаз. Красивый, спору нет. Так и хотелось спросить: «Солнышко, ты что вообще на Большом Совете забыл?». Вот только никто никогда не спрашивал. Лиса звали Олар Пий. Чтоб не знать, кто он на самом деле, нужно было быть ну совсем уж полной деревенщиной. За миловидным лисом скрывался абсолютно гениальный алхимик. Он специализировался на лечении и изучении душ, и был одержим двумя вещами: поиском лекарства от Серости, и, как ни странно, гвихирами. Будучи автором многих статей о природе душ элаатцев, (многие из которых были скандальными) он был ярым сторонником идеи того, что душа подлежит изучению ровно также, как и физическое тело. Надо ли говорить, что в Ордене его терпеть не могли? Свою одержимость гвихирами он держал подальше от профессиональной алхимической деятельности, в своё немногочисленное свободное время штудируя книгу с Заповедями — по сути, единственное место, где можно было прочитать хоть что-то о них. Но невзирая на неоднозначность собственной личности, уже к двадцати пяти циклам Олар был крайне уважаемым профессором ведущего Аахелайского алхимического университета, а к двадцати девяти циклам, после одной из выпущенных исследовательских статей, ставшей особо популярной, получил место в Большом Совете по личному приказу Её Величества. Это собрание было для него вторым — первое он провёл неделей ранее. Невзирая на это, никакого волнения он не чувствовал. Даже наоборот, услышав, о ком идёт речь, он резко оживился и преисполнился бодрости. Про недельный недосып он забыл мгновенно. Зал молчал, ожидая, когда он продолжит. От такого уважения у него на душе стало теплее. — Согласно имеющейся в Заповедях информации, — а сомневаться в её достоверности, думаю, не станет никто — социальные навыки гвихиров находятся на примитивном уровне. В сравнении с нашими, конечно. Но одна из немногих вещей, в которых они превосходят нас на несколько голов — ведение боя и войны в целом. Исходя из вышесказанного, было бы логично использовать их в качестве усиления нашей Гвардии. Это может помочь в уменьшении наших собственных потерь, и увеличении эффективности. — Благодарю за мудрую мысль, профессор. Нам тоже приходила в головы эта идея. Но у нас есть проблема в её реализации — никаких рычагов управления на гвихиров у нас нет. И пока не предвидится, чтобы они появились. … ********************** Небольшая камера не давила своими стенами и темнотой, как это было раньше. Не хотелось уже впиться ногтями в голый бетон, выцарапывая себе путь наружу. Не хотелось даже говорить с самим собой из-за вселенской тоски и одиночества. Сидя на небольшой кушетке, спать на которой было крайне неудобно, и скрестив руки в замок, Эрнст уставился в пол. Своеобразный «допрос», если его вообще так можно называть, был весьма краток. С ним самим обходились на удивление мягко, можно даже сказать, вежливо, хотя мужчина отчётливо читал в звериных глазах весьма широкий букет эмоций. Радости и блаженного трепета среди них не нашлось. Как только вопросы закончились, его поместили обратно в камеру. Пообещав при этом, что как только они пойдут за оставшимися в пустоши солдатами, Эрнста возьмут с собой в качестве переговорщика. — «Хорошо, что я додумался сказать, что никто их языка там не знает. А то оставили бы тут надолго», — рассуждал боец. Он вообще много думал, пока сидел в камере. В голову приходило всё: от детства и юности до службы и самого её конца. Он вспоминал отца, после того, как его чадо пришло и заявило, что оно бросает учёбу и идёт служить Отечеству. Как Пауль Кох, никогда спокойствием не славившийся, на удивление молодого Эрнста, мягко отреагировал на решение своего сына. — Хочешь идти? Иди, сын. Это твоя жизнь, и решения ты должен принимать только самостоятельно. А мы, как твои родители, тебя поддержим. Кох-младший был тогда вне себя от счастья. Его даже пробило на слезу. Но правильно ли он поступал тогда, что не стал получать образование и продолжать семейное дело? Конечно, да. Об этом шарфюрер тоже думал. Ещё до своей кончины. Ещё до начала войны. Он был по-настоящему счастлив на службе. И пусть она и сопровождалась многими моментами, вспоминать которые не хотелось, он действительно нашёл своё счастье. Но сидя в одиночной камере, поглаживая рукой непривычную недельную щетину, он чувствовал себя опустошённо. У него больше не было никакой цели. Не было приказов, которые нужно выполнять. Он просто… существовал. Именно поэтому чувство собственной бесполезности и ненадобности его съедало. К нему ещё добавлялось ощущение того, что он, ровно также, как весь его отряд здесь лишние, но от него Эрнст смог успешно абстрагироваться, чётко поняв, откуда это ощущение исходит. Вернее сказать, от кого. Скрип открывающейся тяжелой двери, быстро выдернул человека из мира грёз. — Пошли. Будешь приносить пользу обществу, — усмехнувшись, сказала одна из его бывших конвоиров. На выходе из камеры стояло две одинаковые самки ротвейлера. Настолько одинаковые, что Эрнст сначала подумал, будто у него в глазах двоится. Как их отличают друг от друга в тот момент так и осталось загадкой. Арбалеты мирно болтались на ремнях, лапы были скрещены за спиной. Из ножен на поясах мирно показывались короткие «однолапные» мечи. Раньше их не было. По их виду было понятно, что они не ожидают сопротивления со стороны узника. И никакой опасности в нём не видят, раз уж допустили такую халатность при его сопровождении. Когда человека вели по тем же коридорам, что и в первый раз, впереди него никто не шёл. Две самки, положив лапы на громоздкие арбалеты (скорее всего, ради приличия) следовали сзади. Они изредка перекидывались парой-тройкой фраз, разобрать которые у Коха не выходило. Мужчина, естественно, не помнил, как попасть через цепь коридоров до служебной парковки, от того полностью полагался на своих конвоирш, время о времени указывающих ему нужную сторону. Пришли быстро, намного быстрее, чем довелось идти в сторону камеры. На служебной стоянке уже поджидал готовые к отправлению ищейки. Те же морды, что привезли Эрнста в столицу. Разве что комиссара не было, но и не мудрено — дел у неё было хоть отбавляй. Надо было отдать должное: во второй раз, никто многострадального Эрнста в багажник не сажал. Ехать довелось с теми же одинаковыми самками, что вели его из камеры, плюс водитель машины. Да, все ехали на стороже — было видно, что все сидящие в слоне чувствовали себя предельно некомфортно. Впрочем, Эрнста это мало волновало — всё было лучше, чем мять свой зад об металлический пол багажника. От бокового окна человек не отлипал — виды были просто поражающие. Больше всего удивлял размах всего, что он видит. Широчайшие улицы, громадные каменные дома. Такого Эрнсту никогда не доводилось видеть. И даже Берлин, который в детстве казался ему самым большим и размашистым городом всего мира, мерк рядом Аахелаем. И при всём при этом, мужчине не приходилось чувствовать себя маленькой и никчёмной пылинкой на фоне толп людей (или зверей) на фоне громады города колоссальных размеров. Небольшая колонна из трёх внедорожников и одного грузовика, тянущего большую платформу для перевозки крупной сельскохозяйственной техники, ползла по Сааде. В машине, в которой ехал Эрнст, никто не проронил ни слова за все девять часов пути. Лишь на подъезде к предположительному месту нахождения отряда, одна из самок, вспомнив, что стало с одной из полицейских машин, спросила: — Они же не станут взрывать нас? — Не должны, — ответил человек. Полной уверенности в его словах не было. И если его голос так и излучал полное спокойствие, то всех остальных в машине подобный ответ заставил волноваться только сильнее. ********************** — Знаешь, когда он сказал, что вернётся, я ему поверил. Но теперь… прошла неделя. Может, с ним что-то случилось? — Он вернётся. Обязательно, — задумчиво ответил сидящий у костра Хельмут. Верил ли он сам в свои слова? Не совсем. Он и сам начинал в них сомневаться. Но хоть во что-то верить хотелось. Запасы еды, украденные из близлежащего города, медленно, но верно подходили к концу. Их осталось не больше, чем на один день. И это с учётом того, что все и так затянули пояса как можно сильнее. Моральная составляющая группы была ниже некуда: многие думали, что сдавшегося в плен Эрнста либо судили и посадили, либо же просто-напросто казнили. И теперь они сидели, ожидая, когда же ещё один поисковый отряд придёт к ним, намереваясь забрать уже всех. Многие (почти все) не понимали, почему Эрнст решил так мягко, и, казалось бы, безответственно подойти к зверям. Ни с того ни с сего доверял им. Настолько, что когда те пришли с трясущимися поджилками забирать его, он… просто сдался. Никто не знал, почему командир отделения был так уверен в своих действиях. И никто не понимал, что и зачем он вообще творил. Остальные не выделялись своей уверенностью в намерениях чужого народа. Все действия Эрнста они считали чередой ошибок. Повторять ошибки своего товарища они не хотели: когда за ними придут в следующий раз, они твёрдо решили никуда не идти. — Вернётся он. Как же! Вы, ребят, конечно, без обид и всё такое, но у вашего командира крышняк конкретно протекает. Вы со стороны-то за ним смотрели? Бесконечно зависал на одном месте, как будто сам с собой говорил, вечно зашуганный какой-то был. Больше, чем мы все. И я его не виню! Он смерть свою пережил. Нам тоже очень непросто жить с таким. — Он сказал, что вернётся. Слишком уверенно сказал. Мартин говорил за всех троих рассевшихся у костра панцергренадёров. Все трое до последнего хотели верить в слова того, кто никогда прежде их не подводил. — Я тоже хочу верить в то, что он придёт. Хочу, да вот только не получается. Меня там не было, и судить я могу только по вашим словам, но даже этого хватает, чтобы примерно понять, чего он хотел: как я понял, Эрнст захотел взять всю ответственность на себя. Ну а поскольку натворили мы многое… Не думаю, что он жив. И я не обесцениваю поступок нашего товарища, но, учитывая что идти нам некуда, я не понимаю, куда нам деть время, которое он нам выиграл, — вмешался в разговор Рудольф. Заткнул руки в карманы брюк, и слегка опустив голову вниз, он говорил вяло и устало. Он был измотан морально. Как и все остальные. — Но он говорил с ними! На их языке! — воскликнул Мартин. — Либо вам показалось, — под пристально недовольным взглядом трёх пар глаз он быстро продолжил, — либо наш друг что-то скрывает. Они уже не в первый раз говорили об этом. И не второй. И даже не третий. Никто уже не считал, сколько подобных разговоров было заведено — иногда казалось, что это и вовсе была единственная тема для разговора. Каждый раз разговор заходил в тупик. И каждый раз обе стороны всё больше отчаивались. А что же происходило с Юомом, который всё это время находился рядом с восемью постепенно отчаивающимися солдатами? С ним, как ни странно, всё было в полном порядке. Люди не доверяли зверям, и так же уверены в их дружелюбности как Эрнст не были. А после случая с арестом ещё и недолюбливали. Но слабый и хрупкий койот, дышащий им в животы, не воспринимался как угроза. За ним никто не следил, он был не связан и волен свободно передвигаться по месту остановки группы. За всё время он даже не предпринял ни одной попытки побега! Разговаривать с ним, по правде говоря, не получалось. Зато с помощью простых и проверенных жестов получилось сообщать ему базовую информацию, и получать её в ответ. Благо, что язык жестов у представителей двух народов был схож. За проведенную вместе неделю, все узнали друг о друге много нового. Так, к примеру, Мартин терпеть не мог табачный дым, и когда кто-то начинал курить (а курили немало), он вместе с койотом морщились и отходили в сторону. Понявший это Йонас не упускал возможности курить прямо возле них двоих, выпуская клубы дыма прямо на них. Усугубляло ситуацию то, что курил он самокрутки толщиной с палец. Танк, как оказалось, имел собственное имя, и был полноценным членом коллектива танкового экипажа. Его, а точнее её, звали Паола. Написанное белой краской имя красовалось на башне машины. В ответ на вопрос, откуда взялось это имя и в честь кого названа машина никто толком не смог ответить. И, как было видно, не собирался изначально. На предложение Бруно бросить, а лучше — взорвать Паолу и уйти подальше от известного ищейкам места, солдата чуть было не пустили на ремни. Танкисты ещё долго на него обиду держали. Редко покидающий свой пост радиста Штефан детально записывал каждое уведенное им событие. Как он сам выражался, для будущих мемуаров. Что-что, но писать радист действительно умел — текст был живым и интересным, словно в приключенческом рассказе. Юом же никогда, как бы зябко, мокро и холодно не было не приближался к огню, всё отходя от него как можно дальше. Каждый из группы уже отчаялся. Заходя на новое дежурство, все в глубине души надеялись заметить на горизонте приближающихся зверей — ожидание чего-то неизбежного затягивалось, и понемногу начало казаться им вечностью. Как вдруг, в один момент, дежурящий на одном из холмов Винсент воскликнул: — Они приближаются! ********************** — Что значит «не должны»? — глядя на Эрнста как на умалишенного переспросила сидящая рядом с ним ротвейлерша. — То и значит. Они не должны нас убить. Но я в этом не уверен. На всякий случай, не поднимайте на них оружие первыми, это может плохо закончиться. — Да помогут нам Близнецы, — отвернувшись пробубнила она. Автомобили встали неподалеку от места, где был ранее задержан Кох. Одиннадцать полицейских, ранее забравших Эрнста, привезли его обратно. Мужчина прекрасно понимал, что самая сложная часть их пути ещё впереди, и что придется каким-то образом объясниться перед своими людьми и уговорить их поехать с ним. Он не готовил никаких речей, и все его надежды сводились к благоразумию солдат. К тому, что они не откроют огонь прежде чем он сможет открыть рот. И хотел было шарфюрер сказать, мол, оставьте оружие здесь, оно вам не понадобится… но ни в том, что его послушают, ни в том, что оно действительно не понадобится, он не был уверен. — Не направляйте на них оружие, — сказал Эрнст, обернувшись к стоящим сзади него самкам, — если они захотят нас убить, оно не поможет. Одиннадцать пар глаз смотрели на него со странной смесью эмоций. Уже в который раз. Они, хоть убей, не понимали, как он может оставаться настолько спокойным, говоря об угрозе смерти двенадцати живых существ, включая его самого. Они не могли, не хотели и не собирались понимать его желание и надежды воззвать к пониманию своих собратьев. Но, несмотря на недоверие, человека всё же послушали. И правильно сделали — кто знает, что произошло бы, если они первыми подняли оружие. Явно ничего хорошего. А Кох только горько усмехнулся: его перестали понимать как свои, так и чужие. До места, где мужчину забрали, оставалось совсем немного. Он шёл первым, своей походкой и поведением стараясь выразить максимальное спокойствие. Те, кто шли позади, выражали что угодно, кроме спокойствия: широко раскрытые глаза, бегающие взглядом по окружающей местности, стоящие торчком уши (у кого они вообще могли стоять), старающиеся уловить малейшие шорохи, и напряжённые словно пружины тела. Арбалеты были перекинуты за спины и болтались на ремнях, хотя даже миролюбивые звери в тот момент, каясь, признавали, что они с радостью почувствовали бы подушечками верхних лап холод полимерного цевья. Идущий во главе всего шествия Эрнст не на шутку волновался. В какой-то момент он с удивлением для себя понял, что больше всего он волнуется не за свою шкуру. И не за шкуры своих людей: а что им, собственно, сделается? За шаркающих лапами по земле одиннадцать душ? Да, отчасти. Но это не главный объект беспокойства. Больше всего человека волновало, что из-за обычной глупости с какой-либо из сторон случится непоправимое, и та хрупкая, но уже установленная связь между представителями двух цивилизаций, будет навсегда и бесповоротно стёрта. Он как никто другой знал, как легко нечаянно оказавшийся на спусковом крючке палец мог дрогнуть. В какой-то момент воцарилась полная тишина. Шарканье лап о сухую траву стихло, ничего, кроме легкого ветерка, слышно не было. Обернувшись, Эрнст увидел странную картину: все без исключения звери стояли как вкопанные, навострив уши. И все как один устремили взгляд через человека куда-то вперёд. Ничего непонимающее лицо мужчины так и выражало немой вопрос «Что происходит?». — Ты что, ничего не слышишь? — тихо спросила у него одна из самок, слегка нахмурившись. — Вообще ничего, — честно признался тот. Как бы сильно человеческий слух не напрягался, разобрать толком ничего не получалось. — Это то, о чём мы думаем? — последовавший откуда-то сзади вопрос был едва ли громче шепота. Кто именно спрашивал, боец не видел — он повернулся туда же, куда и все остальные. Спросившая его даже не интересовала. Слабый, в сравнении с остальными, человеческий слух всё также ничего не сообщал. Приходилось догадываться по контексту. И то, что приходило на ум, было не самой радостной вестью. — Я всё ещё ничего… — не успел было Кох закончить фразу, как уши уловили едва слышимый рёв, прорезающийся сквозь лёгкие завывания ветра. Сердце начало колотиться как бешеное, а сам Эрнст взмолился, чтобы всё обошлось без жертв. — Да, это то, о чём вы думаете. Царящее безмолвие, казалось, стало ещё тише. Напряжение и волнение выросли настолько, что они стали практически осязаемыми. Рёв всё нарастал и приближался. Если сначала его можно было едва разобрать на фоне гуляющего по холмам ветра, то теперь же ветер блекнул на фоне громогласного рёва. Эрнст не знал, что ему делать. Он сам не понимал, как удерживает себя от паники. Человек стоял как вкопанный, прекрасно понимая, что от того, что произойдёт в ближайшую минуту зависит всё. И он никак не мог на это повлиять. Он едва ли мог пошевелиться, и с остальными дела обстояли не лучше: они тоже не знали, что делать и как себя вести. Только в их случае волнение усугублялось тем, что они толком не понимали, что именно сейчас встретят. — «Только бы вы меня заметили…» — взмолился Эрнст. Не важно кому именно — он был готов молиться даже Близнецам, о которых звери постоянно говорят. Лишь бы это помогло. Огромный стальной монстр был настолько близок, что даже человеческий слух мог, помимо рёва, различать лязг катков и скрежет гусениц. — «Совсем близко…» Проскочившая мысль только добавила масла в огонь. Точка невозврата была слишком близка: вот-вот покажется машина. Неистово ревя, из-за поворота вылетел танк. Эрнст окончательно забыл, как дышать. И не он один. Только показавшись, несущаяся на предельной для себя скорости машина, вдарив по тормозам, врезалась замершими на месте гусеницами в грунт, без труда разрывая и поднимая его. Спустя несколько мгновений, ранее летящий танк стоял на месте, спокойно рокоча мотором. Словами не описать, насколько громадный камень свалился с грохотом с души Коха. Его заметили.
