Суть человеческая

— Когда лапы выкручены, непроизвольно рассматриваешь даже самые безумные идеи.

— Приписывается царице Первого Объединения Фаоильтиарне Тирсин'саэльпхат

      Ничего не имело значения. Эрнст не чувствовал своего тела, не ощущал себя в нём. Словно кто-то взял его душу, и вытащил из смертной оболочки. Но это было неважно. Ничего, абсолютно ничего не волновало мужчину в тот момент. Впервые за последние несколько недель шарфюрер был расслаблен. Он был в состоянии полного умиротворения и блаженства, похожем на то, когда после нескольких дней непрерывного марша удаётся лечь на что-то удобное, и с чувством выполненного долга заснуть.       Кох открыл «глаза», и в них тут же попал яркий свет. Неестественно яркий. Но его это не беспокоило, а свет не бил по глазам, как это должно было быть. Солдат наклонил голову и с удивлением обнаружил, что он полностью нагой. Тело, которое, после всего пережитого, должно было быть грязным и изрядно пропотевшим, было идеально чистым. Как будто Эрнст несколько часов подряд провёл в горячей ванной. Он попробовал дотронуться до себя рукой, надеясь, что чувствительность возвратится к нему.       Но ничего. И ему было глубоко всё равно. Словно так и должно быть.       Человек стоял в каком-то светлом и непонятном ему месте, ожидая чего-то… или кого-то. Он и сам не знал. А вокруг только полнейшая тишина.       — Здравствуй, предок.       Голос звучал отовсюду одновременно, непривычно троясь, и, казалось, эхом отбиваясь от стенок головы Коха. Он инстинктивно начал оглядываться по сторонам, пытаясь найти источник странного голоса. И нашёл.       Прямо позади него появилось — словно из ниоткуда — существо. Назвать это как-то иначе было невозможно. Существо парило в нескольких метрах над «землёй», и приходилось изрядно задирать голову, чтобы рассмотреть его. А смотреть было на что.       Стройное, вытянутое тело длиной в метра два — с очень большой, непропорциональной головой. Огромный мозг, что после миллионов лет развития окончательно избавился от черепной коробки, был обтянут бледной кожей и вытянулся над его большой головой, словно два крыла. Ушных раковин, как и носа, не было вовсе — только голая кожа. Глаза с горизонтальными зрачками напоминали два больших блюдца, пристально следящих за Эрнстом.       Ног не было даже в помине — взамен них красовалась единая сросшаяся конечность, что немного разветвлялась ближе к низу. Кох мог сопоставить эту «культю» с хвостом обычного речного рака — других аналогий он просто не смог найти. Но вот рук, как и полагается, было две, хоть, в отличие от нормальных человеческих, были они четырёхсуставными. По-видимому, его лучевые и предплечные кости срослись вместе, образовав дополнительный сустав.       Тонкие, словно спички, длинные и крайне хрупкие на вид, они тянулись прямо из хлипких, едва выделяющихся плеч. Такие же тонкие и длинные пальцы, которые, казалось, можно было сломать просто подув на них, были аккуратно сложены друг с другом в «домик» на теле создания. Если бы Эрнсту просто показали силуэт этой твари, то он бы с лёгкостью принял его за обитателя морских глубин или за доисторическое чудище.       Небольшой рот изогнулся в нечто отдалённо похожее на улыбку. И пусть Близнец рассчитывал на её приветственный вид, для Эрнста выглядело это… жутко.       По существу было сразу видно, что физическая деятельность осталась для него в минувших временах.       Только спустя несколько мучительно-длинных минут до Эрнста дошло, что существо, не отрывая от него взгляд не моргающих вовсе глаз-блюдец, ждало его ответа. Затянувшееся уже неприлично долго молчание, казалось, вовсе не напрягало его. У человека было слишком много вопросов, которые он хотел задать. И выбрать какой-то один было крайне сложно.       — Предок? — это было первое, что смог выдавить из себя мужчина. От волнения и напряжения на полуслове голос, едва подрагивая, сбился, перейдя в то ли хрип, то ли шепот.       — Предок.       Существо абсолютно спокойным тоном, без намёка на раздражение повторило за Эрнстом, подтверждая его слова.       — Когда-то, многие миллионы лет назад, мы были похожи на тебя.       — Вы? Вас много? И что с вами произошло?       На целый град вопросов существо отреагировало спокойно — оно было полностью готово к тому, что примитивный сородич будет спрашивать что попало. Но его вопросы казались Близнецу… нелогичными. Вместо того, чтобы узнать о мироздании, и о том, где он вообще находится, человек спрашивал о самом существе. Впрочем, какая разница? Они никуда не спешат.       — Мы. Много ли нас? Смотря, что для тебя значит слово «много». Нас, не много, но и не мало, целый вид. Разрозненный, поредевший после войн и постоянно грызущийся друг с другом вид. С нами ничего не случилось. Мы развивались, эволюционировали и прогрессировали.       Когда волнение минуло — а минуло оно довольно быстро — осталось только визуальное отвращение к существу. От одной только мысли о том, что такие же обычные люди, как и он сам, в конечном итоге выглядят… так, Эрнсту стало противно.       — Ты мне так же противен, как и я тебе. Слишком примитивный, заточенный под физический труд кусок мяса с маленьким мозгом. Так что было бы разумно откинуть наши эмоции, и перейти к разговору. А он важен.       — Ты что… можешь читать мои мысли? — аккуратно спросил Кох. Ему в тот момент было настолько неудобно, насколько это вообще возможно — он чувствовал себя действительно нагим. Но если телесная нагота его нисколько не смущала, нагота собственных мыслей сводила с ума.       — Нет, — моментально твёрдо отрезало существо. В разносящемся эхом глубоком голосе появилась едва ли уловимая, практически неосязаемая нотка раздражения, — Я анализирую твой язык тела. Это намного проще, чем ты думаешь.       — Кто ты такой? У тебя есть имя? — стараясь перевести разговор в другое русло спросил мужчина.       — Я тот, благодаря кому этот мир появился и существует. Существует и функционирует как надо. Тот, благодаря кому млекопитающие с колыбели человечества, что давно вымерли, живут дальше, строя практически идеальное общество. У меня нету имени в привычной тебе форме — мне оно ни к чему. Меня называют Близнецами, так же меня можешь называть и ты. В каком местоимении ты будешь ко мне обращаться не играет абсолютно никакой роли. Он, она, они, да хоть оно. Мне не важно.       Эрнсту стало несколько неудобно от того, что он собирается сказать. Это предложение звучало глупо даже в его голове, что уж говорить про существо напротив?       — Близнецы? Но ты же один, — мысленно Кох уже был готов к возмущениям чудища.       Но он сильно удивился, когда оно отреагировало вполне спокойно:       — Верно, я один. И причины тут две. Первая и, по совместительству, основная: представители моего вида потеряли навыки социализации и коммуникации меж собою. После последней войны мы остались единственным разумным видом во всей Вселенной. И мы нашли себе нового противника — самих себя. Отныне мы стараемся не пересекаться, и жить в своих мирах, правя ими. Если бы я встретился со своим сородичем, ничего хорошего из этой встречи не последовало бы.       И вторая: для зверей куда проще представить три менее разносторонних божества, чем одно всеобъемлющее. Их абстрактное мышление работает иначе, чем твоё. Им было бы легче иметь по одному божеству на каждое известное им явление, чем видеть своего Бога во всём, что их окружает.       — Почему ты так легко мне это рассказываешь? Не думаю, что то, что я только что узнал, известно зверям.       — Неизвестно, — огромная голова, впервые на весь диалог, сдвинулась с места в небольшом кивке. — Но ты никому не расскажешь. Просто физически не сможешь. А это, знаешь ли, очень непросто — знать что-то сакральное, но не иметь возможности поделится этим с остальными.       До солдата быстро дошло, почему Близнец так уверен в его молчании — сидящее в его голове нечто не позволяло разглашать то, что знать другим не стоит.       — Что ты посадил в мою голову?       — Это Метка. С помощью неё я могу помечать, выделять и знать о намерениях тех, кто мне нужен.       — И много таких Меток ты раздавал?       — За всю историю этого мира — девять. Ты десятый. Можешь считать это редкостью и честью. Тебе ведь важны эти понятия? — вопрос был полностью риторическим и заданным куда-то в пустоту.       — Её можно убрать?       Мужчина никак не мог ожидать, что таким, казалось бы, простым вопросом он может вызвать у существа удивление. Ну, по крайней мере, Эрнсту показалось, что он увидел на непропорциональном лице ноту удивления.       — При помощи метки ты практически освоил неизвестный тебе язык всего за несколько недель. Язык, который не имеет никаких фонетических и морфологических аналогов и твоём мире. Метка позволяет тебе не терять самообладание и возможность логического осмысления в самых критических ситуациях. Зачем её убирать? Это не логично и не имеет никакого смысла.       — Мне не важно, насколько она полезна. Она влияет на мои мысли, иногда говорит со мной в моей же голове. Твоя Метка, — мужчина выделил последнее слово настолько пренебрежительно, насколько мог, — контролирует меня. И мне это очень не нравится.       — Она не контролирует тебя.       Близнец отрезал крайне резко. В его голосе раздражение сквозило в каждом слове.       — Метка не имеет власти ни над тобой, ни над твоими действиями. Она советует, не более того. Для этого она и нужна. Все свои решения ты и дальше принимаешь сам, просто с подачи советчика. Со временем, когда ты привыкнешь, ты будешь чётко различать свои мысли, и мысли, предложенные Меткой…       — Так её можно убрать?       — Нет, её нельзя убрать. Никто и ничто на это не способны, даже я. Она будет с тобой до твоих последних вздохов, и умрет вместе с тобой, ибо она часть твоего собственного сознания. Ты не мог не почувствовать момент, когда она соединилась с тобой. И сея связь неразрывна, — медленно, но при этом верно и уверенно нарастающий гнев существа теперь можно было не только услышать в голосе, но и увидеть: тонкие пальцы Близнеца, что до перебивания его Эрнстом были неподвижно сложены на бледном туловище, сжались.       Кох быстро уловил меняющееся настроение существа, и от этого ему стало, мягко говоря, не по себе. Былая уверенность улетучилась, а продолжать смотреть в огромные глаза становилось всё сложнее и сложнее.       — Где я? И как мы здесь вообще оказались? — стараясь сменить тему разговора спросил человек, с трудом найдя в себе силы посмотреть в горизонтальные зрачки и разведя в сторону руками.       — Наконец-то мы подобрались к ключевой части нашего разговора, — голос существа вновь стал спокойным и располагающим к себе, а потерянное лишь на какие-то доли секунды самообладание было мгновенно возвращено. — Сейчас ты там же, где и находился до того, как встретился со мной. Ты и дальше находишься возле монолита. Скорее всего, лежишь где-то подле него в коматозном сне. Всё, что ты видишь вокруг, — словно в подтверждение своих слов Близнец слегка развел ладони с длинными пальцами в стороны, — есть твоё собственное сознание. Фактически, ты видишь сон.        А в более глобальном смысле, мы в моём карманом мире, именуемом Элаат. Он, как и все, кто его населяют, были созданы мной. Всё элаатское общество живет и развивается под моим присмотром и с моими коррективами. Предвидя твой вопрос, отвечаю: этот мир полностью реален, ровно как и то, что тут происходит. Пусть он и искусственен. Но от вселенной этот мир отрешен и не может как-либо с нею взаимодействовать. Попасть сюда извне — ровно так же, как и покинуть его — возможно только в случае прямого вмешательства со стороны меня или моих сородичей, что является грубым нарушением правил Игры.       — Игрой ты называешь... взаимоотношения с такими же, как и ты? — в голове мужчины всплыла мысль, которую он тут же решил проверить.       — Верно, — в голосе Близнеца послышались нотки одобрения. — Если "взаимоотношениями" можно назвать вечные козни и желания ударить в спину ближнего своего, то да. Чтобы не искоренить остатки нашей цивилизации мы обложили себя сводом правил, при нарушении которых нарушившего могут ждать раковые последствия. Но иногда правила всё-таки нарушают. Как, к примеру, сейчас. Бесконечные коварные и многоуровневые планы, нацеленные подставить, а в последующем и вовсе устранить кого-то руками другого, совсем не причастного к делу, нашли себе место в произошедшем... инциденте. Могу заверить тебя, что я не имею ни малейшего отношения к вашему переносу в свой мир.       — Значит, ты можешь вернуть нас всех домой?       — Разумеется, могу. Вот только повторный перенос группы из девяти человек может поставить моего недоброжелателя в ещё более выгодное положение. Поэтому просто так я делать этого не буду. От вас потребуется услуга.       Голова мужчины начинала понемногу закипать — слишком уж много информации сыпалось на него в один момент.       Он с огромной неохотой для себя признавал, что его руки полностью выкручены, и что на самом деле перед ним лишь иллюзия какой-либо свободы, а Близнец уже наверняка знает, что его дальний предок согласится на что-угодно.       — А что будет, если мы откажемся? — осторожно спросил Эрнст, словно прощупывая ногой тонкий лёд. Не нужно было быть сверхразвитым существом, чтобы понять, что права на ошибку или отказ в этой «сделке» не существует даже в помине.       — Я ничего не буду с вами делать — ведь это ваше право, отвергнуть моё предложение. Чего не могу сказать об элаатцах, сородичей которых вы убили. Их законы мягки, особенно по твоим меркам. Но массовое убийство, похищение, грабёж… вас будут судить куда строже. Улавливаешь?       Дважды повторять не пришлось — мужчина быстро понял, что всю группу, в лучшем случае, посадят. Надолго. А в худшем… Не хотелось даже думать.       — И что же мы должны сделать? — подавленный вопрос, казалось, позабавил Близнеца, и в очередной раз утвердил его превосходство.       — Звери всё расскажут сами. Вашей задачей как раз и будет успешно выполнить поставленную ими миссию. Если у тебя возникнут вопросы, обращайся к Метке. Скоро мы встретимся ещё раз, будь готов к этому.       Так ты согласен на мои условия?       Эрнст стоял, тупо смотря на Близнеца взглядом, из которого так и разила безвыходность. Он знал, что решение уже принято, и этот вопрос — чистейшей воды формальность. Он знал, что одним единственным словом поставит на кон девять человеческих жизней. И он понятия не имел, как объясниться перед остальным отрядом.       — Согласен.       Слова прозвучали твёрдо и уверенно, в полным противовес внутреннему состоянию Эрнста. А Близнецу большего слышать и не надо было — мгновенно Кох вновь провалился в небытие, и вместе с окружением пропало и блаженство, к которому он так быстро успел привыкнуть.

**********************

      Йонас улыбался искренне, почти по-детски. А как тут вообще не улыбнутся? Теплый летний вечер, ненавязчивые лучи солнца, проникающие через лобовое стекло небольшой легковушки, щебетание птиц за окном… но всё это было не столь важно, как находящаяся рядом семья. Красавица жена, которую он встретил много лет назад и быстро — даже слишком быстро — подрастающий сын, сидящий на заднем сидении.       Йонас был обычным автомобильным механиком, хорошо знавшим своё дело и отдающимся ему целиком и полностью. В людях он разбирался не шибко то хорошо, зато машины понимал лучше, чем себя самого. И пусть его семья не купалась в роскоши и богатстве, но на жизнь хватало с лихвой. Война слабо касалась их жизни — всего несколько раз им приходилось слышать разрывы вражеских бомб по время ударов бомбардировщиков, да и те старались сбросить бомбы по заводу, расположенному в добром десятке километров от квартиры семейства.       Казалось бы, что ещё надо для жизни? Идиллия, разве нет?       Но у судьбы, как и всегда, были другие планы. Йонас видел много людей из своего окружения, бьющих себя кулаками в грудь, и кричащих о своей готовности пойти добровольцами на фронт. Кто-то из них просто пустословил с пивной кружкой в руках, а кто-то действительно бросал всё и всех, мчась на войну.       — «Ну и придурки», — смеялся про себя в те моменты механик.       Ровно до того момента, пока он сам не попал под призыв. Его, как человека, умеющего обращаться с транспортом, собирались распределить по специальности — на роль механика-водителя. Его тогда успокаивало одно — ему не придётся ловить пули грудью с винтовкой на перевес, а удастся спрятаться за броней.       Срок службы по призыву составлял полтора года. Так мало, и так много одновременно. Письма, которыми он регулярно обменивался со своей семьей были его единственной отрадой. Йонас не пылал идеологическими побуждениями, просто выполняя приказы, делая всё, что было в его силах, дабы вернуться домой целым и невредимым. Ровно так, как и обещал жене и сыну.       И вот, когда до долгожданного истечения срока службы оставалось немногим более месяца, поток писем из дома резко прекратился. Даже посылаемые им письма домой оставались без ответа. Именно в тот момент Йонас действительно начал бояться, а в голову приходило всё больше плачевных мыслей. Он как мог откидывал их в сторону, стараясь дальше выполнять свой долг, но получалось с каждым днём всё хуже и хуже.       А спустя мучительно долгие три недели молчания, из дома наконец пришёл такой желанный и долгожданный ответ. Разворачивая письмо, попутно радуясь тому, что долгое молчание было лишь очередным провалом почтовой службы, его сердце на какой-то момент встало.       Вместо аккуратного почерка жены, рядом с которым всегда втискивались небрежные слова, написанные юным сыном, были лишь сухие и безжизненные печатные буквы. То было не письмо из дома, а известия о гибели в ходе очередного авианалёта. Всего несколько строк, не объясняющих ровным счётом ничего, отбили у Йонаса всякое желание жить дальше. Он даже не смог дочитать похоронное письмо до конца, не смог читать никому не нужных сухих сожалений, написаных по одному и тому же шаблону.       Ровно с этого момента относительно размеренная жизнь пошла под откос. Отслуживший своё мехвод больше не знал, зачем и почему живёт. Возвращаться ему было уже некуда — сил хватило ровно на то, чтобы мимолётно взглянуть на руины, что когда были для него домом. Последующие несколько недель были тёмным пятном в памяти мужчины. Пятном, о котором вспоминать не хотелось, да и едва бы он смог при всём желании. Имея всё, чего только можно было желать, он в одночасье остался ни с чем. От того Йонас, что никогда не пылал любовью к алкоголю, неимоверно крепко пристрастился к бутылке, пропивая последние сбережения.       От окончательного падения в алкогольную яму спасло то, от чего спасения он никак не мог ожидать: в войсках шутцштаффеля объявили о добровольном наборе уже отслуживших ветеранов.       И вот, служба, к которой он всегда относился как к каторге, стала для него единственной возможность не спиться окончательно. Уже находясь в тренировочном центре, проходя повторную подготовку к нему вернулось восприятие происходящего. В отличие от вермахта, к тренировкам добавилась постоянная и нещадная идеологическая промывка мозгов. Если раньше мужчину — в буквальном смысле этого слова — воротило от, как он сам выражался, «всего этого партийного вопля», после потери всего, что у него только было, ему уже было глубоко всё равно, что слушать, и во что верить.       Удобный и светлый салон его легковушки заменило жесткое и тесное место мехвода в тяжёлом танке. А вместе с ним, на место жизнерадостного и счастливого мужчины пришел на смену грубый, чёрствый и безжизненный сухарь. Вечно грязные руки, которые уже невозможно отмыть от масла, перепачканный комбинезон, мешки под глазами, не заметить которые не сможет даже слепой, да пустые, ничего не выражающие глаза, «огонёк» в которых окончательно потух. Вот во что превратился Йонас за полтора года.       Лучи солнца, что прежде освещали его и его семью, уже не могли пробиться сквозь небольшой визор, через которых Йонасу почти всё время приходилось смотреть на окружающий мир. Но ему и не хотелось на него смотреть. Часто засиживаясь на своём тёмном и неприветливом «рабочем месте», он целиком и полностью жил прошлым, поглаживая небольшой руль, представляя времена, когда смысл жизни ещё не покинул его.       Он даже не вздрогнул, когда крышка люка радиста распахнулась, впуская внутрь немного солнечного света. Лишь лениво повернул голову на садящегося на свой новый пост молодого танкиста. Слишком молодого.       — Здравствуй! Я Штефан, меня радистом к вам… — бодро начал новенький.       — Чё ты здесь забыл, малой? Из школы сбежал?       Молодой радист опешил от такого начала разговора. Ему всегда твердили, что в войсках все являются товарищами на равных правах, а тут…       — Меня назначили в ваш экипаж, теперь мы будем служить вместе, — всё ещё удивлённо ответил он.       Водитель лишь смотрел на него с презрением, неуважением и толикой гнева. Как на ребёнка, который пришел туда, где детям точно не место.       — Дожили, блять, — раздраженно бросил он себе под нос, резким движением распахнув люк, вылезая наружу.       Всё, чего он хотел в тот момент — найти Рудольфа. И долго искать не пришлось, командир танка стоял в десятке метров поодаль своей машины, о чём-то совещаясь с другими командирами машин. Хотя Йонасу и следовало бы подождать конца их разговора, а уже потом лезть с вопросами, ждать он был не намерен.       — Руди, с каких пор у нас школьные экскурсии в танке? — широким шагом подскочив в своему командиру с лету начал мехвод.       — Не сейчас, я занят.       — Нет, сейчас, — уже настойчивее продолжил танкист. — Чё этот ребёнок забыл в моём танке? У нас есть радист, зачем нам он?       — Успокойся. Прислали кого прислали, я ничего не могу с этим поделать.       — Как не можешь-то? Руди, это просто ребёнок, его не должно здесь быть! Ты командир танка, так скажи им прислать нового!       — Вот именно! Я командир этого танка. И как командир этого танка, я запросил нового радиста, потому что прежний, в любом случае, будет комиссован. А без радиста обойтись невозможно, — раздраженно ответил Рудольф. Товарищество товариществом, но вольность своего подчинённого начинала выводить его из себя.       — Но с Дитмаром же всё в порядке, он скоро вернется!       — Не вернется Дитмар. Он инвалид. После такого ранения на фронт не возвращаются.       Йонас лишь глубоко вдохнул. Он изначально понимал, что разговор будет не из лёгких.       — Он совсем юн, Рудольф. Взгляни на него! Куда ему воевать? У нас в вермахте его бы на пушечный выстрел к технике не подпустили!       — Ты не в вермахте. Здесь всё работает по-другому. Я тоже не в восторге от этого парниши, но ничего, вообще ничего не могу с этим сделать! Он доброволец из гитлерюгенда, и не в моих силах вернуть его назад.       — Руди…       — Хватит. Нечего эту тему мусолить. Мы тут бессильны и ничего не изменим. Возвращайся на пост.       — Он всех нас в могилу сведёт, помяни моё слово.              

**********************

      Со временем Йонас всё же привык к новому сослуживцу. Да, тот был разговорчивым, сильно — иногда даже слишком — эмоциональным юношей, голова которого была подчистую промыта. Юнец содержал в себе как раз те особенности и свойства характера, которые раздражали ворчливого танкиста. Но тот привык. К удивлению для всего остального экипажа, да что там, к удивлению даже самого себя. Он смог свыкнуться с абсолютно полной противоположностью себе. И где-то в глубине его души, где-то насколько далеко, куда так просто не заглянешь, лежал ответ: Йонас увидел в юном радисте себя самого. Такого же жизнерадостного, такого же непринуждённого. Того, у кого был смысл жить дальше.       Мехвод куда легче перенёс свою... пропажу из родного мира — для него, в общем-то, ничего и не изменилось. Его собственный маленький мир в лице танка никуда не делся, оттого для самого Йонаса всё осталось на кругах своих: крути баранку и нажимай педали так, как это скажет Рудольф.       — Хорош курить в танке. Мы же договаривались! Тут и так дышать нечем!       — Не ной, Штефан. Открой окошко, если воздуха не хватает.       — Очень остроумно! Тебе то ладно, ты пень старый, а я из-за тебя гублю свое молодое, арийское здоровье!       — Ну началось, — горько вздохнув с сигаретой в зубах, прошептал Йонас.       — А знаешь, не буду я тебе ничего объяснять, ты всё равно не слушаешь.       — О нет, — театрально расстроившись, начал мехвод, — мне не придется в очередной раз слушать партийные вопли, за что мне это?       — Ты козёл, Йонас. Старый козёл, вот ты кто, — абсолютно беззлобно, но обреченно сказал радист. Он уже давно успел понять, что пререкаться и спорить со своим «соседом» полностью бесполезно. Ещё можно было попытаться договориться, что Штефан и сделал, чувствуя себя выигравшим жизнь человеком. Но и это, как оказалось, было бесполезно. Оставалось только открыть люк, да терпеть причуды мужчины. Благо, их было не так уж и много.       Танк на лафете наконец подвезли к дворцу. Столица была огромной, и ехавшие с небольшой скоростью на лафете танкисты хорошо это поняли. Под неисчислимое множество поворотов, разгонов и торможений счёт времени изменялся быстро и бесповоротно: считанные минуты превращались во множество часов, а сами же часы тянулись просто невыносимо долго. Но мучительно долгая поездка всё же закончилась, вымотав экипаж не хуже переездов своим ходом.       Лафет с танком подвезли прямо под центральный въезд на территорию дворца. Он был представлен массивной каменной аркой, на которой красовались искусно выгравированные значимые события в истории Первого Объединения, вместе с короткими и ёмкими подписями к ним. Сама арка, несмотря на свою массивность, была предназначена для проезда под ней легковых автомобилей в обе стороны. А поскольку танк собирались доставить именно к дворцу, проехать внутрь ему полагалось своим ходом — на лафете он не влез бы ни по ширине, ни по высоте.       Прилегающие к правительственному дворцу улицы были широкими. Особенно та, по которой и провезли стального гиганта под пристальным взглядом сотен зевак. И если на момент остановки небольшого конвоя пришедших посмотреть за происходящим было относительно немного, то всего через несколько минут образовалась приличных размеров толпа, продолжающая расти в геометрической прогрессии.       Самая разношёрстная толпа, которую только можно себе представить, где собрались представители едва ли не всех проживающих в Первом Объединении видов самой разной весовой категории заняла практически всю площадь перед дворцом. Взгляды толпы, ровно как и её эмоции, сильно разнились. Кто-то стоял, испытывая давно забытый, самый что ни на есть настоящий первобытный страх. Кто-то же, наоборот, страха не проявлял, с интересом щенка разглядывая стального гиганта. Хватало с лихвой и тех, кто смотрел со злобой и брезгливостью на нечто, что уже успело унести столько жизней.       Но всё как один, без исключения, инстинктивно прижили уши к голове, когда тихое перешептывание на площади разорвал чудовищный рёв.       Машина, ритмично рокоча двигателем, поползла назад по лафету, вынуждая того скрипеть ещё более жалостно, чем во время погрузки. Шустро съехав по уже, скорее всего, пришедшему в негодность лафету, танк замер. Из командирского люка вылез Рудольф, быстро спустившись вниз. Ему было некомфортно. Слишком некомфортно. И это ещё очень мягко сказано. Он кинул мимолетный взгляд через плечо, встретившись с огромным столпотворением зверей. Большая часть из этой толпы были псовыми, хотя то тут, то там, мелькали представители и других семейств. И все как один смотрели прямо на него.       Рудольф всегда боялся толпы. Почему? Он не мог ответить внятно. Просто потому, что никакой веской причины для этого не было. И тем не менее — чем больше глаз было приковано к командиру танка, тем быстрее уверенность в себе его покидала. В кажущемся таким далеким прошлом, когда его, и ещё несколько человек публично награждали перед всей ротой, Даммер потел от волнения, будто на улице в тот день стояла июльская жара, а не типичный для февраля мороз. Но тогда людей было всего ничего — в танковой роте личного состава не так то и много. Да и почти всех он знал лично. А стоя перед сотнями зверей, которые открыто, ничего и никого не стесняясь изучали его, Рудольф встал в ступор.       — «Не смотри на них. Их тут нет. Сфокусируйся на танке», — лихорадочно тараторил про себя шарфюрер, прилагая все доступные усилия воли, дабы не залезть обратно в начавший казаться уютной и неприступной крепостью танк.       С огромным трудом он, сделав спокойнейшую мину, обошёл танк и направился к арке. Всё в тот момент доставляло дискомфорт: походка казалась какой-то не такой; форма резко сделалась неудобной и жмущей; а руки стали только мешать, вызывая лишь вопрос «Куда бы их деть?».       Арка казалось для него в тот момент чем-то вроде спасательного круга. Барьером, ограничивающим пространство, прожигаемое взглядами толпы, и безопасный оазис внутри территории колоссального дворца.       Рудольфу было самому стыдно. Подумать только! Взрослый мужчина, командир, не много не мало, целого танка! Скоро ему стукнет тридцать, а главный страх жизни всё также при нём, неизменно преследуя своего носителя сквозь года.       — Поворачивай, нам Рудольф машет, — сказал Йонасу Штефан, как только тот увидел машущего командира внутри арки через свой триплекс.       Мехвод не счел нужным отвечать. Только ставшим уже рутинным движением повернул руль вправо, немного надавив на педаль газа, играя сцеплением. Танк, что до этого тихо, даже в какой-то мере мирно рокотал, недовольно зарычал, словно спящий зверь, сон которого кто-то посмел прервать. Гудящий мотор и скрежет гусениц о практически идеально уложенную брусчатку создавали по истине страшный аккомпанемент. И если человеческий слух, от природы не выделяющийся шибкой остротой, мог без труда его переносить, то для слуха подавляющего большинства зверей… это был сущий кошмар. Многие морщились, старались прижимать уши, придавливая их при этом к голове для пущего эффекта и отворачивались. Старикам было куда легче — их уже утратившие былую чуткость уши страдали куда меньше.       Танк выровнялся, на мгновенье стихнув. А когда стоящий поодаль Рудольф поднял руки над собой, ладонями качая в свою сторону, он вновь начал повышать обороты. Йонас, что удивительно для танковых водителей, ездил крайне бережно. Настолько бережно, что его сослуживцы, гонявшие свои машины «и в хвост, и в гриву», шутили, что, мол, ему генеральским шофером быть надо, а не тяжелый танк водить.       Громадная Паола медленно, в каком-то роде элегантно сдвинулась, повинуясь сидящему внутри человеку.       Поочередно сжимая ладони, тем самым показывая мехводу, какую именно гусеницу надо останавливать, Рудольф вёл свою машину внутрь. Танк всё также медленно и аккуратно заполз в арку. Одного только вида стоящих возле въезда полицейских с лихвой хватало, дабы никто из всё ещё продолжающей разрастаться толпы не попытался пройти внутрь.       Блюстители закона закрыли глухие металлические двери сразу же, как машина прошла через них. Дальше экипажу, как и троим солдатам из отделения Эрнста, предстояло бездействовать подле дворца, пока сам Кох не вернется. По крайней мере, так он им сказал.       Вообще сам Эрнст, как и то, что он делал, вызывало, как минимум, удивление и подозрение. И пусть три его сослуживца были готовы и дальше полностью доверять своему командиру, который пользовался у них абсолютным, едва ли способным колебаться доверием. Даже невзирая на то, что этот самый командир ни с того, ни с сего начал говорить на языке, о котором раньше и не слышал. Невзирая на то, что он покинул их на несколько недель как арестант, а вернулся уже ведя отряд ищеек за собой. Он думал совсем не так, как думали другие солдаты, и делал то, чего они бы никогда в жизни не сделали бы.       И, быть может, трое панцергренадёров, которые прекрасно знали Эрнста (или думали, что знают), были готовы слепо идти за шарфюрером, танкисты придерживались другого мнения.       — Какого хрена мы вообще творим… — прикрыв лицо руками, обессилено сказал куда-то в воздух Йонас, как только мотор Паолы стих.       — Эрнст странный мужик. Очень странный. Но где-то он прав. Ну, как минимум, благодаря ему, нас ещё не порвали на части за наделанное, — с легкой отдышкой ответил Рудольф, только забравшись в машину.       — Не достали бы они нас никогда, если бы мы сами не сдались! А доверять этому придурку нельзя — мы не знаем, что он выкинуть может.       — Йонас прав, герр Даммер. Герр Кох слишком… не такой какой-то. Взять хотя бы то, что он зверей прекрасно понимает! — поддержал мехвода Штефан, развернувшись на сидении и заглядывая в остальное боевое отделение.       — Ха! Во-во, Руди, учись — даже наш промытый ариец здраво мыслить может. А вот ты не очень.       — Осядь, приятель. Если бы не панцергренадёрский командир, нас бы дальше по холмам гоняли, — свесившись со своего кресла и заглядывая Йонасу в глаза встрял Винсент.       — «Трое на двоих», — подумал мехвод. И хотя Фридрих так и продолжал молча сидеть на своём небольшом выдвижном сидении, он всегда будет на рудольфовой стороне. Что бы тот не предпринял.       Не было никакого смысла продолжать сгущать краски. Пока что.       В ожидании Эрнста время тянулось неимоверно долго. Прямо следуя звериным указаниям, любезно переведённым Кохом, вся группа осталась во внутреннем дворе дворца. Все держались кучкой, сильно не разбредаясь. Не потому, что так через уста панцергренадёра им велели элаатцы — солдатам была предоставлена ограниченная свобода передвижения на дворцовой территории. Вместе они держались стараясь хоть как-то почувствовать безопастность и уверенность.       Танкисты, все как один, уделяли внимание Паоле, изображая бурную и крайне важную деятельность, на самом деле сводившуюся к протиранию визоров и перекладыванию снарядов с места на место. Со стороны действительно можно было легко поверить в этот «спектакль», особенно если наблюдавший вообще никогда прежде не сталкивался с танком.       Троице эрнстовых подчинённых занятость изображать было не на чём, поэтому они просто склонялись подле Паолы в поисках пятого угла.       Может, только прибывшим гвихирам и дали (пусть и весьма ограниченную) свободу перемещения и не заковывали в наручники как убийц, — хотя, по мнению многих, стоило бы — сделав им тем самым большое одолжение. Может, их не стали разоружать. И опять же, по мнению ещё большего количества зверей, в особенности стражей самого дворца, стоило бы.       Но никто и близко не собирался оставлять их самих. Верить пришельцам никто не торопился. Оттого и отношение к ним было весьма… специфическим. Как к кому-то абсолютно неуравновешенному, давно выжившему из ума. Кому-то, чьи мысли давно уже напоминают криво скомканный клубок мыслей. Начальница дворцовой охраны лично настояла на таком отношении. Невзирая ни на раболепный и не очень членораздельный лепет со стороны святош Ордена, не затыкающихся ни на минуту о том, что, мол, гвихиры это чуть ли не полубоги, и относится к ним следует соответствующе. Да что там! Даже убеждения самой Правительницы о возможности говорить с этими выродками на равных не воспринимались суровой служительницей Гвардии. Она была простым зверем из простой семьи: ни десятков титулов, при прочтении которых и заснуть не грех; ни длиннющей фамилии с приставками, подтверждающими её важность. Зато было кое-что ещё. Кое-что такое, чем едва бы могла похвастаться какая-нибудь аристократка, занимающая высокий пост в Гвардии. Кое-что неимоверно редкое, чуждое и неправильное для Элаата.       Ветеранство.       Кровавая Неделя — довольно давнее событие. И пускай живых ветеранов, встретившись с Серостью морда к морде было предостаточно, мало кто решал продолжить карьерный рост. Да, исключения есть, но в массе своей пережившие те события выбирали спокойно проживать свою жизнь, во всю вкушая просто неприлично большую пенсию, выплачиваемую Объединением, подкрепленную постоянными выплатами со стороны независимых фондов по всему Элаату.       Но ставшая по прошествию времени начальницей охраны дворца Кхает Феми была не из таких. Надо ли говорить, что она была, мягко говоря, ценным кадром? Настолько ценным, что к ней прислушивались практически всегда. Если госпожа Феми говорит, что надо только так, и никак иначе, значит так и сделают. Даже когда, казалось бы, коррективы в планы не требуются.       Её мировоззрение было весьма нетипичным для элаатки. «Если есть проблема, её надо немедленно устранять с корнями, и всё тут». В этом гораздо более мягко настроенные коллеги её, мягко говоря, не понимали. Даже для других самок она была грозной, неотесанной скалой, к которой лучше не приближаться без веской на то причины. Самцы так и вовсе не желали подходить к ней ближе арбалетного выстрела.       Своим, по звериным меркам, одиозным подходом к миру она, сама того толком не понимая, сильно походила на гвихиров, к которым она любовью не пылала.       — Как думаешь, они правда будут тут… просто спокойно стоять? Ну, как и должны по договору?       Стоящая на одном из многих балконов дворца Гвардеец ёжилась от холода. Подшёрсток, выполняющий согревающую функцию, с появлением одежды и отопления домов начал пропадать от ненадобности. Может, в те далёкие, оставшиеся только в летописях времена, когда звери только начинали объединяться, шерстяного покрова было бы с головой достаточно, дабы стоять на улице в холодную и промозглую осеннюю погоду в чём мать родила, но вот современному зверю без одежды будет туго. Не так конечно, как человеку, шерсти лишённого полностью, но всё же.       А у переминающейся с лапы на лапу гиены проблема была ещё и персональная — так уж сложилось, что подшёрстка как явления у неё не было с рождения. И вот, приперев арбалетную винтовку к стене, она «пританцовывала», растирая подушечки верхних лап меж собой. Даже надетый под гвардейский китель тёплый свитер и флисовые обмотки верхних и нижних лап не помогали от нескольких часов стояния во влажном холоде при постоянных порывах ветра.       — Не знаю, — неуверенно начала её коллега, с толикой жалости взглянув на мучения подруги, искренне благодаря судьбу за нормальный подшёрсток. — Хотелось бы верить. Очень.       — А если всё же выкинут… как думаешь, мы сможем их приструнить?       В ответ лишь глубоких вздох.       — Может и сможем. Но даже не хочу думать, сколько пострадает при этом, — в голосе всё-также сквозило неуверенностью. Стараясь хоть немного отогнать накатывающий страх, она уже намного бодрее добавила: — Так что не каркай! Некоторые вон вообще во дворе стоят, прям рядом с ними. И ничего! Держатся.       Несколько самок резко, без всякого на то предупреждения подскочили к воротам арки, через которую совсем недавно прошёл танк. Медленно и со скрипом массивные ворота поддались, мельком открывая взор на площадь, толпа на которой практически полностью рассосалась. В образовавшийся небольшой проём, не дожидаясь, пока ворота будут открыты полностью, въехал полицейский внедорожник. Самый непримечательный из всех.       Но несмотря на свою невзрачность, он мигом приковал к себе внимания всех находящихся во дворе. Как людей, так и зверей.       Те, кто ехал в машине, оставались в ней даже после остановки, ожидая закрытия ворот. Уже тогда можно было понять, что приехал кто-то очень непростой. И только когда ворота скрыли внутреннее убранство дворца, двери машины постепенно распахнулись. Из задней двери шустро вылез… гвихир, мигом отобрав все лавры внимания у машины.       — Пресвятая Ишу, чё вообще происходит? — проронила замерзающая гиена, на миг даже забыв о холоде.       — Гляди, они удивлены не меньше нашего, — ответила коллега, ткнув когтем на кучку людей, не менее удивлённо их самих рассматривающих своего сородича так, словно видят его впервые, переговариваясь при этом на своем лае.       Танкисты, словно сурикаты, повысовывались из люков танка, пристально смотря на Эрнста. Эрнстовы же подчинённые стояли как столбы, не сводя глаз со своего командира ни на секунду.       И только Йонас, так и не удосужившийся покинуть «рабочее место» и курящий на нём уже четвертую самокрутку подряд, вяло бросил:       — И мы всё ещё будем верить ему? Этот чертяга у них как свой уже.       А покинувший машину Эрнст, ловящий на себе несколько десятком взглядов, с грустью понимал, насколько тяжкий разговор его ждёт.