Суть человеческая

      — Святейшая Ишу, как первый наделённый полноценным разумом и высокими чувствами зверь, быстро стала среди остальных чем-то подобным светочу и пророку — вокруг неё собиралось всё больше зверей, которые только учились ходить на задних лапах. Ишу была для них лучом знаний в беспросветной пучине неизвестности молодого и только зарождающегося Элаата. Именно с Ишу началась эпоха Объединения. Эпоха появления сначала первобытного племенного строя, затем общин и примитивной государственности. Эпоха, когда животное прошлое было отринуто, став просто напоминаем минувших дней. Когда зверь осознал самого себя, и стал именоваться элаатцем.

— Начало всеэлаатской летописи

      Вдох.       Свет большого зала бил по чувствительным глазам, а гробовая тишина, воцарившаяся в лекционном помещении, оглушала не хуже самого громкого шума. Несколько сотен зверей, многие из которых были в узких кругах весьма знаменитыми и уважаемыми особами, смотрели на выступающего. Звери самых разных мастей и размеров, съехавшиеся из самых разных Объединений и уголков Элаата: от статных, слегка высокомерных и элегантных оленей и ланей из Второго, больших, но при этом поджарых и поразительно грациозных больших и малых кошек из Третьего, совсем небольших грызунов и мелких хищников из Четвёртого до просто огромных коней и буйволов из многих кочевых станов.       Почти все были самками. Те редкие самцы, которых выступающий мог выцепить из зала, были либо супругами, сопровождающими своих самок, либо — что реже — секретарями и ассистентами.       Но слушали все. Не важно, какого пола, не важно, каких видов и культур. Весь зал, затаив дыхание, слушал.       — В широких кругах принято считать, что Серость — «избирательное состояние материи», которое постепенно поглощающает Элаат. Но это не совсем так, — тема лекции была вызывающей. Можно даже сказать, «скандальной». Для многих она будет практически личным оскорблением. Но у учёного была цель, к которой он шёл достаточно долгое время. Не многие из его коллег заходили в своих теориях и исследованиях хотя бы в половину далеко, как он. И ещё меньше были готовы открыто высказывать свои догадки и наработки, прямо перечащие как общественному мнению, так и догмам Ордена.       Но плевать. На то он и был Оларом Пийем, дабы контрастировать с мнением толпы.       — Для Серости как раз мы являемся «избирательным состоянием», которое, пусть и медленно, но систематически разрастается, — никаких возгласов возмущения не последовало, но лис загривком чувствовал быстро нарастающую напряженность зала. — Каждому известно, что наш мир не имеет чётких границ. С вертикальными границами всё предельно просто: мы можем забраться сколь угодно высоко, пробурить скважину любой глубины, но Элаат мы не покинем. А с горизонтальными границами всё работает гораздо сложнее. Суша, или же просто пригодная для проживания территория, чистая от Серости, вовсе не безгранична. Она разрастается по мере того, как в аномальных зонах, где пригодная для жизни земля контактирует с Серостью, продолжительный промежуток времени находится достаточно большая группа элаатцев. Тогда Серость неминуемо отступает, благодаря чему в наше расположение поступает территория для колонизации.       Аудитория не прерывала его. Пока что. Но что будет, когда учёному предстоит дойти до части своей теории? Что тогда? Закидают ли его обвинениями в потере рассудка, или же согласятся? Он старался об этом не думать — от одной только мысли о собственном провале по спине бегали целые табуны мурашек, подушечки лап покрывались липким потом, а хвост инстинктивно поджимался.       — Серость это изначальная материя, даже малейший контакт с которой летален во всех без исключения случаях. По крайней мере, ни одного случая исцеления до сих пор задокументировано не было, — слова сходили с уст чётко и твёрдо, несмотря на весьма мягкий голос лиса. Он репетировал множество раз, произнося давно составленную речь не хуже литании. Но волнение давало знать о себе всё больше и больше с каждой секундой, каждым новым предложением. Олар ничего не слышал — стук собственного сердца давно перебил всё остальное.       — Она существовала до нас, о чём свидетельствуют многие сохранившиеся в целости до наших дней карты: тогда населённая и пригодная для жизни часть мира была куда меньше, нежели сейчас. Мы постепенно трансформируем изначальную материю под себя своим нахождением рядом с ней. Сам процесс трансформации на сегодняшний день — тема для бесконечных дискуссий и полемик, но в одном сходятся все: изначальная и первозданная материи подстраивается под нашу. Это долгий, но не обратимый процесс — когда океаны Серости поглощают сушу, она не претерпевает изменений, так и оставаясь погребенной под жидкими «изначальными чернилами», — учёный уловил несколько кивков в разных частях зала. Слабые, едва уловимые. Но они стали для него спасительным кругом, придавая так остро необходимые крупицы уверенности.             — Но Серость уходит не просто так. Это можно сравнить с пружиной: чем больше территории она оставляет, тем активнее становится в своих попытках вернуть утраченное. Когда на пути Серости не возникает никого живого, она просто постепенно поглощает территорию, медленно захлёстывая её. В таком случае процесс «возвращения» территории проходит бескровно.       Но если на пути Серости всё же возникнут большие скопления живых элаатцев, процесс будет протекать кардинально другим образом: вместо постепенного расширения чернильных океанов, которые сами по себе представляют минимальную угрозу, на обжитые земли ринутся уже порождения Серости — существа самой разной массы и размера, описать и классифицировать которых на данный момент ещё не удалось. За всю историю это произошло один раз, когда из-за минимального понимания окружающей нас изначальной материи возле неё был воздвигнут искусственный город-логистический узел. Разрастающееся в рекордные сроки поселение стало пусковым фактором для выхода Серости из состояния покоя. Последовавшие после бои в городе и были названы «Кровавой неделей».       — Наши тела и души, как материя измененная, при контакте с материей изначальной начинают вести себя хаотично и непредсказуемо, разрушаясь и распадаясь. В нашем, сотканном из одного и того же вещества мире, нету ничего, что могло бы обратить, или хотя бы купировать и остановить этот процесс. Но потенциальное лекарство нужно искать среди чего-то, сотворенного совсем из других чернил.       И это «что-то», если точнее, то «кто-то», как раз находится в нашем распоряжении. Я, и ещё несколько моих коллег из Университета, придерживаемся мнения, что прибывшие гвихиры потенциально могут состоять из абсолютно другого, чуждого нашей материи материала. Если это действительно так, то они, вполне вероятно, обладают неопределенной степенью резистентности к Серости. И именно в тех, кого мы всегда считали и считаем просто жестокими разрушителями, может крыться ключ к спасению огромного количества жизней.       Олару повезло — весь зал был в его распоряжении. Не было недовольных возгласов, не находилось желающих заткнуть лиса. Хотя нет, ему не повезло — везение было тогда не при чём. Кто-то наверняка сказал бы: «Это просто обаятельный самец, нечего верить в его бредни!». Врождённое лисье обоняние, может, и играло свою роль, но всё же не ключевую.       Бессонные ночи, проведенные за чётким формулированием своих и не только догадок в что-то, хотя бы отдаленно годящееся для лекции; многие беседы с ведущими специалистами этой области и поиски поддержи для такой, казалось бы, глубоко безумной идеи. Вот что стало залогом успеха.       Впереди предстояло ещё много идей, заявлений и догадок. Но алхимик перестал бояться — волнение, трепет и неуверенность покинули его, уйдя куда-то на второй план. Осталась только решительность в своих идеях и верность давней цели о поиске спасения от Серости. **********************       Он не выходил из лекционного зала. Он буквально вылезал из него. Нижние лапы налились свинцом, едва слушаясь, верхние же, отнявшиеся от постоянной многочасовой жестикуляции, цеплялись за всё попадавшее под лапу для поддержания хлипкого равновесия. Лис брёл к выходу из здания, шаркая когтями по мраморному полу. К нему подходили, спрашивали о чём-то, делились собственным мнением и оставляли комментарии. Во всех случаях он лишь измучено натягивал уголки чёрных губ, уважительно склонял голову, даже что-то отвечал на пылкие и бодрые возгласы и комплименты. На дополнительные вопросы, коих было немало, сил уже не хватало. Молодой алхимик лишь отмахивался и отвечал уклончиво. Он даже примерно не помнил, что именно говорил интересующимся, да и не волновало его это вовсе.       Спасительный выход, больно резавший покрасневшие от усталости глаза был желаннее глотка воды в пустыне. Оставалось немного. Всего каких-то пара десятков мелких лисьих шажков.       Уже стоя на выходе из огромного здания столичного университета посреди выходящей оттуда толпы, он почувствовал удовлетворение собой. Он тяжко и кропотливо трудился многие месяцы. Хотя отдыхать, свесив лапы на стол, времени не было, один спокойный вечер был заслужен.       Проходящий мимо поток зверей казался таким реальным и нереальным одновременно. Многие улыбались, глубоко кивая в знак уважения, что для самца уже было большой честью. Многие благодарили за яркую и информативную лекцию. И всё они плыли прочь из Университета. Один только профессор Пий стоял на широких и высоких ступенях, купаясь в лучах заходящего светила, выглянувшего из-под плотного слоя облаков. И без того яркий, огненно-рыжий мех, характерный для лисов из теплых приморских регионов, на свету и вовсе казался светящимся. Длинный, специально отпущенный мех на шее и голове развивался в стороны холодным осенним ветром, создавая поистине завораживающее зрелище.       Он улыбался. Искренне, вовсе не как делал это десять минут назад, находясь в центре всеобщего внимания. Все звери покинули здание, лис остался один.       По крайней мере, он так думал.       Позади послышался мерный цокот аккуратных когтей о лестничную плитку. Уши сразу дёрнулись, повернувшись к источнику звука. Слишком громко для подкрадывающегося, и слишком неестественно для обычной походки. Подошедший хотел, чтобы его услышали. Он остановился в метре от лиса, не говоря ни слова. Сам же лис не спешил начинать разговор — надеялся, что загадочный незнакомец не сочтёт нужным его тревожить, просто уйдя прочь.       — Прекрасная лекция, профессор. Я наслышана о вас, но не думала, что в действительности вы стоите хоть половины того, что о вас говорят. Я рада ошибиться. Донёсшийся сзади голос был твёрдым, невероятно глубоким, чётким, отчасти высокомерным и размеренным, будто его обладателю не приходилось никуда спешить, а наоборот, все подстраивались под него. Это был властный голос.       Лис, мотивированный больше вежливостью, чем настоящим интересом, не спеша повернул голову. Высокая — очень высокая — самка гривистого волка стояла, более не произнося ни слова, заведя верхние лапы за спину. Двумя почти светящимися изумрудами глаз она сверлила самца, одним только взглядом чётко давая понять, что её терпение на исходе. Она снисходительно смотрела на него сверху вниз, но не только потому, что была в два раза выше учёного. Меж ними была не только колоссальная разница в росте, но и в социальном статусе. И самка всеми силами старалась это выделить. Сухая похвала была лишь пустой формальностью — реального восхищения и признания она не несла.       У Олара ушло всего несколько секунд на разглядывание незнакомой волчицы. Чтобы смотреть на неё, ему приходилось задирать голову настолько высоко, словно он смотрит в небо.              — И многое вы поняли из моих слов? — видные в науке звери приходили на лекцию в непомерно дорогих, и, как правило, сшитых на заказ костюмах, таких же дорогих неброских нарядах по последнему слову моды. Но только не в гвардейских парадных мундирах. Высокомерие в глазах, практически идеальная осанка, коей могли бы позавидовать даже монаршие особы, сшитый на заказ — всё-таки, гривистые волки были весьма редким народом — и сидящий как влитой мундир, украшенный небольшими бахромами и вензелями. Сложно было не догадаться, что перед ним стояла офицер Гвардии, причём высокопоставленная.       После Кровавой Недели количество зверей, не понимавших смысла существования Гвардии, и считавших, что это пустая трата государственного бюджета в никуда — особенно смотря на Объединения, своих аналогов Гвардии не имевшие — изрядно поубавилось, сократившись до мизерного минимума. Пусть и любой гвардеец, особенно заставший времена Кровавой Недели, вызывал уважение и почитание, никакого раболепия и близко не возникало. Социальный статус аристократа, хоть и звучал весьма эффектно и даже пафосно, на деле был лишь формальностью, данью былым временам — права у каждого члена социума были идентичны.       Именно это давало Олару возможность подтрунить самку, насмехнувшись над ней вдвойне: за её полную, пусть и тщательно скрываемую некомпетентность в теме его лекции, и за то, что он, обычный самец гораздо более низкого социального статуса, плюёт на её голубую кровь.       — Достаточно. Я прибыла сюда вовсе не для того, чтобы слушать ваши безумные теории. Хотелось бы мне их послушать, читала бы научную фантастику, — её голос резал воздух как клинок, мигом сделавшись из приветственно-нейтрального в грубо-отторгающий. Её злило происходящее. Её злил наглый и строптивый самец, как и то, что он говорил. Её злило то, что ей приходилось оправдываться перед никем. Сильно злило. И лис прекрасно видел это — уголки его пасти слегка поползли вверх.       — Тогда разрешите узнать, ваше высокоблагородие, что именно стало причиной вашего визита? Мне казалось, в зале присутствовали исключительно те, кто так или иначе интересуются изучением Серости. Те, кто может выслушать теории други...       — Вам казалось. Моя задача — сопроводить вас во дворец. Правительница желает видеть вас.       — Надо понимать, отказаться от этого я не могу?       — Что ж, — глаза гуары утратили свой прежний холод и стальную твёрдость. На какое-то мгновенье в них поселилась нотка ликования с почти щенячьим азартом — теперь настал её черёд уколов, — отклонить моё предложение вы можете, так как аудиенция будет проведена не в официальном порядке. Но не волнуйтесь, ваш отказ не составит нам проблем, — она слегка склонилась к лису, сокращая титаническое расстояние между мордами, и слегка приглушённым голосом добавила, — ведь множество ваших коллег по цеху ни за что не упустят возможность лично исследовать гвихира.       Лис был в натуральном ступоре. Маска остроумного учёного, всегда и везде неустанно идущего наперекор обществу, дала трещину, чётко показав волчице слегка наивного, амбициозного и молодого самца. Он понимал это. Понимал, что уже не может позволить себе надеть маску обратно, понимал, что он не в том положении, чтобы проверять, блефует ли самка. Цель всей его жизни, самая главная мечта была под носом. От одной только мысли о такой возможности уши стояли торчком, а кончик длинного хвоста отбивал по ступеням прерывистый и нервозный ритм.       Оставалось только одно: переступить через себя, свой характер и гордость. А самка только этого и ждала: она, распрямившись, пристально смотрела в глаза лису с высоты своего огромного роста, слегка прищурившись.       Он не ответил. Просто вздохнул. Обессилено и подавленно. Этот томный вздох значил и согласие, и немое принятие своего поражения в перепалке. **********************       Впервые за несколько недель помывшийся, побритый — и от того помолодевший на десяток — Эрнст в отстиранной от грязи и крови форме стоял в небольшом помещении. По приезде во дворец он собирался поговорить с товарищами, уже предвещая сложность и абсурдность разговора, чётко понимая, что ему вряд ли кто-то бы поверил, в лучшем случае посчитав своего сослуживца сошедшим с ума на почве постоянных сильнейших эмоциональным переживаний. А в худшем — усомнятся в его возможности дальше быть командиром отделения. Пусть и только той его небольшой части, что была на Элаате.       Но шарфюрера спасли от этой участи. Что в иной ситуации было бы весьма волнительным и не самым желанным событием, тогда стало настоящим спасением: Правительница желала видеть Эрнста. Перед аудиенцией ему надлежало привести себя в надлежащий для этого вид, ибо зверям с их чувствительным нюхом было непросто находиться с немытым пару недель человеком в одной комнате. Чего только натерпелись те, что везли его на машине…       Являлось ли это действительным спасением от разговора? Нет. Только отсрочка неизбежного. Помогло бы это хоть как-то, кроме как дав Эрнсту немного времени на то, чтобы привести себя в порядок? Нет. Даже наоборот. Такое внезапное отлучение на «поболтать» с «всего лишь» царицей всего Объединения явно выглядел с колокольни солдат, как минимум, странно.       И вот, он стоял как с иголочки, наконец смыв с себя смрад, и заодно выбив для остальных солдат возможность привести себя в порядок. Довольно просторный кабинет, возглавляемый столом в центре. Само внутреннее убранство удивило Эрнста своей роскошью и дороговизной — он никогда не видел ничего хоть близкого похожего на это за всю свою жизнь. Кох боялся даже прикидывать, сколько денег было потрачено (по его мнению, потрачено впустую) на такую отделку.       Но возможности долго разглядывать кабинет, всё больше и больше поражаясь труду строивших его, не нашлось. Возле стола стояло шесть кресел, шесть именных посадочных мест для конкретных зверей, исполнявших конкретные роли. Из каждого места, прожигая человека взглядом, глядели по паре глаз. Самые разные звери — но все псовые — самого разного размера: от едва достающей шарфюреру до пояса бородатого миттельшнауцера до колоссального мастифа. Все сидящие смотрели на гвихира с необъятным букетом эмоций. Практически все эмоции, абсолютное большинство из которых были негативными, которые только можно было себе представить, без проблем читались в их глазах. Под таким пристальным надзором Эрнсту стало сильно не по себе. Он так и продолжал стоять возле дверей помещения, куда его завели, не зная, куда себя деть — сесть ему было негде. В такой, на первый взгляд, простой вещи, как отсутствие стула, Эрнст увидел жест, а не простую забывчивость. Жест, просто и ясно говорящий: нет тебе места рядом с нами.       Но из всех зверей в комнате ярко выделялась одна. Она также смотрела на Эрнста, как и остальные. Вот только смотрела она кардинально по-другому: абсолютно сухим, словно пустыня, ничего не выражающим взглядом. Даже человек, не очень то привыкший к активному использованию языка тела, мог без всякого труда понять смысл слегка склоненной вперёд морды, навострённых торчком ушей и напряжённого, слегка приподнятого хвоста. Но смотря на правительницу, Эрнст не видел… вообще ничего. Складывалось впечатление, что она мысленно была очень далеко от того места. Что, понятное дело, даже близко не соответствовало действительности — она была предельно сконцентрирована на человеке.       Тело Фаоильтиарны было расслабленным, взгляд — лишён всей той бури эмоций, что можно было увидеть у остальных. Политик и дипломат, в совершенстве владеющий своим телом, без проблем вытеснил живую и преисполненную эмоциями самку. Так же, как вытеснял сотни раз до этого.       — Я — Фаоильтиарна Тирсин'саэльпхат. Царица Первого Объединения, в столице которого ты и твоя группа сейчас прибываете, — начала она. Спокойный, полностью нейтральный голос с лёгкостью прорезал постепенно становящуюся неловкой тишину.       —  Это Эррэба Катаран, глава нашей Гвардии, — располагающий своим непоколебимо выверенным темпом голос вновь отбивался от стенок комнаты. Волчица по очереди переводила взгляд на каждую из сидящих за столом, ненадолго задерживаясь и называя имена.       — Астара Витанд — министр государственных взаимоотношений между Объединениями, — названная серая волчица едва удерживала себя в лапах: высоко вздымающаяся грудь, широко раскрытые, из-под лобья прожигающие Эрнста карие, почти чёрные угольки глаз, и пробивающийся сквозь плотно сжатые губы оскал. Благодаря Эрнсту, убившему — и съевшему! — косулю, у неё в последнее время появилось очень много забот.       — Ихардра Вайсидир, полагаю, в представлении не нуждается. Вы уже знакомы, — из всех присутствующих в помещении малого Совета зверей (кроме, конечно, правительницы) самка добермана вела себя спокойнее всех.       — Экхайда Тикхор, министр гражданской осведомленности. Именно благодаря ей вы и ваши… деяния были преподнесены народу в как можно более мягкой форме, — миттельшнауцер лишь украдкой кивнула, ни на миг не переставая гладить аккуратную небольшую бородку. Со стороны это выглядело странно, и сама самка это понимала. Но ничего с выработавшейся на протяжении нескольких циклов привычкой поделать не могла, пусть и очень старалась.       — Сайдан Нефер’пхати. Праматерь ордена Незрячих на территории Первого Объединения.       Пожилая лисица поразила Эрнста до глубины души. К ходящим на задних лапах и разговаривающим зверям он уже начинал понемногу привыкать. Но эта лиса… каждый в помещении смотрел на Коха по-своему. У неё же глаз не было вовсе. Лишь пустые глазницы, бережно накрытые инкрустированным золотом куском ткани. Но даже этими пустыми глазницами она каким-то образом умудрялась заглядывать намного глубже. Праматерь мало интересовал внешний вид гвихира, хоть она его прекрасно осязала. Она смотрела в глубь сущности пришельца, туда, где у всех нормальных зверей должна быть душа.       Абстрактное место в теле, где находилось своего рода ядро, чётко определяющее характер и личность конкретного индивида, его поступки, его решения, эмоции и чувства. И поражаясь настолько сильно и глубоко, как не поражалась ещё никогда и ни от чего, она не видела внутри стоящего перед ней человека ничего. Даже у не наделённых разумом животных, по типу рыб, птиц и насекомых, было что-то, пусть и очень отдаленно, но всё же напоминающее душу. А у него не было вообще ничего. Просто пустота. По всем мыслимым и не очень законам мироустройства Элаата он не должен был чувствовать что-либо, не должен был иметь собственную волю и умение мыслить. В конце концов, он просто-напросто не должен был существовать.       Но почему-то существовал. Почему-то он прекрасно воспринимал информацию, думал и чувствовал.       Помимо полной внутренней пустоты, Сайдан увидела внутри гвихира ещё кое-что. То, что увидеть из всех живых зверей было под силу лишь Праматерям, да и то далеко не всем. То, что считалось настолько большой редкостью и честью, что удостоенные носить это при себе считались чуть ли не святыми.       Речь шла о Метке. В этот момент лиса окончательно опешила. Мало того, что у него не было души, так у него ещё и была Метка! Да, конечно, она была осведомлена о желании Близнецов увидеть гвихира, но чтоб ставить Метку…       Внешне непроницаемая маска извечного спокойствия дала трещину. Небольшую, но всё же трещину. Именно отсутствие у лисицы глаз помогло ей скрыть свое волнение — они непременно бы хаотично бегали — хотя и тело её кричало о переживаниях. От почти ничего не смыслящего в языке тела Эрнста это с лёгкостью ускользнуло — он не придал этому никакого значения. А вот остальные члены малого Совета, все как один, едва заметно покосились на Праматерь.       — Теперь представься и ты, — спустя несколько мгновений замешательства продолжила Фаоильтиарана.       — Начни с простого: назови своё имя. Они не поймут даже половину из того, что ты собираешься сказать.       Эрнст вздрогнул. Голос в его голове, не давший ему начать говорить, преобразился до неузнаваемости. Из чего-то отдалённо напоминающего расслаивающийся и путающий все возможные интонации и ударения человеческий голос, половую принадлежность которого определить было невозможно, он превратился в глубокий — почти неестественно глубокий — мужской голос, своим раскатистый басом перекрывающим и глушащим всё на свете.       Времени отвечать голосу не было — пауза начинала слишком сильно затягиваться.       — Эрнст Кох.       — Какова твоя роль в вашей группе? Позиция в иерархии?       — Я командир отделения из восьми человек… гвихиров. Но здесь находится меньше половины моего отряда: только трое.       — Ты знаешь, где твои остальные подчинённые?       — Нет, не знаю. Я не видел никого из них после того, как оказался здесь.       — Оказался? Вы попали на Элаат не преднамеренно?       — Да, — последовавший незамедлительно ответ был уверен и чёток. Эрнст бросил его на автомате, даже не думая о том, что, по сути своей, лжёт. Пусть и частично, — мы не понимаем, как оказались здесь.       Ему поверили, хотя сам человек уверен в этом не был — у умелых дипломатов без труда получалось вводить Коха в заблуждение касательно своих мыслей и выводов.       — Управляющие вашей машиной не подчиняются тебе?       — Нет, мне нет. У экипажа есть собственный командир, равный мне по званию. Я не могу отдавать ему приказов.       — Кстати о машине: каково её предназначение? — прозвучавший от правительницы вопрос служил лишь подтверждением догадок и мыслей всех сидящих в комнате.       Эрнст отчаянно пытался найти в голове слова, какими можно было бы кратко ответить на такой, казалось бы, простейших вопрос. Но никакого производного от слова «война» его внутренний переводчик выдавать не собирался.       — В их языке нету такого слова нет, и никогда не было. Ответь «убивать». Передашь им суть ещё красочнее и точнее, — любезно подсказал глубокий голос.       — Убивать, — не задумываясь ни на миг ответил солдат.       В зале лишь на мгновенье повисла тяжёлая тишина. Все присутствующие одновременно ожидали услышать этот ответ, и всей душой не желали этого.       — Вы производите их там, откуда пришли?       — Да       — И сколько таких машин существует?       — Ровно таких, как эта... — Эрнст оборвался, задумавшись. Будучи пехотным унтер-офицером, он не располагал точными числами произведённых танков, — около двух тысяч. А всего подобных… машин намного больше. Многие десятки тысяч.       Пришельцу было уготовлено много вопросов. О его собственном мире, о его устройстве, о планах, целях и намерениях всей группы. Загнав человека в зал малого Совета, из него хотели выкачать как можно больше информации. Как минимум, для собственной безопасности.       И все эти заранее заготовленные вопросы, без всяких сомнений, были бы заданы ему. Были бы, если бы не начавшие звучать снаружи небольшого помещения голоса. Массивные деревянные двери блокировали большую часть звуков, полностью изолируя происходящее в комнате от остального мира. Но даже им в тот момент не удалось сдержать отчаянный голос рвущегося под предлогом чрезвычайной важности дела в зал зверя, и приставленных гвардейцев, старающихся сдержать пыл гостя.       Эрнсту, от природы обладавшему не самым чутким слухом, который был до кучи потрепан годами войны, едва удавалось слышать хоть какие-то звуки извне. Что уж говорить про то, чтобы разобрать слова?       А вот остальным зверям — кроме старой лисицы — это сложности не представило: пять пар ушей, навострившихся на дверь, улавливали разгорающийся там спор.       — Впустите, — сухо приказала Фаоильтиарна.       Стоявший ближе всего к большим дверям Эрнст сразу подался к ним, даже не задумываясь, как такой жест может выглядеть со стороны. Подойдя вплотную, он дёрнул вниз дверные ручки. Громоздкие и холодные стальные ручки дверей даже не подумали поддаваться. Кох опешил. Какие нужно делать дверные замки, чтобы у взрослого мужчины не хватало сил их открыть?       — На себя, — быстро бросил «компаньон».       Ручки мгновенно сдвинулись с места, сопровождаемые глухими щелчками замков. Эрнсту стало неловко — он буквально чувствовал на спине удивлённые такому замешательству взгляды.       Сразу после открытия двери она распахнулась от толчка снаружи. Не успел Кох отскочить, как в него влетела какая-то собака. Она неслась насколько быстро, что не замечала ничего вокруг. Даже человека. Столкнувшись в ним, она мигом отпрянула в сторону, буркнув что-то отдалённо напоминающее извинения.       Сразу за ней в кабинет вбежало двое закованных в доспехи гвардейца. Те человека уже видели, но внимания не обращали — им важнее было поймать наглую посыльную, неведомым образом прорвавшуюся сквозь них. Но было поздно — та уже стояла у стола.       — Ваше высокоблагородие, — начала посыльная. Отдышка было насколько сильной, что она едва выдыхала слова, пытаясь как можно быстрее изложить информацию, и одновременно не задохнуться.       — Просим прощения, ваше высокоблагородие, мы как могли держали её, но двери…       — Я приказала впустить, свободны, — спешно отмахнулась волчица. Всё её внимание было приковано к стоящей перед столом запыханной собаке.       Гвардейцы лишь откланялись, опешив от такого ответа, и попятились к выходу, обратно к своим постам. Проходя мимо Эрнста, они, больше инстинктивно чем осознанно коротко кивнули. Гвихир, всё также инстинктивно, ответил тем же.       — Спасибо что решили выслушать, ваше высоко…       — Говори уже быстрее.       Собака пыталась собраться с мыслями. Ей, простой беспородной элаатке, было неудобно находится в одной комнате с чистыми и благородными члена правительства. От волнения и усталости её немного потряхивало, а слова выходили спутанными и произнесёнными неправильно.       — Только что звонили по закрытому каналу из главного полицейского. На окраинах города нашли порождения Серости.              — Когда поступил звонок? Точное время? — из-за стола слегка приподнялась Ихардра. Вылезшие из орбит глаза лучше всего передавали её внутреннее состояние.       — Три минуты назад, госпожа комиссар.       — Пострадавшие есть?       — Нет, ни раненых, ни убитых, ни контактировавших нету.       — «Чудо. Просто чудо, что всё обошлось.» — с облегчением подумала самка добермана, со вздохом опускаясь на свое место. — Куда тварь доставили? — в голосе ещё сквозило беспокойство и даже страхом, но зарождавшаяся паника понемногу растворялась.       — В участок. Передают, что она надежно изолированна без происшествий. Госпожа комиссар, я просто передаю донесение… — стараясь избежать горячей лапы доберманши спешно затараторила собака.       — Благодарю за информацию. Ты можешь быть свободна, — резко закончила разговор правительница. Она вставила своё слово практически без каких-либо эмоций, почти скучающе. Но именно её слова были последними в коротком разговоре. То был немой приказ замолчать, не оставляющий места для споров и возмущений. Приказ, который был понят всеми (даже Эрнстом) мгновенно.        Дворняга лишь низко поклонилась, и засеменила к выходу. Как только она юркнула в небольшую щель приоткрытых дверей, те захлопнулись, вновь оберегая зал от лишних глаз и ушей.       — Почему это существо забралось так далеко от границы с Серостью? — тихо пробормотала Астара       — «Почему» сейчас не так важно. А вот как именно оно это сделало, пройдя незамеченным такое расстояние… — также тихо протянула в ответ мастиф.       — Ихардра, — окликнула правительница доберманшу, — усиль патрули в столице. Особое внимания уделить окраинам и пригороду. В ближайших к Серости городах также усилить ночные патрули. В этот раз пронесло, и пострадавших нет. В следующий раз нам может не повезти.       — На всё это может не хватить лап. Даже если гнать всех в патрули, оставляя участки пустыми.       — Эррэба, — вырвала Фаоильтиарна из раздумий самку мастифа, — помоги полиции с патрулями. Поднять готовность всех аванпостов, особенно дальних. В случае чего, они должны быть готовы ко всему.       — Придется поднимать резервы.       — Значит поднимай. Столько, сколько потребуется. Если будет необходимо, активизируй вообще все, что есть.       — Будет исполнено, — кратко кивнула та.       — Как быть с общественностью? Такое мы втихаря уже не проверн`м. — подала голос миттельшнауцер, начав ещё интенсивнее гладить свою бородку.       — Никто не говорит про умалчивание. Сообщите народу всё так, как оно есть на самом деле. Но не переусердствуй — сейчас паника среди населения нам ни к чему.       — Астара, — развернулась правительница к сидящей рядом волчице, — сообщи о нашей находке в остальные Объединения. Особенно во Второе.       — Будет сделано, — сухо ответила серая волчица.       Раздавая указания, Фаоильтиарна говорила чётко, тихо, и со стальной уверенностью в голосе. Её хотелось слушать, за ней хотелось идти. Она всем своим видом внушала спокойствие и уверенность. Даже несмотря на то, что внутри неё бушевала целая буря. В ней отчаянно боролись две личности: Правительница, уверенная, мудрая, способная провести доверенную ей державу сквозь тьму и хаос, и обычная самка. Неуверенная в своей правоте самка, которая, как и все нормальные звери, боялась. Боялась, что не сможет должным образом вырулить из грядущего шторма, что погубит неосторожным шагом тысячи, а может, даже десятки тысяч жизней. Самка, которая боялась за себя и своего мужа, пока ещё ничего не подозревавшего.       И было неясно, кто из них победит во внутренней борьбе.       Эрнст, смотрящий же за разворачивающимся со стороны, был заворожён. Он видел много таких, как та чёрная волчица. И лично знал тоже немало. Такие люди всегда оставались островами надежды и уверенности даже в самых, казалось бы, безнадёжных ситуациях. Такие люди часто сами до конца не понимали, что творят, но внешне это прекрасно, да что там, мастерски скрывали.       Именно за таким офицером солдат пойдёт куда угодно. Даже на верную смерть.       — Кох.       Теперь уже и самого Эрнста вырвали из дум. Фаоильтиарна специально назвала только лишь его фамилию, ибо произнести четыре стоящих в ряд согласных звука волчий речевой аппарат был не способен чисто физически.       Все присутствующие в зале смотрели на человека, наблюдая за его реакцией.       — Мы выезжаем в полицейский участок, где содержут пойманную тварь. Настоятельно рекомендую тебе поехать с нами.       — Я так понимаю, — слегка вздохнув начал Эрнст, — что выбора у меня нет?       Ответом послужил лишь едва уловимый огонёк в глазах правительницы, да слегка приподнявшийся уголок её пасти.