Глава 15
14 января 2026 г., 13:35
— «Во время Кровавой Недели во всей командной верхушке Гвардии царил полнейший хаос, лишний раз доказывая, насколько мы были не готовы к подобному. Никто не понимал, что делать дальше — ни у кого не было подобного опыта.
Было предельно ясно, что мы проигрываем. Гвардия, несмотря на героизм наших самок, не справлялась. Подключение полиции и добровольцев из разных Объединений в качестве вспомогательных сил оттянуло неизбежное поражение ценой больших потерь. И тогда к нам пришла идея. Хотя идеей ту мысль сложно было назвать — абсолютно безумная авантюра подходила куда лучше. Но всё было лучше, чем сидеть сложа лапы, смотря как тают наши силы.
Мы приняли решение направить небольшую группу гвардейцев на территорию, с которой к нам пришла Серость. Тридцать зверей добрались туда, ценой собственных жизней уничтожили Очаг. Именно благодаря им и их жертве мы и выстояли. На сегодняшний день мало кто хочет брать ответственность за гибель тридцати зверей, перекладывая её друг на друга. Но ясно одно: не послали бы мы тогда отряд — наши дни были бы сочтены.»
— Из воспоминаний одной из гвардейских высокопоставленных офицеров.
Олар стоял посередине не самого большого, но богато, практически роскошно и со вкусом обставленного кабинета. То был личный кабинет самой правительницы. И хотя тронный зал со стоящим там — жутко неудобным — троном из сплавленных между собой мечей был официальным местом приёма, большую часть времени во дворце Фаоильтиарна проводила именно в своём кабинете. Куда более комфортном и удобном. У лиса была возможность сесть — ему даже предложили место в кресле — но он всё равно предпочёл стоять. За последние двое суток он и так слишком много времени провёл сидя в лаборатории. Он был уставшим и вымотанным, голова едва ли могла думать. Но это было не важно — важность сделанного им и его группой открытия, которое они не поленились перепроверить добрый десяток раз, давала ему энергию идти дальше. — Значит, у них нет души? — переспрашивала волчица как минимум в пятый раз. Она говорила сипло и тихо, почти поверженно; в её голосе не осталось ни следа властности и гордости. Она стучала когтем по дорогому резному столу, совершенно не переживая о возможных царапинах и повреждениях. Голова, ставшая неожиданно тяжёлой, покоилась на опертой на тот самый стол лапе, а взгляд был устремлён куда-то в стену. — Перепроверили? — она и это спрашивала, раз за разом получая одинаковый ответ. И всё равно надежда услышать что-то другое не покидала её. — Много раз, моя госпожа, — красные от недосыпа глаза лиса спокойно смотрели на самку. У него едва хватало сил на то, чтобы стоять ровно, но даже несмотря на это, ни во взгляде, ни, тем более, в голосе учёного не промелькнуло ни капли раздражения. — И как ты только остаешься спокойным? — тихо произнесла правительница, когда на её морде отчего-то растянулась широкая улыбка. Не скромная ухмылка, а полноценная улыбка от уха до уха. — Нету больше сил удивляться, ваше высокоблагородие, — тоже позволив себе улыбнуться, ответил Олар. — Исходя из этого, они действительно полностью невосприимчивы к воздействию Серости? — Не знаю как насчёт «полностью невосприимчивы», но какой-то уровень резистентности у них явно есть. Как минимум, отсутствие всяческой реакции со стороны гвихира и несколько наших тестов это подтверждают. Но мы не можем утверждать что-либо наверняка, слишком рано для этого. Серость воздействует в первую очередь на душу, а если таковой попросту нет… — Можем ли мы это как-нибудь использовать? — Не можем ответить наверняка, моя госпожа, — начал Олар. В измотанном голосе проклёвывалось разочарование — он сам был недоволен своей неспособностью прояснить многие вопросы. — Последние два дня мы работали на износ. Вся исследовательская группа не покидала стен лаборатории, работая на пределе своих возможностей. Но, найдя ответы на пару вопросов, мы породили несколько десятков новых. Пока что, лучшее объяснение природы гвихиров — это то, что они просто… животные. Уши волчицы навострились, и пара голубых глаз впервые за весь диалог намертво приковалась к самцу. — Они не подчиняются нашей логике и нашему мироустройству, — тихо продолжил лис, с большим трудом выдерживая зрительный контакт с правительницей. В рамках Элаата разумный зверь, не обладающий душой, не может существовать. Именно поэтому для нас они не звери, а именно животные. Пусть и разумные. Есть и другая теория, вытекающая из этого суждения — они сотворены по совершенно иной логике и принципам, которые нам вряд ли удастся понять. На её стороне то, что они — якобы — пришли к нам из другого мира, но тут слишком много неизвестных и переменных, чтобы считаться с ней. — Но как они… чувствуют? Что определяет их характер, их мысли и идеи? — волчица не сводила глаз с Олара, даже не пытаясь скрыть своего полного непонимания. Во время любого другого разговора, или если бы в комнате было хотя бы одним зверем больше, она бы тщательно скрывала своё неведение, как бы сильно оно ни было. Для собеседника она всегда оставалась холодной, непроницаемой, расчётливой и знающей правительницей. Даже если было не так. Но не тогда, не перед тем лисом. Фаоильтиарна не понимала не просто какой-то отдельной мысли или вещи — она не понимала чего-то экзистенциального, чего-то такого, что может перевернуть мировоззрение с нижних лап на верхние. Маска «правительницы» упала ниц, с треском разбившись. Осталась только «голая», настоящая личность волчицы. Та, которую видят лишь несколько зверей на всём Элаате. — Сложный вопрос, — слегка повёл плечами лис, отметив про себя, что смотреть в глаза самке стало куда проще. — Но, я думаю, что принцип схож с другими животными. Пусть он и сложнее. Их мысли, намерения и эмоции — исходят от головного мозга. Они способны чувствовать сложные эмоции, но гораздо более… тускло, нежели мы. Это может объяснить их отрешённость, чёрствость и жестокость. Профессор продолжал говорить, высказывая новые догадки по поводу происхождения гвихиров, но правительница его уже не слушала. В её голове появилась идея. Идея, перекрывшая собой все остальные мысли.**********************
Рудольф развалился на башне танка, подстелив под спину спальный мешок — лежать прямо на холодной стали не хотелось. Он, насупившись и что-то злобно бубня себе под нос, вертел в руках элаатский календарь, который ему принесли гвардейцы. Последние, к слову, за прошедшие почти три дня с того самого момента, когда их поставили наблюдать за гвихирами, изрядно потеряли в настороженности. Настолько потеряли, что из-за пересилившего любопытства начали общаться с теми, от кого должны были охранять весь дворец. Если это, конечно, можно было назвать общением — больше нелепая коммуникация двух не обладающих общим языком групп, преисполненная почти детским недоумением, чрезмерно активной жестикуляцией и повторением одних и тех же слов множество раз. Зато с накатившей скукой получалось справляться отлично — обеим сторонам было даже отчасти весело. Как только пришел на место Эрнст, являвшийся единственным существом, способным говорить на обоих языках, диалог, наконец-то, пошёл. Сам Кох был только рад исполнять роль простого переводчика — это помогало отвлечься от мыслей о том, что в скором времени ему предстоит очень непростой разговор со всей группой. — То есть вы что, все самцы, получается? И у вас общество патриархальное? — на выдохе спросила гвардеец, не веря сказанному. — Да, так и есть. Раньше права и возможности жен… самок были очень сильно ограничены. Причём настолько, что их почти не было, но сейчас начинается… как там её? Как называется процесс, когда женщины независимыми становятся? — повернувшись в пол оборота, спросил Кох, перейдя на немецкий. — Хер его знает, — честно пробасил сидевший рядом Хельмут. — Эмансипация, — услужливо подсказал Мартин. — Во, эмансипация. Так что в плане патриархальности общества начинаются изменения. — Ты откуда этого нахватался, приятель? — шутливо, наигранно удивлённо спросил пулемётчик. — Книги. Это штуки такие, из бумаги сделанные. — Остряк хренов. ... — И что, все звери у вас не разумны? — Мы — единственный разумный вид. Остальные звери либо живут в дикой природе, либо содержатся и разводятся, — слова соскочили с уст быстрее, чем Эрнст успел подумать о последствиях. — А зачем вам это? На этот вопрос в голову приходило только два ответа: на убой, или в качестве домашних питомцев. И тяжело было наверняка сказать, какой из них будет воспринят лучше. С одной стороны, вариант домашних животных звучит слегка… гуманнее. Но с другой — это, по сути своей, рабство. Подобные мысли никогда прежде не посещали Эрнста за всю его жизнь. — Для еды, — произнес он слегка приглушенно максимально нейтральным голосом, на который только был способен, наконец выбрав, по его мнению, лучшее из двух зол. — Вы… действительно активные хищники? Ну, то бишь мясо едите? И те слухи о косуле были правдой? — гиене, дополнительно укутавшейся в любезно одолженный ей зимний китель, стало не по себе от услышанного. Она уже начала жалеть, что подняла эту тему, вместе с тем чувствуя, как обед начинает готовиться покинуть желудок. ... — Что, вот прям это не планета, а просто плоский и очень большой мир? — слегка двинув плечом, переспросил Бруно. То неестественное спокойствие, с которым он задавал такой фундаментальный вопрос, не могло не удивлять — будучи обычным мужиком из деревни, он выглядел как настоящий интеллектуал, без всяких эмоций орудуя чем-то экзистенциальным. — Не просто большой, Бруно. Он бесконечный. — Вообще края нету что ли? Та хрень какая-то. Ты точно правильно всё перевёл? — в голосе стрелка вот-вот и появится скука. — Точно. ... И ещё великое множество вопросов и ответов, плавно перетекающих в короткие диалоги, служащие настоящей отрадой для обеих сторон, успевших заскучать. Но ничего не может длиться вечно, и общительных гвардейцев сменили. Пришедшие же на смену не спешили заводить диалог. И группа опять начала плавно скатываться в пучину скуки. Всё, что оставалось делать — днями бесцельно слоняться по относительно небольшой площади позади дворца, и спать длинными ночами в отведённом для этого небольшом служебном здании. Так бы и пришлось коротать время, если бы не один вопрос: — Мне кажется, или тут дни как-то дольше, чем надо, тянутся? От скуки пересчитывавший траки на гусенице танка Мартин просто собирался всколыхнуть воздух своим вопросом. Казалось бы, на такой вопрос просто не может быть какого-либо другого ответа, кроме: «Тебе кажется». — А ещё часы невесть что показывают — что в три часа утра, что в одиннадцать вечера одинаково светло, — неожиданно подхватил Рудольф. — Эрнст, знаешь чё-нить об этом? — кинул одновременно насмешливо и серьёзно Бруно. — Не-а. Но могу за календариком сбегать. То, что изначально было сказано как шутка, пришлось исполнять — беседа о «какой-то неправильности» времени приобрела новые обороты. И вот, с одной стороны сидели Мартин, Рудольф и, частично, Бруно, доказывающие свою теорию, а с другой — Йонас, раз за разом доносящий одну и ту же мысль: «Вы, мальчики, просто ёбу даете. Скоро уже, как Эрнст, на зверином заговорите». Остальные же с неподдельным интересом наблюдали за разгорающейся «полемикой». Когда тона спорящих начали повышаться в геометрической прогрессии и в дело вот-вот могли пойти кулаки для укрепления собственной позиции, Эрнст пошёл за календарём и местными часами. То, как он будет подходить с просьбой дать ему местные часы, в его голове выглядело крайне странно, если вообще не абсурдно. Но дать тем четверым дискутировать дальше означало то, что рано или поздно их придётся разнимать. И почему-то Кох был уверен, что ворчливый мехвод первым решит донести свою мысль кулаками. Четыре охраняющих вход внутрь дворца гвардейца моментально всполошились, как только к ним подошёл гвихир. За оружие они, конечно, не хватались — хотя очень хотелось, — но расслабленную стойку быстро сменили на напряжённую. — Вам что-то понадобилось? — шагнула вперёд одна из них, являвшаяся главной. Стараясь сохранять нейтральный тон, она изучала взглядом мужчину, словно стараясь предугадать, что он может выкинуть. — Да, понадобилось, — также стараясь держаться нейтрально, начал Эрнст. — Можете принести нам календарь и часы? Самка от такого вопроса слегка опешила. Она едва приоткрыла рот, собираясь спросить что-то, но вопрос так и остался на её языке, а вместо него сорвалось краткое "а-а-а". Гвардеец подумала ещё секунду, отчаянно стараясь понять причину такой неординарной просьбы. Затем, видимо решив, что не её ума это дело, и перечить таким безобидным просьбам в её задачи не входило, она коротко махнула одной из своих подчинённых, и та ринулась выполнять запрос, вернувшись только через минут двадцать — всё-таки найти ненужный календарь во дворце было не такой уж и простой задачей — с полным непониманием, явно написанным на морде, передавая его Эрнсту. «Календарик» — слишком простое и ласковое определение для того непонятного скопления дат, схем и таблиц, размещённых на листе спрессованной бумаги. Дополняли царящий хаос ещё и элаатская письменность, представлявшая собой сложные и витиеватые иероглифы, и восьмеричная система счисления вместе с очень своеобразным написанием чисел больше семи, благодаря которым разобраться в том многообразии чисел было проблематично. — Как у них математика выглядит, если я календарь с трудом читаю? — уже сидя среди сослуживцев бубнил под нос Эрнст, на плечах которого лежала задача перевести и объяснить написанное. Его мысли, нужно признать, были вполне себе уместны — хоть естественные науки на всём Элаате — не зависимо от Объединения — являлись развитыми дисциплинами, ни на миг не стоящими на месте и постоянно прогрессирующими благодаря большому количеству специалистов, точные науки выглядели… жалко. Они попросту не считались основными, хоть сколь-нибудь необходимыми социуму дисциплинами. Ключевым фактором такого подхода были технологические ограничения, касаемые, в частности, электроники и машиностроения. Ограничения, о которых было известно давным-давно, и в которые немногочисленные инженеры уже понемногу начинали упираться. Обычное, присущее всему живому желание оптимизировать процесс или упростить его и стало причиной такого пренебрежения к точным наукам — зачем стремиться куда-то, если предел чётко определён? Оттуда и неудобная числительная система, производить сложные математические расчёты на которой было до боли неудобно, и упор в естественные науки, считавшиеся на Элаате основными. Но попытки расшифровать календарь приносили свои плоды. Так, например, благодаря часам получилось узнать, что в сутках не двадцать четыре часа, а целых тридцать пять. На этом, с минами триумфаторов, Рудольф с Мартином вышли победителями из краткого спора, на что ворчливый мехвод, казалось, даже не обратил внимания. В неделе было только шесть дней, два из которых были закрепленными выходными. Тридцатидневный месяц был похож на привычный, хотя и в переводе на обычные, «нормальные» дни длился почти сорок пять суток. Год же, именуемый циклом, состоял только из десяти месяцев — весна и лето длились только два месяца, а под осень и зиму было отведено три. Дата записывалась весьма необычным образом: так, в графе «год» стояло 3:22, вместо привычного числа. Никто из людей, естественно, не понял, что значила такая форма даты. А была она весьма простой — первая цифра, до двоеточия, означала эпоху. Эпохи, как правило, менялись после какого-либо архи-важного события, а их смена согласовывалась всеми четырьмя Объединениями и Орденом. Второе число было ничем иным, как количеством прошедших циклов в нынешней эпохе. Немногим позже, когда ажиотаж спал, а каждая — не без труда — переведенная Эрнстом крупица информации не вызвала бурных восклицаний, Рудольф забрал календарь себе. Зачем именно, если он ничего там не понимал? Наверное, просто поразглядывать чудаковатые иероглифы — всё же выглядели они действительно красиво. И вот командир танка, устроившись на броне своей машины, всматривался в кучу символов, сливающихся для него в одну сплошную мешанину. — «И как только Эрнст мог читать это?» — думал Даммер. Он и сам не заметил, как продолжая держать в руках кусок бумаги, его мысли витали совсем в другом направлении. Шарфюрер думал об Эрнсте. О том, что он за человек, и человек ли вообще. О том, правильно ли он поступал, доверяя ему. Рудольф понимал свой экипаж, понимал его опасения. За всё проведённое в чужом мире время они успели немного приспособиться к такой перемене — моральный дух понемногу стабилизировался. Да, он был хлипким, норовящим сорваться, но это даже ни в какое сравнение не шло с тем, что испытывал экипаж, его экипаж, в самом начале: тогда командир машины всерьез опасался нервного срыва у себя и своих людей. А что может натворить пятеро сумасшедших на танке — страшно даже представлять. Именно поэтому, когда Даммер впервые увидел своих людей относительно спокойными, он, наконец, облегченно выдохнул. А что же касается Эрнста, он не походил на остальных людей, как бы странно это не звучало — сложно было назвать вещь, что была бы в нём «нормальной». Он был… другим. Мог общаться со зверьми, постоянно пропадал, когда они звали его. И Бог его знает, о чем они говорили в стенах дворца. С другой же стороны, именно благодаря ему всей группе получилось выйти сухими из воды. Именно благодаря Эрнсту у них есть ночлег, они не в бегах и их не ищет целая стая ищеек. Рудольфу было жаль панцергренадёра. Как в поговорке «чужой среди своих, свой среди чужих», только в его случае чужим он был вообще для всех. Солдаты с трудом воспринимали повадки своего командира и товарища, хотя его репутация и опыт помогали ему держать их доверие. Для зверей он был животным, простым варваром, отличающимся от своих диких собратьев лишь тем, что с ним можно было говорить. Даммер разбирался в людях, мог неплохо понимать их повадки, желания и эмоции. И глядя на Эрнста, он не видел ничего утешающего: что-то гложило его, буквально разрывая изнутри. Он хотел сказать что-то, или же, если быть точнее, должен был это сделать. Но не мог. Ему не хватало духу на это. Не только Рудольф заметил встревоженность Эрнста — почти все изредка косились на него, видя, как он не может найти себе места. Что же такого должен был он сообщить, что ему не хватало духу это сделать? Сложно сказать. Можно было только бесконечно плутать во множестве догадок. Увлечённый мыслями танкист не заметил, как голоса его товарищей, до этого что-то бурно обсуждавших, затихли. Он вынырнул из своих дум, только услышав характерное шарканье коготков по аккуратно сложенной брусчатке. К ним кто-то шёл. Развернувшись в сторону звука, он ожидал увидеть там уже знакомую пару гвардейцев, пришедших продолжить разговор. Но подошедшая была явно не из числа служащих гвардии, что хотела показать всем своим видом: слегка приподнятый подбородок, почти неестественно расправленные плечи, осанка, очень желающая подражать таковой у знати, и взгляд, сквозь напускную серьёзность которого сквозило волнением и неуверенностью. —«Аристократка на полшишечки», — рассмеялся про себя Рудольф, от чего губы едва заметно поползли вверх. За не самую продолжительную беседу с гвардейскими самками он уже знал, что в этом странном мире, именуемом Элаат, ценили чистоту видовой крови. Он был почти полностью уверен, что подошедшая собака была не самых чистых кровей, что явно старалась тщательно скрывать. Определить, что было в ней намешано, или хотяб ту породу, на которую она походила больше всего, он, впрочем, не мог — Даммер очень плохо разбирался как конкретно в собаках, так и в животных в целом. — Эрнаст, полагаю? — громко начала не самая чистокровная самка пуделя, подойдя к группе гвихиров. Несмотря на то, что она была весьма небольшого размера — не более ста двадцати ростом — голос её был громок и строг. Явно поставленный на ораторских курсах. И пользовалась она этим голосом умело и всегда по делу. — Эрнст. — Правительница Первого Объединения, её высокоблагородие Фаоильтиарна Тирсин'саэльпхат желает видеть вас, — она демонстративно пропустила поправку Эрнста мимо ушей, ибо обратить на неё внимание — признать перед, на её взгляд, неотёсанным варваром свою физическую неспособность на четыре в ряд стоящие согласные. — Хорошо, если это необходимо… — Говоря «вас», я имею ввиду тебя и второго гвихира, равного тебе по иерархии, — резко прервала она. Шарфюрер не сильно старался выпячивать грудь вперёд, играя с ней в игру «я тебя выше», чем самка и воспользовалась, разогнавшись не на шутку: она буквально рубила его слова, как только он успевал закончить их. У Эрнста ушла секунда, чтобы перефразировать в голове сказанное на более «человеческий» манер. Повернувшись к Рудольфу, внимательно следящим за разговором, он увидел в его глазах полное понимание происходящего, и знания элаатского тут было ни к чему — сейчас Эрнста опять заберут к себе звери, пока оставшийся отряд будет гадать о цели его очередного похода. Недоверие в нём смешалось с принятием происходящего — он почти начал воспринимать это как должное. — Им нужны мы оба. Танкист ко многому был готов: к оправданиям, к уместным и не очень попыткам выгородить себя в глазах товарищей, но только не к этому. Насупившись, он уставился на Коха, будто не до конца уверенным, что ему просто не послышалось. Все остальные, мигом потеряв интерес к дворецкой и Эрнсту, смотрели на Даммера. Да, ему не послышалось. К сожалению. Под пристальным взглядом кучи глаз он искренне желал дальше оставаться во дворе — теперь-то это не казалось ему таким уж скучным. — Пойдём, не будем заставлять их ждать, — поторопил, вставая, Эрнст. Рудольф, с трудом себя пересилив, не стал спорить. Уже когда троица уходила от танка, подходя ко входу во дворец, танкист вновь задался вопросом, зачем именно он вдруг понадобился зверям. И ответ найти не получалось — как ни подойди к вопросу, он мог понять свою ценность для них. Может, Эрнст упомянул их равные звания, и теперь они хотели — пусть и чисто формально — чтоб сразу два унтер-офицера слушали их слова? Всё равно их разговор был бы больше похож на испорченный телефон, нежели на полноценную беседу. Да насчёт званий… да, что он, что Эрнст — оба шарфюреры СС. Но были они равны раньше, когда они были дома. Когда их жизни не походили на сон во время лихорадки. Сейчас равны они были только де-юре. Де-факто же, как прекрасно видел сам Рудольф, пост негласного «атамана» их небольшого отряда был занят Кохом. Вряд ли специально — он всё же не выбирал свою странную судьбу. Всё ещё находясь в раздумьях, он задрал голову кверху, когда троица подошла к воротам. Сложно было представить, сколько сил, времени и ресурсов тратилось на постройку таких сооружений. Даже учитывая то, что Даммер провёл двое суток — элаатских суток! — во внутреннем дворе, он был уверен, что не увидел даже половины его особенно красивых и выделяющихся деталей и даже примерно не оценил его масштаб. Большие двери, ведущие внутрь дворца, были, к примеру, целым произведением искусства: дорогая лакированная порода дерева, заключённая внутрь катанного каркаса, изобилующим замысловатыми переплетениями и узорами. Стоящие у тех самых дверей гвардейцы лишь мельком кивнули, изображая что-то отдалённо похожее на поклон, а одна из них потянула за ручку, с громким щелчком громоздкого замка открывая одну из двух распашных дверей. Высоченные, украшенные лепниной потолки, громадные залы, в которых потеряться было проще простого, и снующие по этому убранству звери — вот то, что встретило ранее не видевшего дворец Рудольфа. Местный персонал уже успел начать привыкать к специфическим посетителям дворца: они, как минимум, не шарахались от одного вида гвихиров и не разворачивались в другую сторону, бросая все свои дела, только ради того, чтобы не подходить к ним слишком близко. Но стать частью рутины люди ещё не успели — они всё равно собирали на себе взгляды всех вокруг. — Как думаешь, зачем я им? — Даммер спросил только ради того, чтобы развеять тишину. Ему было некомфортно. Почти также некомфортно, как тогда, на площади, когда на него уставилось целое звериное море. Он буквально чувствовал на себе взгляды со всех сторон, даже сверху и снизу. От них было не спрятаться нигде, и это сильно давило на него. — Я не знаю. Вернее, я догадываюсь, но не могу сказать точно. Моя единственная идея — они хотят, чтобы ты лично услышал что-то. Ну, хотя б перевод этого самого чего-то. — Не логично, — возмутился танкист, — как они могут понять, что ты действительно переводишь то, что они скажут, — он старался одновременно отвечать Эрнсту и пытаться не наступить на лапы впереди идущей самке. Она, горделиво и размеренно шагая, шла с весьма терпимой, почти нормальной скоростью. Для своего размера. А вот двум мужчинам, оба из которых были в два, а то и в три раза больше, приходилось непросто. Особенно Рудольфу — Кох-то начал привыкать к медленным прогулкам. Шагать приходилось мелко, ботинки постоянно шаркали об пол, а желание попросить — пока просто попросить — пуделя ускорить шаг становилось всё сложнее игнорировать. Красоты дворца пролетали перед глазами танкиста. В буквальном смысле. Всё его внимание было сосредоточено себе под ноги, чтобы ненароком не пнуть дворецкую. А хотелось. — Мы пришли, — рапортовала самка, резко остановившись посреди длинного коридора перед резной дверью. Дверей в этом коридоре было много, все они были идентичными, и эта ничем от них не отличалась. Самка неспешно удалилась, оставив двух людей стоять возле двери. Видимо, у неё было поручение только довести их куда надо, а остальное в её полномочия уже не входило. Снаружи не было никакой охраны, ни одного гвардейца, что было странно — их ставили практически везде, где только можно. Кинув на Рудольфа мимолётный взгляд, словно пытаясь найти одобрение, Эрнст взялся за ручку. Замок послушно щёлкнул, стоило только слегка надавить. Тяжёлая дверь поддалась, впуская людей внутрь. Прямо напротив входа располагался большой высокий стол, на котором аккуратно, практически идеально были расставлены канцелярские принадлежности. За самим столом же молча сидела волчица, скрестив пальцы домиком и подперев ими морду. Никого, кроме неё, в кабинете не было. Ни охраны, ни помощников или секретарей. Только одна волчица. Кох моментально узнал эти глаза, непрерывно смотрящие на него. Неужели она начала так доверять гвихирам, что была готова принять их, ничуть не подстраховавшись? — Закройте дверь, будьте так добры, — голос её был привычным: нейтральным, холодным и лишенным эмоций. Но это был лишь показательный образ. Стоило только двери закрыться, надёжно скрыв всё то, что происходит внутри кабинета, как она приглушённо сказала: — Спасибо. Из голоса пропало всё напущенное спокойствие, он даже едва заметно дрогнул. Она произнесла эту благодарность искренне, так искренне, как только умела. Затем, продолжая смотреть на Эрнста, она поднялась с кресла, и медленно протянула лапу через стол. Кох замешкался. Он никак не мог ожидать такой резкой перемены в поведении правительницы, и это… обескуражило его на время. Хотя, правительница ли перед ним предстала в тот момент? Хороший вопрос. Шарфюрер подался вперёд, чётко поняв, чего хочет волчица. Их ладони соприкоснулись. Пожимать её лапу было неудобно — сказывалась разница в форме ладони и пальцев. Было похоже на рукопожатие с ребёнком. Стоило только ему прикоснуться к волчьей лапе, как Эрнст поразился, насколько она обжигающе тёплая и мягкая. Она сжала ладонь Коха сильнее, почти со всей силы — поняла, что могла не бояться навредить ему этим. Да, хват у неё был что надо. — Спасибо тебе. Ты спас мне жизнь, рискуя своей, и я этого не забуду. Я благодарю тебя не как правительница этого Объединения, а как обычная самка, которая благодаря тебе сможет жить дальше, — она говорила медленно и тихо, а обычно стальной голос был непривычно мягок, едва заметно подрагивая. Слишком слабо, чтобы сорваться на беспорядочное бормотание, но слишком сильно, чтобы быть незамеченным Эрнстом. Она не отводила от него глаз, не старалась скрыть всю благодарность, что так и сочилась из них. Теперь то он окончательно понял, почему она решилась на неофициальную аудиенцию без сторонних наблюдателей. Даже без охраны. Фаоильтиарна хотела поблагодарить его. Не просто выразить благодарность как правитель — сухо, ёмко и безэмоционально. А как зверь, элаатец, сняв с себя все маски, показав настоящую себя. И стоящий чуть поодаль Рудольф, наблюдавший, сам того не понимая, чрезвычайно редкий момент искренности и откровенности, её ничуть не смущал. Она разжала лапу, выпустив ладонь Эрнста, и медленно опустилась назад в кресло. — Я в неоплатном долгу перед тобой. Не знаю, как у вас, но здесь подобные поступки ценятся на вес платины, — начала она. Вопреки всем ожиданиям Коха, маска холодного и расчётливого правителя не торопилась возвращаться на её чёрную морду. — Но я позвала вас сюда не только ради того, чтобы поблагодарить. А чтобы попросить о помощи. Сколь бы нагло это ни было. Эрнст молча смотрел на неё, ожидая дальнейших слов. Она продолжила только через несколько мгновений, когда убедилась, что всё внимание гвихира сосредоточено на ней. — Надвигаются тяжёлые времена. Для всего Элаата. Насколько мы знаем и видим, вы — непревзойдённые воины, и убивать умеете хорошо… — не оскорбление, сказанное с брезгливостью, страхом и отвращением. Простая констатация факта. — Я, как и всё наше Объединение, хотим надеяться на вашу лояльность. На то, что вы поможете нам защитить себя, — закончила волчица на выдохе. — Будь добр, переведи это своему собрату. — Что она говорит? — впервые подал голос Рудольф. — Она говорит, что они надеются на нашу лояльность и помощь в защите. От чего именно, не уточняла. — Они хотят, чтобы мы воевали на их стороне? Были их ручным отрядом? — казалось, в голосе Даммера проскочила насмешка. Не до конца понимая картину происходящего, он весьма специфически интерпретировал её слова. Но суть передал. Глупо было соглашаться на это, в прямом смысле этого слова подписывая себе смертный приговор — никто не знал, какую дыру могут заткнуть таким отрядом. И в любом другом случае было бы разумнее отказаться или, если уж и соглашаться, то на ограниченных условиях, согласованных обеими сторонами. Вот только такой возможности не было. Это понимал Эрнст, очень хорошо запомнив разговор с Близнецом, и то, что его может ждать в случае отказа. Это знала и Фаоильтиарна, от Праматери зная, с кем именно довелось поговорить Коху. Ей не были известны подробности. Только лишь то, что они договорились о чём-то. И то, что гвихир не сможет ей отказать. Она решила оставить это как козырь, на тот случай, если переговоры зайдут в тупик — ей очень не хотелось его использовать. Приоритет стоял именно на добровольном согласии. Пусть и добровольным оно было лишь на бумаге. — Да, практически этого они и хотят. Но мы не можем отказаться, — Эрнст приблизился к той пропасти, от которой шарахался несколько дней. Пришло время говорить. Он метался между тем, чтобы сказать правду, выставив себя окончательно поехавшим, либо перефразировать произошедшее, оставив себе шанс остаться в глазах товарищей хоть сколь-нибудь адекватным. Главное было не запутаться в собственной лжи. — Слишком многое мы натворили, это и будет нашим шансом искупить вину. К тому же, они знают, как вернуть нас назад. Домой. Кох выбрал путь, будучи твёрдо уверенным, что рассказывать полную картину произошедшего, со всеми событиями и именами — паршивая идея. Он надеялся, что упоминание дома послужит катализатором размышлений Рудольфа, что он согласится на эту авантюру. — Вернуть нас домой? — он слегка опустил голову, махнув ею пару раз. — Эрнст, это же буквально единственный рычаг давления на нас. Со стороны казалось, что он старался упрекнуть Эрнста за излишнюю наивность. — Я знаю, — отмахнулся Кох с нотками раздражения. Он не любил озвучивать очевидное. — Но у нас просто нет выбора. Либо доверимся, как бы по-детски это ни было, либо… — он замолчал на миг, подбирая слова. — Я не знаю, что с нами будет. То, что будут делать звери, его нисколько не пугало — они, скорее всего, ничего не предпримут. В отличии от Близнеца, относящегося ко всей группе людей не более чем как к инструменту для достижения цели, разменной монете. Шарфюрер не знал, что будет с ними в случае отказа. И думать об этом не хотелось. Со стороны Рудольфа послышался тихий вздох. Он знал, чем чревато такое решение, помимо риска для жизни. — Ты прав, выбор не очень большой, — горько улыбнулся он. — Наверное, идея довериться им не такая уж и плохая, но я не знаю, как отнесётся к ней экипаж. Ты и сам командир, понимаешь это. Но если она хочет ответа... Передай ей... передай, что я согласен. — Мы поможем вам. Послушно ожидавшая до этого волчица только сделала медленный и глубокий кивок. Если бы она стояла, он был бы больше похож на скромный поклон. — Благодарю вас. Не смею больше вас задерживать. Можете возвращаться к своим. Оба гвихира, не проронив ни слова, только кивнув на прощание, вышли из кабинета. И только тогда Фаоильтиарна позволила себе выдохнуть. Она буквально сползла по креслу, растирая глаза лапами. — Что ты творишь, дура? Ей было совестно. Редкое чувство для такой, как она. Для той, которая должна нести ответственность за целое государство. Но существо, которым пугают непослушных щенков, спасло ей жизнь. У неё не хватило сил забыть это, не получилось ограничиться сухой благодарностью: резко и сухо брошенным «спасибо». Правительница сняла маску, став перед гвихиром волчицей. Той самой волчицей, которая большую часть своего времени проводит, будучи скрытой где-то там, в глубинах сознания, куда редко попадает свет. Фаоильтиарна-волчица перебрала с эмоциями — ещё немного, и глаза бы встали на мокрое место. Голос в преддверии этого уже начал предательски дрожать. И при всей этой благодарности она не отметала своего плана, постепенно выполняя его. Она не озвучивала его гвихиру — было ещё рано, слишком рано. Да что там, она не озвучивала его вообще никому, ибо он выглядел больше как авантюра, которую вряд ли будет примут легко. Нужно было выждать момент, когда положение ухудшится, и говорить уже тогда. Тогда у её плана были шансы не быть принятым в штыки. Первая его часть — заручиться лояльностью отряда гвихиров. И они согласились. Слишком легко, намного легче, чем могла себе представить правительница. Будто бы у них был выбор. Будто бы у них была возможность сказать «нет». Она надеялась на сопротивление, запихнув в рукава целую колоду козырей. И все они разом посыпались из тех самых рукавов, стоило только Эрнсту согласиться. Это обескуражило её, оно же и заставило проснуться совесть. Фаоильтиарна-волчица разрывалась изнутри от понимания того, что она готова рисковать тем, кто, совершенно её не зная, закрыл её своим телом. Просто так, ничего не прося за это, не требуя себе золотых гор, титулов и регалий. Она даже была готова расцеловать его, если бы не ожидающий дома супруг. Фаоильтиарна-правительница была благодарна гвихиру не менее своей чувствительной версии, но понимала, что благодарность благодарностью, но если встанет выбор: «жизнь подчинённых, или его жизнь?» она даже не станет думать над ответом. — Ладно. Дальше по списку, — она кое-как нашла в себе силы подняться, плетясь к выходу из кабинета. Её день только начался. ********************** По дворцовому коридору шла маленькая волчица. Шаг её был легким и беззаботным, а сама она едва связно бубнила себе под нос слова из какой-то песенки. Волчица радовалась каждому дню в своей жизни, мечтая и наслаждаясь детством во всю — как и подобает любому ребёнку. Она не знала, что мир вокруг неё буквально трещит по швам, не знала, с чем приходится сталкиваться старшим в это непростое время. До неё доходили лишь обрывки фраз, нервный шёпот и нечленоразборное бормотание взрослых вокруг, которые, словно сговорившись, разом стали нервными и беспокойными. И стоило щенку приблизится к ним, как все голоса в миг замолкали, а звери старались натянуть на морду подобие улыбки. Получалось это отвратно — даже у щенка, не видавшего жизнь, получилось распознать фальш. Щенок была из влиятельной — очень влиятельной — и высокопоставленной семьи. У неё была возможность и дальше оставаться в беззаботном пузыре, даже когда всё вокруг катилось гвихиру под хвост. Но по-детски глупой она не была: понемногу она начала находить своё, на первый взгляд, привычное окружение странным. И не придавать этому значения становилось сложнее с каждым днём. Волчица шла к своей матери. Та редко когда задерживалась до поздна, а если уж и задерживалась, то не на долго и по очень веской причине. Но последние четыре дня она целиком и полностью проводила во дворце, не приходя домой. Щенок не видела свою мать эти четыре дня — ей попросту не позволяли увидеть родителя. «Она занята, не мешай ей»; «твоей матери сейчас нужно сконцентрироваться»; «сейчас ей немного не до тебя» и ещё многие, многие фразы, которыми взрослые наспех отмахивались от ребенка, желающего увидеть мать. Но ребёнок всё же прорвался. Долгожданная большая дверь, которая для маленькой волчицы так и вовсе казалась монструозной, наконец показалась. Щенок была возле неё сотни раз, и столько же входила внутрь кабинета. Без стука, без долгих приветствий и поклонов на входе, без трепета перед той, кто сидит там. На душе в те моменты у неё была лишь радость встречи с ближайшим ей зверем. Но в этот раз всё было как-то иначе. Что-то было не так, как всегда. Волчица ощущала, что она не увидит за дверью то, что видит обычно: погруженную в работу мать, которая, завидев дочь, в очередной раз проскользнувшую к ней с вопросом «ма, ну когда уже домой?» только улыбнется — так тепло, как умеет только она — и заверит, что скоро. Может, посадит куда-то к себе, позволив понаблюдать за работой, или расскажет интересную историю. Иногда рассказываемое повторялось, иногда не один и не два раза. Но это щенка ничуть не огорчало. Но не тогда. Дитя мешалась, ибо чувствовало перемену в привычной картине. Ей стоило усилий войти внутрь, и причиной тому было вовсе не физическая тяжесть двери, а что-то иное. Что-то, что сложно было передать словами. И это что-то просило, практически умоляло ей оставить свою затею. Волчонок не послушала внутренний голос. О чем будет жалеть ещё многие годы. Только открыв двери в кабинет и вступив внутрь всё внутри неё сжалось. Всё было не так. Всё было чужим. Даже её мать была не самой собой, она тоже была слишком чужой. Вместо гордо возвышающейся над широким резным столон матери, спокойно и вдумчиво перебирающей документы, её встретила подавленная, практически сломанная волчица. Документы, всегда аккуратно сложенные, нависли над правительницей высокими небоскребами стопок. Многие из них разъехались в стороны, дополняя царящий на столе страшный хаос, многие упали на пол, оставшись незамеченными. Сидевшая за столом волчица была лишь собственной тенью — от ранее гордой осанки не осталось ни следа, когда-то проницательные глаза были красными от недосыпа и слёз отчаяния, дорогая и выглаженная одежда была беспощадно смята и неприятно пахла. — Кто это? — некогда мягкий и нежный голос сипел и хрипел, будучи едва различимым. Она задала вопрос, но ответа не ждала — знала, что сейчас будет: опять отчёты и донесения, опять решения и ответственность, опять бумаги, бумаги, бумаги, бумаги. — Мам? — щенок начала осторожно, словно желая удостоверится, что она точно видит свою мать. У той, что осталась от её матери, ушло несколько секунд, чтобы осмыслить услышанное. Может, ей начало мерещится всякое на почве происходящего, и она понемногу сходит с ума? Усталые глаза медленно скользнули на зашедшего. Щенок вздрогнула под этим тяжелым и вымотанным взглядом. — Фао? Что ты здесь делаешь? — правительница прищурилась, глядя на дочь. Глаза в удивлении открылись чуть шире, а черты морды слегка распрямились. — Уже поздно, мам. Тебя не было дома четыре дня, — взволнованно начала маленькая волчица. — Что случилось? — её голос уловимо подрагивал, а верхние лапы постоянно меняли положение, отчаянно стараясь найти место для себя. Правительница распрямилась и с хрустом и опустилась на спинку кресла. Даже такое простое действие стоило ей неимоверных усилий. Она смотрела на свою дочь, на чёрный комочек, единственной проблемой которого во всём царящем хаосе было только отсутствие матери дома. Она больше не щурилась, брови больше не были сильно насупленными, а сухие губы, впервые за несколько дней, растянулись в чем-то отдаленно напоминающем улыбку. Ей не хотелось отвечать на вопрос своей дочери честно, не хотелось рушить её маленький мирок, в котором всё всегда хорошо. Но врать дальше сил не оставалось. Язык просто не мог извернутся так, чтобы произнести «всё хорошо». — Случилось, — набрав в лёгкие побольше воздуха, хрипло произнесла мать волчонка. Она продолжила только через несколько секунд, когда убедилась, что всё внимание дочери сейчас приковано к ней. — Многое случилось. Далеко отсюда, на пограничных территориях, происходят страшные вещи. Настолько страшные, что ничего подобного я в жизни никогда не видела, и я молю Близнецов, чтобы ничего подобного не пришлось видеть тебе. Но проблема не в этом, — казалось, она обессилено издала что-то похожее на смешок, — проблема в том, какие решения мне приходится принимать ежечасно: мне приходится распоряжаться жизнями моего народа так, словно это разменная монета. Она замолчала, прикрыв глаза и вцепившись лапами в и без того взъерошенную шерсть на голове. Волчонок стояла, не шевелясь. Почти не дыша. Она, плотно прижав уши к голове, не могла поверить в то, что говорила её мать. Всё выглядело как какой-то кошмар, который вот-вот должен закончится, и всё снова станет хорошо. Но он всё никак не заканчивался, и становилось только хуже. — Я думала, я сильная. Я думала, я хорошая правительница. Я думала, я буду достойной управлять нашим Объединением. Я думала… думала, — хриплый голос превратился в дребезжащий шепот, слова стали застревать в горле непроходимым комом. Сквозь плотно сжатые глаза начала проступать влага, — думала, что смогу быть хорошим зверем и хорошим монархом одновременно. И я ошибалась. Все мои мысли и мечты рухнули. Понимаешь? — Понимаю… — тихо ответила щенок. Не потому, что действительно понимала хоть что-нибудь, а потому, что не знала, что можно ответить. — Нет, не понимаешь. Даже близко не понимаешь. Хвала Ишу, что так. Правительница вновь замолчала, стараясь взять себя в лапы. — Фао, — продолжила она через добрые десять секунд, — если мы сможем справится с этим… если переживём это, я не знаю, сколько смогу править дальше. Я очень устала. Тебе придется сесть на престол намного раньше, чем мы могли бы расчитывать. В твоих лапах будет государство, переживающее очень непростой период. Другие Великие Дома не станут выдвигать своих кандидатов, они не хотят брать ответственность, и ты будешь одна на роль правительницы. Если вдруг случится так, что тебе придется принимать такие же решение, как и мне… пожалуйста, молю тебя, милая моя, никогда не старайся быть хорошим зверем и правителем одновременно. Это невозможно. Либо одно, либо другое. ********************** Отель «Адар» был по-настоящему старым заведением с по-настоящему богатой историей. Издавна звери с толстыми кошельками, приехавшие в столицу с желанием повидать её, либо же официальные гости, приехавшие по приглашению от государства, останавливались в этом отеле. Постояльцам предлагалось многое: от высокой авторской кухни, до спа-процедур и многочасовых сеансов ухода за шерстью, индивидуально подобранных для каждого типа покрова. Приехавшая в соседнее Объединение с визитом олениха пользовалась всеми возможными услугами на полную. Не она же платила за них — визит был официальным, и все её счета оплачивались Первым Объединением. А счетов и чеков накопилось не мало. Настолько не мало, что оленихе вот-вот и стало бы неловко — она хорошо понимала курс линтара — валюты «Первого» — и так же хорошо понимала, что за день спустила зарплату обычного зверя примерно за два месяца. Но в тот момент она находилась в номере — догадывалась, что ждёт её дальше. Кто, если точнее. Её визит хоть и был официальным, но то было лишь прикрытие — слишком уж странная причина: визит с целью осмотра и покупки лицензии на новые сельхозинструменты. Не тот повод, чтобы гнать, не много не мало, целую правительницу в другое Объединение. Фаоильтиарна хотела от неё что-то лично, но так, чтобы никто не прознал об этом. Приглашенная рассматривала себя в зеркале, стараясь найти в своем внешнем виде хоть один малейший изъян. Из зеркала на неё смотрела статная и высокая благородная олениха. Приподнятый подбородок длинной морды, слегка подрагивающий большой розовый нос… белая как снег шерсть и кроваво-красные глаза. Необычный окрас для практически любого зверя. Она родилась альбиносом. Это считалось огромной редкостью, но не более того — альбиносов не гнобили, не считали кем-то недостойными жизни. Редчайшими диковинками — да, но не более того. Олениха очень тщательно и щепетильно относилась к своему внешнему виду, будучи готовой тратить на него большую часть своего свободного времени и денег. Она всегда должна была выглядеть идеально, особенно во время встреч. Как официальных, так и нет. Особенно во время намечающейся встречи. Та, с кем ей предстояло увидеться, никогда не заботилась о собственном внешнем виде больше, чем того требовали приличия, от того олениха ещё сильнее желала контрастировать на её фоне. Большая часть всех денег и времени тратилось на рога. Они, в ходе десятков тысяч циклов развития зверей, перестали быть половым признаком, и росли как у самцов, так и у самок. Обладатель рогов не мог быть ответственным за их размер — часто они были ничтожно малого размера, или не рости вовсе. Но те счастливчики, которые ими обладали, по-настоящему гордились ими. А украшение рогов различными цепочками из редких металлов — нередко золота и платины — и тонкими повязками из ткани и вовсе было искусством, позволяющим показать окружающим происхождение и положение в обществе. Естественно, то, как рогатые звери трепетали над своим достоянием, не могло не породить огромное количество анекдотов и поговорок, высмеивающих это. И хотя они часто гуляли между зверьми, было очень немного
