Чертёж моих чувств

По пробуждению аль-Хайтам обнаружил, что Кавех уже бодрствует, сидя на крою кровати, будто о чём-то пригорюнившись. Однако, как только он  услышал позади себя шевеления, обернулся.   — Опять я проспал на твоей кровати, — констатировал Кавех. — Смотри, и это станет уже традицией.   — Я всеми усилиями постараюсь этого не допустить, — ворчливо пробубнил аль-Хайтам.   Кавех ответом, лишь улыбнулся и поднялся на ноги. Мимоходом по выходе из комнаты он собрал одежду, разбросанную по полу, и нацепил её на себя.   — Как отойдешь ото сна присоединяйся к завтраку, — улыбчиво пригласил его Кавех и вышел из комнаты.   Оставшись один, аль-Хайтам взял рядом лежащую подушку и, прижав к лицу, издал глухой горловой крик. Эмоциональное перевозбуждение это не по части аль-Хайтама, но сейчас оно плескалось через края, претворив непоколебимый холод в экспрессивный  чан, температура кипения которого превозмогала границы.   Он опустил обратно подушку, уставившись в потолок. Мысли, подобно озорной ребятне разбегались, путались, спотыкались друг о друга. Чтобы их унять, аль-Хайтаму требуется больше времени, поэтому его неведомой силой прижало к постели. Однако с неё столкнул аромат горячей еды, донёсшийся с кухни, и, противясь своим желаниям остаться в кровати, аль-Хайтам всё-таки отправился на запах.   Кавех стоял у камина-печи, поверх его одежды был накинут фартук, а золотистые волосы заплетены в небрежный пучок. Он переминался с ноги на ногу, держа над конфоркой сковороду, в которой на потрескивающем масле жарилось что-то вкусное,  и напивая себе под нос. Удивительно, для соседей, что непомерно враждуют между собой, аль-Хайтаму не впервой наблюдать за готовкой Кавеха. Кажется изображение неблагополучных соседей скрывало за собой и нечто другое, что-то размеренное и спокойное, временами даже приятное.   Аль-Хайтаму даже на мгновение показалось, что после случившегося этот завтрак по особенному отличался, но сразу постарался рассеять эту мысль.   В ожидании он опустился на табурет. Пока Кавех готовил, аль-Хайтам не спускал с него глаз, затерявшись в каких-то своих раздумьях.   Вывел из них стук тарелки, поставленной Кавехом перед ним на стол, на которой аппетитно сервировано блюдо, состоящее из жаренной рыбы с яйцом, уложенными на хлебную лепёшку с хрустящей корочкой. От аромата и вида объем слюнотечения увеличился. В безупречности готовки он не уступает, и, осознавая это, Кавех скользнул рядом на табурет, заглядывая в глаза аль-Хайтаму, довольно улыбаясь.   Он угодливо уставился, не приступая к еде, позволяя первым испробовать аль-Хайтаму. Тот, напустив вид недовольства, перешёл к завтраку. Отрезая по небольшому кусочку, он закладывал в рот и тщательно прожёвывал. Все эти действия он проделывал с напускной важностью, чтобы только не показаться удовлетворённым, отчего Кавех даже не удержался от смешка.   Он и сам приступил к пище, украдкой поглядывая на аль-Хайтама, на лице которого не сходила неприязнь.   — Ты выглядишь так, будто я не трахнул тебя вчера, а сжёг твои пылесборники, — сказал Кавеха спустя какое-то время. — Или может ты тоже хочешь?   Аль-Хайтам промолчал и сноровисто уплёл остатки роскоши. Он нахмурено поднялся и вышел с кухни. Кавех провёл его взглядом.   — Фигляр, — буркнул он ему вслед.   Однако, вернув взгляд к столу, уголки губ довольно поползли вверх. На пустой тарелке по центру параллельно друг другу лежали вилка и нож, остриём направленные вправо, что по эталону этикета дословно значило: «Закончил. Блюдо превосходно!»   Покончив с завтраком и перемыв посуду, Кавех сперва заглянул в комнату аль-Хайтама и, никого там не обнаружив, направился в его кабинет. Завалившись бумагами, тот сидел за столом, подпирая голову рукой, в другой держа какой-то лист. Аль-Хайтам бегло проходился глазами по чернильным рукописям, которые в некоторых местах просочились через бумагу тёмными пятнами. Когда Кавех вошёл, аль-Хайтам даже не удостоил его взглядом, либо будучи настолько увлеченным писаниной, либо даже не посчитав нужным отвлекаться на того. Кавех безнадежно принял второй вариант и подошёл к самому столу. Только после того, как он демонстративно упёр руки в бока, аль-Хайтам соблаговолил поднять глаза.   Кавех осмотрел непринужденную фигуру в домашней фланелевой тёмно-зелёной рубашке, расстёгнутой на несколько пуговиц и шею, усеянную иссиня-фиолетовыми пятнами. Он мысленно улыбнулся размышлениям, характеру которого бы тот не смог дать определение, а после с издёвкой обратился к аль-Хайтаму:   — Почему ты сегодня не в Академии?   Зелёные глаза сверкнули из-под чёлки, но Кавеха это не заставило присмиреть, только раззадорило ещё сильнее.   — Хайтам, — Кавех опустился боком на стол, не перемещая на него весь вес.   Он ластился, смотрел с хитрым прищуром. Его ладонь скользнула по столу, огибая лежащие на него объекты. Подняв её, Кавех взял аль-Хайтама за подбородок. Губы настолько напряглись в улыбке, что даже подрагивали.   — Ты пришёл мне мозги компостировать? — нахмурено отрезал аль-Хайтам.   — Чем собственно я обычно и занимаюсь в своё свободное время, — с нескрываемой насмешкой ответил Кавех.   Аль-Хайтам начал хмурится ещё сильнее и поднялся со стула. Подойдя к Кавеху, тот слегка стал отклоняться, но аль-Хайтам, взяв того за шиворот, выпроводил его из кабинета, захлопнув за ним дверь и закрыв её изнутри. После чего в щель между дверью и проёмом послышался голос Кавеха, который ещё по всей видимости проходил через ладони, сложенные рупором.   — После того, что между нами было это как минимум неуважительно, — он выдержал паузу. — Как максимум бесчеловечно.   За дверью наступила тишина, в которой аль-Хайтам, вернувшись на просторный стул с подлокотниками, обитый зелёным бархатом, благополучно принялся за работу.   Последний раз, перед тем как погрузиться в кипу неотсортированных рукописных листов, он бросил взгляд на настенные часы, стрелки которых указывали на пять минут одиннадцатого, и поднял, когда они заходили уже далеко за полдень. Работы хватало ещё с лихвой, как и в академии, в которую он, пока не мог явиться из-за обстоятельств, одаренные ему Кавехом. Однако тело заныло в протесте, и аль-Хайтам откинулся на спинку стула, прикрыв глаза и вытянув ноги. Так, внимая безмятежную тишину, разбавляемую только тиканьем часов, он просидел какое-то время, пока она не стала казаться ему подозрительной. Он настороженно распахнул веки, однако оставил эти подозрения втуне, напомнив себе о том, что нужно пользоваться моментом.   Ещё несколько часов он уделил работе и, после того, как голова начала гудеть от перенасыщения в ней текстовых заявок, предложений, докладов и отчётов, а тело затекло от одного положения, он сходил на кухню и, заварив себе кофе, прибыл в комнату. Там он, поставив чашку на прикроватную тумбу, принял горизонтальное положение. Около часа он потратил ничем не тревожимое время на прочтение книги, попивая свой горячий кофе.   Благое спокойствие нарушила распахнутая дверь, что ударилась в напольный ограничитель, отскочив в тряске. В дверном проёме стоял Кавех, держа охапкой свёрнутые в трубочки листы чертежной бумаги.   — Пришёл похвастаться своими достижениями? — опередил его аль-Хайтам.   — Именно, пришёл показать, что я не безработный, — ответил Кавех, припоминая аль-Хайтаму его упрёк о безработицы.   Аль-Хайтам фыркнул и незначительно уделил внимание его работам, осмотрев то количество чертежей, что он держал в руках.   — Почему они все у тебя? — с язвительной улыбкой попрекнул его аль-Хайтам.   Кавех нахмурил брови и, оскорблённо прижав чертежи крепче, вышел из комнаты.   Аль-Хайтам только проникся текстом книги, уловив что-то об «альтернативной реальности, как о постулате многовековой теории», как дверь снова открылась. Кавех прошёл уже с пустыми руками, и, встав на месте, окинул взглядом комнату, словно в поисках чего-то. Но аль-Хайтаму ли не знать, что это очередное покушение на его спокойствие. — Неприкаянный, — недовольно буркнул аль-Хайтам. — Ты когда-нибудь место себе сыщешь?   Кавех перевёл на него свой взгляд.   — Может я жду, когда ты меня пригласишь.   Аль-Хайтам вопросительно вздёрнул брови, но ответ не заставил себя долго ждать. Кавех подошёл к аль-Хайтаму и разместился на его бёдрах, подлезая под книгой, тем самым откидывая её в сторону. Аль-Хайтам хотел возмутиться, но Кавех его осадил, упреждая назидания.   — Хайтам, — с нежностью в голосе сказал он, взяв того за лицо. — У меня не укладывается в голове: что тебя, наполненного ко мне ненавистью, толкнуло на то, чтобы позволить мне трахнуть тебя? — голос Кавеха дрогнул. — Может и для других чувств в тебе найдётся место? И мысли о симпатии уже звучат не так абсурдно?   Кавех потянулся к аль-Хайтаму с просьбой на поцелуй как ответ на его вопрос, но тот перекрыл его губы ладонью и оттолкнул на другую половину кровати навзничь, прижимая руку ко рту.   — Не путай физиологию с чувствами, — сухо отрезал аль-Хайтам.   Кавех приподнялся и удручённо взглянул на аль-Хайтама.   — Тогда предлагаю заняться естественным физиологическим процессом.   Кавех внезапно втянул аль-Хайтама в поцелуй, что тот не сразу понял, что произошло. Кавех с неумолимым рвением подтянул его к себе, прижав своим весом к постели. Целуя, он с жадностью впился в грудь аль-Хайтама, сжимая её, спускаясь ниже, впиваясь в кожу на рёбрах, оставляя за собой мятые полосы на рубашке.   Из-за настойчивости Кавеха Аль-Хайтам с трудом разорвал поцелуй.   — Тебе что вчера мало было? — спросил он неровным голосом.   — А, если я скажу, что мне тебя всегда будет мало? — шутливо отозвался Кавех.   — Это будет самое противное, что я когда-либо от тебя слышал.   — Правильно, поэтому давай не тратить время на бездарные размышления, — Кавех возобновил поцелуй, но был снова оттолкнут аль-Хайтамом.   — Прекращай.   — Долго ты ещё будешь упираться?   — До тех пор, пока я вижу твою дурацкую рожу.   Едва ли аль-Хайтаму удалось моргнуть, как он оказался развёрнут на живот, а на его нижней части отсутствовали брюки. Сказано – сделано.   С поздним осознанием, он процедил, уткнувшись лицом в подушку, которую обхватил руками:   — Я ненавижу тебя.   Кавех ничего не ответил, лёжа между бёдер аль-Хайтама, он оставлял красные следы от ногтей на ягодицах, что с жадностью впивались в нежную кожу. Поэтому ответом аль-Хайтаму пришёлся болезненный укус, от которого тот сжал подушку крепче. Однако Кавеху, кажется, доставил этот процесс удовольствие, и мягкие ткани ягодиц стали усеиваться следами от укусов. Каждый укус сопровождал влажный язык, что словно анестетик проходился по затронутым местам, заставляя увеличиться выработке дофамина, а сердце биться чаще.   — Ты чертовски сексуален, — откровенно признался Кавех. — Если бы ещё не твой зловредный характер, я бы подумал над тем, чтобы стать тебе парой.   — А меня ты спросить не хотел? — возмутился аль-Хайтам, подняв голову.   Кавех раздвинул округлые ягодицы и прошёлся подушечкой большого пальца по колечку сжатых мышц, протолкнув слегка внутрь. Аль-Хайтам протянул воздух, что вышел, как сдавленный стон. Кавех победно улыбнулся:   — Можешь не утруждаться, этот ответ меня вполне устроил.   Аль-Хайтам ударил по подушке кулаком и снова обхватил её руками, когда Кавех приподнялся и вошёл внутрь двумя пальцами. Горячие поцелуи осторожно поднялись выше, пока пальцы разминали мягкие стенки. В попытках сдержать удовлетворенные стенания, аль-Хайтам прикусил ткань подушки, впиваясь в неё пальцами, оттягивая наволочку.   Под гнётом ласк Кавеха, он стал прогибаться, приподнимая бёдра, позволяя тому затрагивать более глубинные стенки, а с этим тереться влажным членом о простынь.   Кровь прилила к голове Кавеха, что уже говорить о нижней части, что требовательно просилась освободиться от ткани, удерживающей перед податливым телом.  Что-то чарующее было в таком аль-Хайтаме, отчего с порывами неконтролируемого желания Кавех искусывал его кожу на спине. Что-то безудержное заставляло Кавеха пальцами вбиваться в аль-Хайтама, бросая себя в забвение, в котором желание отыметь его так, довести до оргазма и слушать его протяжный, несдержанный стон, было чем-то из разряда вон выходящего.   Но разве Кавех мог позволить себе оставить это тело, требующего больше, без должного внимания.   Он навис над аль-Хайтамом, замерев у его уха и произнёс шёпотом настолько очевидную, но пробирающую до внутренней дрожи фразу.   — Я хочу тебя.   То ли от значение фразы, то ли от того, как дыхание обожгло кожу, голос Кавеха приобрёл необычайный эффект, будоражащий сознание. Голова пошла кругом, а самого аль-Хайтама охватило жаром. Прогнувшись, он упёрся ягодицами в пах Кавеха, начав нетерпеливо тереться.   Кавех потерял дар речи. Лицо вспыхнуло, а возбуждение морским прибоем застлало разум. Он перехватил бёдра аль-Хайтама, не позволяя им опуститься, прижал плотнее к себе, упирая член, всё ещё сдерживаемый штанами, между ягодиц. Аль-Хайтам, преисполнившись откровенности, заёрзал под ним, требовательно, всем своим видом демонстрируя о своём желании.   Кавех уже допустил мысль об аль-Хайтаме, что прекратил противиться своим истинным чувствам, как заметил, что его плечи всё ещё напряжены, а лицо, которое, в отличии от аль-Хайтама, не допустило бы противоречий, продемонстрировав настоящие эмоции, спрятано в подушку. Кавех оставил несколько укусов на нежной коже плеч, заставляя расслабиться аль-Хайтама. После чего, наполненный нетерпеливостью, он выпрямился, руками направил аль-Хайтама, чтобы он поднял свою нижнюю часть кверху. Аль-Хайтам повиновался.   Он прогнулся, а его профиль наконец-то показался на подушке. Его сопровождало неровное дыхание, уши и щёки залились краской, волосы рассыпались по наволочке, а взгляд был необычайно мягким, только вот уловив с Кавехом зрительный контакт, он снова стал колючим, а сам аль-Хайтам отвернулся к изголовью кровати.   Кавех порядком устал каждый раз натыкаться на эти шипы, исполненные порицания. Почувствовав какую-то жгучую обиду, он, не церемонясь, освободил член и резко вошёл в аль-Хайтама. Тот недовольно прошипел, на что Кавех сострил:   — Скоро твой зад будет принимать мой член, как родной.   Аль-Хайтам снова зарылся лицом в подушку и глухо процедил:   — Я ненавижу тебя.   — Слышал уже, — Кавех начал совершать медленные движения бёдрами. — Но знаешь, с каждым твоим удовлетворённым стоном твои слова теряют актуальность.   Плавные движения сменились резкими и быстрыми. Рубашка на Кавехе после пары-тройки таких толчков стала мокнуть, тем самым жутко мешать. Стянув через голову, он небрежно кинул её и опустился на руки, нависая над аль-Хайтамом, который в свою очередь от нехватки воздуха повернул голову на бок. От частых толчков комната разразилась яркими стонами, смешанная со шлепками бёдер.   От того, как мягкие стенки туго охватывали член, Кавех терялся в безумстве. Импульсы, расходящиеся по всему телу, заставляли конечности неметь, а мозг пьянеть, отчего действия уже не поддавались логики и совершались посредством неведомой силы, которая требовала Кавеха совершать бессознательные, частые толчки.   Кажется и аль-Хайтам в этом положении стал более чувствителен к члену Кавеха, так как тот с трудом сдерживал вырывающие из груди стенания. Он безуспешно прикусывал ткань подушки, но своими движениями Кавех не позволял тому молчать.   В носу смешался запах возбуждённой плоти и смазки. Или же эта иллюзия, вызванная помешательством Кавеха? Его уже давно преследует эта мысль, но для иллюзии, у неё слишком осязаемые ощущения.    Уже не меряясь с небом и землей, с мыслью и реальностью, оглушённый собственным стуком сердца и грудным голосом аль-Хайтама, Кавех с трудом сдерживался. Однако насколько бы ему не хотелось запечатлеть этот момент на дольше, от приближающей кульминации всё тело сковало. А от того с каким стоном кончил аль-Хайтам, впившись пальцами в подушку, кровяное русло, словно подверглось нападению роя бабочек, отчего продолжить казалось чем-то немыслимым. Кавех стиснул зубы, несколькими толчками достигнув оргазма, он излился на ягодицы аль-Хайтама.   Белая, горячая сперма растеклась по бёдрам.   Руки Кавеха подкосились, а он сам обессилено опёрся лбом в спину аль-Хайтама. Пытаясь усмирить разбушевавшееся дыхание, Кавех вдыхал запах его обжигающей кожи.   Аль-Хайтам расплылся на кровати, тем самым согнав Кавеха на другую половину. Он отвернулся в другую сторону, не удостоив того вниманием. От преисполненного гордости аль-Хайтама другого ожидать и не стоило, что даже после того, как они делили вместе постель, он эгоцентрично  повернулся задом. Хотя Кавех не мог пожаловаться на то, что этот вид на аль-Хайтама доставляет ему горести.   Поэтому, пока прямого приказа уйти не было, Кавех осторожно лёг рядом, чтобы не покосить это умиротворение, потревоженными нервами своего соседа. Но, кажется, это только до того, как изгладится его отдышка.   Однако предположения Кавеха не оправдались, и даже после того, как их дыхание пришло в норму, аль-Хайтам не выказал своих недовольств о его присутствии.   Кавех продолжил внимать тишину, лёжа на спине, до тех пор, пока заглянувшие лучи вечернего солнца не ослепили глаза. Он повернулся к аль-Хайтаму, переведя всё внимание на его обнажённое тело.   За покоящейся фигурой следовало равномерное дыхание, которое вздымало рёбра. Золотистые лучи резвились на белоснежной коже, касаясь и мнимо щекоча. Кавех, оценивающе окидывал аль-Хайтама, навивая себя на мысль, что хочет также беззаботно касаться его, но, только он потянулся к нему рукой, сердце тревожно заколотилось. И это после того, как он беззастенчиво осуществлял в него вторжение? Может в трепетных касаниях было что-то интимнее, чем секс? Или же что-то неведомое стращало его сердце?   Под наивным предлогом, превозмогая бушующие удары в груди, он положил руку ему на бок. Аль-Хайтам вздрогнул, но против воли тела, что в миг напряглось, ладонь продолжала оставаться на месте.   — Тебе не холодно? — заискивающе поинтересовался Кавех.   Аль-Хайтам счёл лучшим решением промолчать.   Кавех, уверенный в своей во вседозволенности, уже смелее обнял аль-Хайтама со спины.   — Эффективным решением этой задачи считаю одеяло, а не тебя, — буркнул тот.   Кавех безнадежно вздохнул и упёр лоб в округлившуюся спину аль-Хайтама.   — Тебе не кажется, что в этом нет ничего сложного просто лояльно относится друг к другу?   — Я ощущаю некорректность заданного вопроса, — напыщенно отозвался аль-Хайтам. — Переформулируй иначе.   — Я имею ввиду, что было бы славно, если бы так оставалось всегда, — попытался снова Кавех.   — Поспешил с желаниями, до Нового года ещё далеко.   — Хайтам! — осадил его Кавех. — Хватит тебе язвить.   Аль-Хайтам действительно на мгновение умолк, после чего, развернувшись в пол-оборота, недовольно поинтересовался:   — А чего это ты здесь пригрелся? Дозволения остаться здесь на ночь от владельца комнаты, пока не поступало.    — Так предоставь его мне.   Аль-Хайтам возмущенно обернулся к Кавеху.   — С какой стати я должен?   — Во-первых, потому что ты вовсе не против, — промурлыкал Кавех, подтягиваясь к аль-Хайтаму, заключив своё бедро между его бёдер. — А Во-вторых… — он лукаво улыбнулся. — Моё одеяло уже здесь.