Чертёж моих чувств

— Доброе утро, — послышался сквозь тьму мужской елейный голос. Голову пронзила нещадная боль, веки болезненно приоткрылись, постепенно разрушив темноту, но на глазах по прежнему оставалось пелена, через которую аль-Хайтам сперва увидел белые льняные брюки, а как зрение сфокусировалось он поднял голову, пройдясь взглядом по кожаному украшению на поясе, на котором также располагался крио глаз Бога, по рубашке распахнутой на пару пуговиц, вправленной в брюки, и твидовом расстёгнутом жилете, а после лицу, на котором зрительная цепочка и прервалась. Над ним возвышался Антео, что безумно улыбался, и это улыбка навела воспоминания о том, что они посещали его корабль, а вечером аль-Хайтама вырубили ударом по голове. И теперь аль-Хайтам, очнувшись, стоял перед ним на коленях с воздетыми руками, что мёртво-намертво были приморожены к глыбе. Кровь засохла на волосах, лице и ресницах, из-за чего моргание давалось с некоторой задержкой. Или же это из-за ноющей головной боли? — Что тебе от меня нужно? — аль-Хайтам осмотрелся по сторонам. Помещение было выполнено в холодных, синих тонах, отражение стен создавало блеклое голубое освещение. Около стен были выстроены парники с фотолампами кремового свечения, и о породе растущих там растений не сложно было догадаться. — И куда ты меня притащил? — Кажется ты ещё не успел ознакомиться с здешними правилами, — Антео продолжал издевательски улыбаться, а из рта лился поток слов, отдающих напускным добродушием и изысканными манерами. — Но здесь я задаю вопросы, но так уж и быть я снизойду один раз до дерзости своего наглого гостя и соблаговолю ответить на его вопросы, как только улажу одно дело. Он натянул на руки кожаные перчатки и сразу объяснился: — Чтобы руки не замарать, — он подошёл к аль-Хайтаму, осматривая осязанием ледяную область около рук, и опечаленно произнёс: — Подтаивать начало. Крио глаз Бога вспыхнул леденящим свечением, а после ладонь аль-Хайтама пронзила адская боль, по помещению пронёсся душераздирающий крик, перед глазами всё поплыло, к горлу подкатил болезненный ком, что норовил выйти с кровью наружу, кажется головная боль была ничем по сравнению с этой. Глаза намокли, он усилием воли обернулся в сторону. Ладонь была пробита насквозь колом из прочного льда, что пробил мягкие ткани и вошёл в ледяную глыбу, с которой аль-Хайтам был скован. Кровь стекла по рукам и залила мраморный пол густым пятном. — Ещё один раз выдержишь? — с усмешкой спросил Антео. — Или мне подождать, когда ты отойдёшь от этого? — Ты больной ублюдок, — выплюнул аль-Хайтам. Антео рассмеялся и перешёл на другую сторону. — Да ты мне льстишь. Тело всё сжалось, готовясь к наихудшему. Как загнанная в клетку птица, сколько не бейся не вылетишь. Тёплая кровь, как и ужасная боль не отпускали ладонь. Не оправившись от первого кола, как в сопровождении истошного крика, в другую ладонь вошёл второй. От неумолимых мучений в глазах потемнело. Аль-Хайтам сквозь сжатые зубы вбирал воздух. Его прошиб холодный пот. Шею перехватила рука Антео, что на мгновение заставила прийти аль-Хайтама в чувства. — Неужто больно тебе? Больно? — вопрошал он, нещадно сжимая шею аль-Хайтама. — А знаешь, как мне было больно, когда я из кожи вон лез, чтобы меня утвердили хоть на один проект, пока тебе, бляди, даже и пальцем шевелить не нужно было, чтобы стать секретарём!? От ярости он брызгал слюной, на гиперемированном лице и шеи вздулись вены, всю прежнюю жеманность, как рукой сняло, раскрыв его настоящую сущность. — Ты, мразь, даже на мудреца метил, по какой-то причине отказавшись от этой должности. Дураком тебя назвать сложно. Неужели это только тешит твоё самолюбие? Думаешь, блядь, откажешься от высокого звания о тебе будут слагать, как о почётном, предпочитающем оставаться в тени, гении? — он впился пальцами в его горло, полностью перекрывая доступ к воздуху. — И, чёрт же, ведь так и есть. Антео резко отпустил его горло, предоставив доступ к кислороду. Сам отошёл и сделал поворот на месте, зажмурив глаза и потерев переносицу, тем самым остудил свой пыл и вернул прежнюю манерность. — Возвращаясь к твоим вопросам – я же всё-таки человек высокой чести и держу свои обещания – что касается твоего местоположения, взгляни вокруг, — он широким жестом обвёл комнату. — Не наблюдаешь, в каком ты находишься сейчас положение? Которое свидетельствует о том, что ты находишься в храме, стоя на коленях, перед истинной иконой. А ты тот, кто поможет заставить пасть у моих ног весь Тейват. — Что!? — сквозь зубы, то ли от не унимаемой жуткой боли, то ли от безмерного пренебрежения, вопросил аль-Хайтам. — Что ты удумал? Антео отходит на несколько шагов назад, останавливаясь у парников. — Видишь эти цветы? — спросил он, указывая на них, будто в этом помещении есть ещё что-то кроме них. — К моему удивлению, — сухо отозвался аль-Хайтам. — У тебя много ко мне вопросов? — Больше, чем планировалось. Антео покачал головой и с наигранным сочувствием цокнул языком: — Какая жалость, что пришла моя очередь задавать вопросы, — он подошёл к аль-Хайтаму грубо вцепившись в лицо рукой и, приблизившись максимально близко, с иронией сказал: — Что-то не могу разглядеть, что читается на твоём лице. Хотя тебе только в радость, чем меньше я вижу твою рожу, тем меньше ты получаешь тумаков. Но перейдём к главному, — он выдержал паузу, а после отчеканил каждое слово: — Как раздобыть яд с этих цветов? — Для чего тебе понадобился яд? — Кажется ты снова меня не расслышал, — Антео прочистил горло и сказал чуть громче: — Я сейчас задаю вопросы. И я, мать твою, спросил… Он не успел договорить, как ему в лицо прилетел плевок. Лицо Антео исказилось, ни столько в отвращении, как в ярости, с которым он стёр этот плевок со щеки. Поднявшись, он, что есть мочи зашёлся кулаком по лицу аль-Хайтама. В ушах того зазвенело, ладони пронизанные колами, дёрнутые этим ударом, засаднили с новой силой. Кое-как справившись с болью, которая сопровождала его ещё длительное время, он поднял глаза на Антео, который достал платок из кармана и протёр запачканную щёку, после чего стал нервно метаться по комнате, проговаривая: — Я с тобой, как полагается с гостями, хотел мирно всё обсудить, ответил на интересующие тебе вопросы, а ты со мной вот так. — Каким был ответ, таким ты его получил от меня, — процедил аль-Хайтам. — Куда ты меня притащил!? Что это за место!? Что за спектакль ты устроил с алыми сесилиями, когда у тебя целый цветочный притон!? — Ну почему сразу спектакль? Разве это не ты сунул свой нос, куда не полагается? — он резко остановился. — Нет, вынужденный обстоятельствами, я и так бы вспомнил о тебе, но ты разлюбезно решил напомнить о себе раньше. — Что ты имеешь в виду? — Я ведь изначально прибыл в Сумеру, чтобы проводить свои исследовательские работы. — Полагаю, так ты называешь информацию по добыче яда из сесилий? — с недружелюбным оскалом поинтересовался аль-Хайтам. — Остроумно, — подметил Антео. — Я в действительности намеревался воспользоваться реестрами академии. Надеялся, что архивы всё ещё таят в себе залежи того исследования. Может быть я бы опустился в глубины учебного заведения, где в заточении просиживает настоящая кладезь знаний – Азар и те глупцы, что слепо следовали за ним. Но, заявившись в академию, я рисковал напустить на себя тень подозрений. Он с тревожным смятением прервался и продолжил уже с воодушевлением: — Однако по приятному стечению обстоятельств до меня донеслась весть о том, что какие-то шавки разнюхивают что-то в доме старейшины. Я хотел уже насторожиться, как прознал о том, что среди них есть некий аль-Хайтам. Ну конечно, нам небезызвестный аль-Хайтам, но слишком много почестей. — Так старейшина замешена в этом деле? — сдавленно спросил аль-Хайтам. От сильной боли каждое слово ему давалось с надсадой, а каждая сказанная фраза сопровождалась одышкой, словно после быстрого бега. Но, будучи намертво прибитым к глыбе, ему не отстраниться от воздействующего фактора, а если бы от его элементального навыка был толк, аль-Хайтам не смог бы им воспользоваться из-за изъятого глаза Бога. — Старуха!? — Антео рассмеялся. — Брось, единственное, в чём она мне могла подсобить, это предоставить мне своё убежище для временного сохранения алых сесилий. Она настолько стара, что всю её работу по дому выполняет прислуга, в частности и за её растениями, поэтому о новоприбывших ядовитых цветах она даже не догадывалась, а из-за её старческого зрения, алые сесилии среди обычных приметить для неё было невозможным. При этом всём её непримечательность и уважаемый статус обеспечили мне, практически, сто процентную безопасность. — Использовать ничего не подозревающую старушку в своих корыстных целях – как низменно, но не мне тебе читать о морали, вопрос всё ещё заключается в ином. Я по-прежнему желаю услышать: в какой конкретно момент ты стал разыгрывать этот спектакль? — Сколько тебе повторять? Не было никакого спектакля. Я действовал по строго очерченному плану, который ты своим появлением малость изменил. Я собирался переправить корабль через порт Сумеру, а насколько тебе известно судна в порту подвергаются контролю, на случай предотвращения завоза контрабанды. Мой борт и без опасных цветов был полон сомнительных вещей, а сидеть с Азаром на киче не входило в мои планы, поэтому моим решением было перестраховаться. Но только я оставил порт позади, по договоренности сесилии должны были быть переданы мне, но тут явился ты. Цветы я действительно получил, буквально, в тот же день, а для тебя поручил разыграть небольшую сцену, — его возбужденное лицо в миг померкло, и он с очевидным презрением произнёс: — Но дрянной мальчишка, лишь усложнил мне задачу. — Занимался бы своими грязными делами сам, а не впутывал невинного мальца, — аль-Хайтама охватил гнев, который заставил даже позабыть его о боли. — Чем он таким провинился, что тебе ничего не стоило, чтобы лишить его жизни? Антео невозмутимо развёл руками. — Я обеспечил ему беззаботную жизнь, более того одарил его руками, которых он был лишён, ведь мне ли не знать, какого родиться с ограниченными возможностями. Отомстил за их отсутствие лишением жизни его родителей, взял себе и воспитал, как собственно ребёнка. А что он? Неблагодарный мелкий ушлёпок, который даже не удосужился выполнить моё поручение: привести тебя ко мне. Но мало того, что он не сделал, как я просил, мальчишка убил моего прислужника, так ещё изранил ногу и привёл, отнюдь не тебя, а матр. Поэтому такая челядь, как он, заслуживает самой мучительной кончины. — Что ты с ним сделал!? — Ты печёшься о нём, когда его и в помине нет. С каких пор ты стал таким задушевным? Хас! — он окликнул кого-то по имени, и не прошло и пол минуты, как белые тяжёлые двери отварились, а в помещение вошёл мужчина средних лет, костистый и сутуленный, он опустил голову в пол, не решаясь поднимать глаза на Антео, и стал дожидаться указаний. — Предоставь нашему гостю то, что осталось от того мальчишки, пусть поплачется. Прислужник вышел и вернулся через пару минут, держа в руках блюдце с пеплом и механические обгоревшие руки. Антео степенно принял, принесённые предметы и жестом головы отпустил его. Подойдя к аль-Хайтаму, он сбросил на пол металлические руки, словно собаке кость, и перевернул над ним блюдце, с которого высыпался прах, частично осевший на волосах аль-Хайтама. Тот с яростью воззрился на осыпанные руки пеплом, за которым проследовал ответ на вопрос, что уже был ясен аль-Хайтаму, но Антео, по всей видимости, собирался пронизать того на сквозь. — Я сжёг его заживо, — равнодушно изрёк он. Аль-Хайтам перевёл красные, переполненные злости глаза, на Антео. — Какое же ты чудовище. Тот манерно воздел руку, приложив к груди. — Приму это в качестве комплимента, — Антео подтянул перчатку и, склонившись к аль-Хайтаму, взял того за лицо. — Но знаешь, удача всё равно на моей стороне и, даже несмотря на непослушание этого мальчишки, ты здесь, полностью в моей власти. И я выведаю у тебя метод о добыче яда, даже если мне понадобится вскрыть твою черепушку и залезть в твой мозг. Он пренебрежительно отдёрнул руку и, выпрямившись, произнёс на одном дыхании: — Ведь своим молчанием ты лишаешь меня уникальной способности раскрыть свой потенциал, стать замеченным, наконец-то быть признанным гением, — он обессилено опустил руки. — Но, сколько бы я не пытался, всё выходит боком. Я не больше, чем восхитительный талант. Мимолётный восторг, который в мгновение забывается. Раб Фонтейна, что работает на их благоустройство, на возведение механических устройств на тропе их модернизма. Антео болезненно схватил аль-Хайтама за волосы, подняв его голову, отчего тот гневно прошипел. — Вот ты, — сказал он, продолжая свою исповедь. — Ты же ни черта не сделал в этой жизни такого, чтобы люди признали тебя выдающим учёным, даже твой эгоцентричный характер, что многим так ненавистен, не заставляет других в этом усомниться. Как же тебе это удаётся? — Может не слышал никогда, но я владею искусством разукрашивания лиц, — с недружелюбным оскалом отозвался аль-Хайтам. — И, если сейчас ты не уберешь свою руку, только я выберусь… Антео зашёлся смехом, отчего невольно выполнил просьбу аль-Хайтама, выпустив его волосы. — Самоуверенность это хорошо, но чрезмерная это уже спесь, — он успокоился, приняв степенный вид. — А, если так подумать, то в действительности: как тебе это удаётся? Сколько себя помню, за все, чтобы я не взялся мне это не приносило никакой славы, — Антео горестно стиснул ладонь в кулаке. — Поэтому по внушению злой воли, занялся тем, что было близко по духу. Точнее будет сказать привержен с самого детства, ведь именно тогда я начал ваять никчёмные фигурки изо льда. Столько воды утекло, а ничего не изменилось. Я по-прежнему – теперь не без помощи глаза Бога – создаю ледяные прообразы будущего механизма. Может во многом я и ограничен из-за своей слепоты, и моя работа требует помощи иных людей, но каждый мой замысел стоит мне немалых усилий и стёртых в мозоли кончиков пальцев. И всё для того, чтобы даже моё имя не прозвучало при представлении этих работ. Поэтому, как бы ревностно я не был предан своему ремеслу, оно служило моим прикрытием и основным доходом на пути моего главного проекта, на который между прочим меня не утвердили, в отличии от тебя, сволочи. Аль-Хайтам устало закатил глаза. — Чего ты никак не уймёшься? — сохраняя самообладание, спросил он. Благодаря своему флегматичному темпераменту, аль-Хайтам был невозмутим даже в такие моменты. Не то, чтобы ему часто пробивали ладони льдинами, и едва ли он мог это ситуацию назвать подобной, но из тех, кто бы смог рационально поддерживать разговор единицы. — Алые сесилии прекратили своё существование семь лет назад. Судьбоносный подарок для тех, кто досадливо был отстранён от исследования. Чего же тебе ещё не хватало? Справедливости? Поэтому стоило того, чтобы зайти так далеко? Воскресить цветок бедствий? Как тебе вообще это удалось? — Видишь? Об этом я тебе и толковал, что ты тронулся умом, ведь сесилии исчезли семь лет назад. Аль-Хайтам злостно воззрился на Антео, на что тот спустя считанные секунды, сказал: — Я не вижу, что ты там выражаешь. Ты можешь озвучивать свои эмоции? — его шутовской фасад изгладится, и он уже серьёзнее ответил: — Справедливость – достаточно весомая причина для того, чтобы окрасить кровью весь Тейват. И я нисколько не жалею, что потратил несколько лет на возвращение алых сесилий. Это того стоило, и до осуществления моего плана у меня остался один шаг. Антео подошёл к стене, приложив к ней ладонь. После чего на абсолютно гладкой поверхности образовалась плита, что от нажатия ушла в глубь. На миг помещение погрузилось в тишину, а на лице Антео появилась странная улыбка. Как вдруг пол стал резонировать, а все четыре стены уходить под высокий потолок этого места, открывая вид на неприятно зрелище в виде сотни тысяч механических змей. Отчего аль-Хайтам не удержался от ругательств, которые даже при всем ошеломляющим зрелище, вырвались довольно сухо, скорее выражая не удивление, а полное бессилие: — Ёб твою мать. — Я достаточно долго пытался возродить погибшие растения, — начал Антео повышенным голосом, эхом разносящийся по залу. — Но я всё больше убеждал себя в том, что это неосуществимо. Однако идея, которой я проникся ещё до того, как цветы были изничтожены, не могла позволить мне этого сделать. И я упорно следовал своей цели. А, как оказалось, информация таилась на поверхности, — он вернулся к аль-Хайтаму и похлопал его по щеке, задавая вопрос: — А знал ли ты, почему обыкновенные сесилии растут в таком месте – благоуханном, девственном, незапятнанном даже грязью месте? Антео прервался на немного, очевидно догадываясь о том, что реплики от аль-Хайтама никакой не последует, а после произнёс: — Можешь не утруждаться с ответом. Я лучше задам ещё один вопрос: а, как ты думаешь, что случается с человеком, который запятнал руки кровью единожды? Наверняка понимая, к чему я мечу, ты предпочитаешь промолчать, с великой вероятностью уже догадавшись о том, откуда цветочки. Вот и я узнал совершенно случайно. — Допустим, — изрёк аль-Хайтам. — Но было бы всё так просто учёные уже давно бы заполучили алые сесилии обратно. — Соглашусь, поэтому стало быть имелись некоторые тонкости, — пожал плечами Антео. — До которых академики бы замучались ломать мозги, поэтому они сразу махнули рукой, посчитав не нужным затрачивать силы на несущественный исследовательский проект. — А ты решил не останавливаться на достигнутом и примерить на себе роль кретина? Стоило аль-Хайтаму договорить, как под дых прилетела нога Антео, выбив весь воздух из лёгких. Он сам горделиво вознёс подбородок со словами: — Мне наивысшему уму не пристало слышать подобное в свой адрес, — Антео издал смешок и склонился к аль-Хайтаму, обличив личину призрения: — Поэтому советую выбирать слова, если не хочешь узнать, что я делаю с людьми, которые неприятны мне по духу. Он выпрямился и снова натянул притворную добродушную улыбку. — Что же, — прохрипел аль-Хайтам. — Для того, чтобы больше тебя никогда не видеть, мне стоит ещё раз назвать тебя кретином? Антео усмехнулся: — К сожалению, у тебя есть привилегии в виде ценной информации. А если не желаешь меня видеть, я могу устроить это другим способом. — Воздержусь. Твой голос мне ни менее не приятен, так что избавь меня всецело от своего присутствия. — И поэтому я представляю возможность говорить тебе, — Антео доброжелательным жестом указал на аль-Хайтама. Тот издал легкий смешок: — Ты действительно рассчитываешь на что-то? — На каждого можно найти управу, — парировал Антео. — А для того, чтобы самому добыть яд из цветов самостоятельности не хватило или зрения? Антео, затронутый таким оскорблением, вспыхнул гневом, и удар уже пришёлся аль-Хайтаму ногой в рёбра. Не то, чтобы у него были точки прицела. В силу своей незрячести, он бил наобум, лишь бы попасть, да посильнее. В свою очередь аль-Хайтам из-за своего положения не мог даже увернуться, получая уничижительные и болезненные ссадины по всему телу. Более того вздёрнутые колами руки отдавали непереносимой болью, от которой на глазах проступала влага. — Я вижу, у тебя совершенно отсутствуют инстинкты самосохранения, — злостно проговорил Антео. Точно, гордый сокол, что ни за что не позволит смотреть на себя сверху-вниз, даже будучи опущенным на колени. — Что же тебя останавливает? — продолжал аль-Хайтам, не обращая внимания на предупреждения Антео, — Что ты так унизительно пал для того, чтобы потребовать у меня помощи, — он рассмеялся. — Неужели не осознаешь, каким беспомощным себя выставляешь? Бледное лицо Антео бросило в краску, а ноздри раздувались от распирающего гнева. Аль-Хайтам уже приготовился к очередному удару, как их последовала целая череда, пришедшая в бедро, живот и лицо. С губы хлынула кровь, а воздух на мгновение перестал поступать в лёгкие. Антео был готов допустить настороженную мысль, что убил его, как вдруг до него донёсся приглушённый смех. По всей видимости пребывание с психом в одном помещении сделало и аль-Хайтама сумасшедшим, но, кажется, ему доставляло удовольствие доводить его хоть каким-то образом, даже несмотря на то, что в ответ охватывал намного больше. Сперва вид Антео отобразил растерянность, а после снова сменился на гнев. Он перехватил лицо аль-Хайтама, болезненно впившись в кожу. Антео открыл рот в желание что-то сказать, но аль-Хайтам упредил его очередным вопросом: — И всё-таки, как же тебе удалось возродить вымершие растения в твоём-то жалком положение? — Я убью тебя! — Будь так добр. Антео опустил руку с лица аль-Хайтама, оставив на коже красные следы. Он пришёл в себя, однако в первых словах до сих пор прослеживалась сжатость от раздражения: — Видишь ли, несмотря на свою слепоту, — аль-Хайтам уже успел расслабиться, что после его вопроса не последовал очевидный пинок, как он пришёл с опозданием уже с другой стороны рёбер. — Иногда мне действительно везёт, и этот случай, я считаю исключительной удачей, иначе я это объяснить не могу. Столько затраченных сил и моры, и всё без толку. Моя задумка о возрождение алых сесилий стала нашумевшей новостью, что доходила до несерьёзных селекционеров, которые были готовы продаться за любую копейку, а те деньги, что я выставил в качестве вознаграждения и вовсе затуманили им разум. Конечно я привлёк и пару выдающих биологов, которые предпочли делать вид, что не знаются со мной, но на пути искушения к выгоде всё же отбросили свои принципы, хотя и признавать, как учёного, они меня не собирались. Однако, насколько бы их квалификации не разнились, руками разводили однообразно. Скопировав жест и тон, он вымолвил: — «Ну нельзя очернить белоснежные цветы, сделав их беспощадными убийцами», — Антео нахмурился, припоминая бывалые дни. — Я уже собирался отчаяться, как тут ещё власти прознали о моём эксперименте. Мне пришлось на время схорониться, а когда всё улеглось, перебраться в загородный домик моей покойной бабки – царство ей небесное. Благоустроив местечко благоприятное для выращивания алых сесилий, я потратил ещё безуспешный год на их воскрешение. Так может всё бы и закончилось, но по обстоятельствам, которые так удачно сложились, я встретил растениевода, который занимался подпольщиной, и за хорошее вознаграждение пообещал отдать мне семена алых сесилий. По-началу я обрёл надежду, которая предала мне бодрости. Я не стал сеять зерно подозрения, допустив размышления о том, что все растения, в действительности, не могли стереть с лица земли, и где-то схоронилась их малая часть. Однако, охваченный воодушевлением, я совершенно потерял бдительность, позволив себя одурачить. Этот каналья решил, что сможет обвести меня вокруг пальца, воспользовавшись моей слепотой, и удрать с наживой. Правда его хитростный план не удался, а вот с его помощью мне действительно удалось раздобыть алые сесилии. Антео улыбнулся и посветил аль-Хайтама в подробности данной истории: — Растениевод знал о моей незрячести и, по всей видимости, решил, что сможет таким образом меня обмануть. Правда я слепой, а не тупой, и брать расчёт на то, что он уйдёт с золотыми монетами сразу после того, как передаст мне семена, скорее, было глупым решением с его стороны. И всё же ему хватило смелости для того, чтобы принести мне семена обычных сесилий, выставив их за алые, что и стало его раковой ошибкой, — он изобразил напускную скорбь и продолжил разглагольствовать: — А как же он взмолился, пав передо мной на колени у порога моего дома: «Клянусь, здесь вышла какая-то ошибка. Прошу, пощадите меня». Несмотря на моё добродушное сердце, что разрывалось от этой жалкой сцены, мой гнев перекрикивал его мольбы. В гневе я швырнул в него те семена, что он принёс, и лёгким мановением руки закончил его жизнь, приказав застрелить. Я тотчас умчался с этого места в эмоциональном порыве, не желая больше продолжать это дело. Я вынужден был смиренно принять поражение, но чувство незавершенного скреблось в моей душе. Сколько пришлось на мои терзания, я не счёл нужным отслеживать, но достаточно длительное время я оставил пустовать загородный дом, чтобы не взрастить посеянное зерно досады. Однако некие обстоятельства вынудили меня оказаться снова на его пороге. И тут мне довелось узреть необычайное зрелище, которое подвергло меня сперва в растерянность, а после – необъятное ликование, — Антео произносил последние слова с улыбкой, но в мгновение уголки губ сползли вниз, и он спешно добавил: — Я опустил тот факт, что увидел не я, а мой поверенный, но уточняю для тебя, чтобы ты не успел с глумлением отнестись к выраженной фразе. Аль-Хайтам цыкнул языком, пока Антео продолжал свой рассказ: — Жуткий смрад. Пусть и труп уже разложился, вонь стояла невообразимая. Я сразу заприметил что-то не ладное, так ещё и помощники, сопровождающие меня подозрительно умолкли. Кажется, в тот день был туман, стелившийся по земле, что не позволил сразу разглядеть растущие на ней растения. На пропитанной кровью и трупным ядом почве располагались сесилии с поникшими головами. Приклонившись уныло к земле, они совершенно не походили на обычные сесилии, но и алыми их с трудом можно было назвать. Их лепестки выгорели, словно опалённые пожаром, но по прежнему нежные, только очернённые чужой смертью. Я узнал, что на днях был восход «кровавой» луны, и тогда то я понял: наичистейшие цветочки глотнули вкус убийства. Может и обычные не осилили такой ноши, как тяжесть убийства, а вот на свет они произвели настоящих убийц. Антео выдержал паузу, чтобы перевести дух, а после заключил: — Теперь осталось дело за тобой. Аль-Хайтам фыркнул. — И что ты намереваешься сделать? Захватить мир своими механическими рептилиями? — с иронией поинтересовался он. — А ты проницательный, — Антео потрепал аль-Хайтама по волосам, от чего тот оскалился. — Не зря я всё-таки выбрал тебя в качестве информатора. — Боже, я ещё и прав, — разочарованно произнёс тот. Антео расхохотался. — Не переживай, тебя это никак не затронет, так что ответственность за чужие жизни на твоей совести не лежит, и разгребать тебе это не придётся, — он выдержал паузу и самодовольно добавил: — Ты сдохнешь раньше. — Я секретарь, — сухо напомнил аль-Хайтам. — Мне плевать. — Будто бы в другой ситуации было бы как-то иначе, хотя… — Антео задумался, взявшись за подбородок. — Всё верно, — спешно ответил аль-Хайтам. — Что ж, в таком случае тебе не составит труда сказать мне, как добыть яд. — А что потом? — упрямо отходя от темы, поинтересовался тот. — Я наполню резервуары в механизмах ядом, — непринужденно начал Антео, — что сделает механических змей подобными настоящим. Только парализовать они будут ядом, — насколько всем нам известно — противоядье которому нет в помине. Я спущу их… — Я не об этом, — перебил его аль-Хайтам, помотав больной головой, о чём в последствии пожалел. — Что потом после того, как твои рептилии захватят Тейват? — Я собираюсь милосердно протянуть нуждающимся руку помощи. — Не о своём ли тщеславие ты сейчас завёл разговор? — откровенно уколол его аль-Хайтам. Антео снова сердито исказил лицо, наподдав тому под рёбра. Кажется от этого удара желудок аль-Хайтама сместился к позвоночнику, а воздух застопорился в горле непроходимым комом. — Когда же ты уже заткнёшься и начнёшь говорить по делу? — Антео стих. — Как раз-таки милосердие подходит мне, как никак идеально. Ведь я спасу их от участи быть погребенными под землю. Я стану их единственной надеждой на спасение, предоставив им противоядие, — он выудил из кармана капсулу, и воздел с ней руку, демонстрируя аль-Хайтаму. — Это плацебо, пустышка, не содержащая в себе никаких полезных свойств. Единственное, что в ней имеется это чип, благодаря которому змеи, несущие в себе яд будут обходить стороной, а те, что такие же полые, как и эта капсула – кусать. Так у людей будет создаваться впечатление, что противоядие поистине работает. Антео приосанился, гордо вознеся подбородок, и проговорил на одном дыхании: — Я создам хаос, где стану ниспосланным героем, который дарует новую жизнь этим ничтожным людям. — Думаешь, народ так просто одурачить? — Людьми, что охвачены страхом, правит безрассудство. Паника притупляет даже самые великие умы. Они будут слишком напуганы наступающей им на пятки смертью, чтобы помышлять о том, что это всё постановка. Отчаяние вынудит им хвататься за любое спасение, то есть за того, кто его им предоставит. Они падут передо мной ниц и будут вымаливать о помощи, даже не подозревая, кто на них навёл эту беду, — Антео, оскалившись, изобразил улыбку. — Заставлю страдать, окунув их в предсмертную агонию, а после – приклониться передо мной на коленях. Пусть запомнят этот момент навсегда, когда они некогда презренному целуют ноги, — его выражение лица становилось ещё безумнее, он усмехнулся, а его голос с каждым словом становился громче: — Только, если вдруг они не вынесут урок с первого раза, я буду доставлять им мучения до тех пор, пока до них не дойдет, — Антео воздел руки и вскинул голову. — И взмоют в небо вопли! Земля окрасится в красный! Они приползут ко мне на коленях! И будь весь мир театром, я стану сценаристом! Его жуткий смех разнёсся эхом по помещению. Аль-Хайтам с ужасом и долей сожаления взирал на Антео. Кажется в стремлении отхватить себе кусок славы, он лишился самого главного – рассудка. Недовольство, вызванное уготованной судьбой, породило из целеустремленного мальчишки монстра. Теперь в погоне за величием ему никогда не угнаться. Сколько бы похвалы он не заслужил, для него это несущественный звук, что мимолетно проносится мимо его ушей, не оставляя серьезных впечатлений. Он требует к себе неизгладимый восторг и признание, которых ему всегда будет мало. И в этих безжалостных мерах он увидел единственное утешение, и затуманенный безумными желаниями мозг безвозвратно утерял здравомыслие. — Что-то я разговорился, — опомнился внезапно Антео. — Ох уж, эти злодеи постоянно норовят рассекретить все свои планы, — он усмехнулся. — Впрочем твоя участь уже предопределена, так что мне не о чем беспокоиться. — Ты думаешь, что, напоминая о моей неизбежной кончине, ты сможешь повлиять на мой ответ? — Что может быть выгоднее в твоём положении, чем быстрая смерть? — вопросом на вопрос парировал Антео. — Не тот способ ты выбрал, Антео, чтобы развязать мне язык, — уверенно заявил аль-Хайтам. — Страдания и физическая боль не заставят меня говорить, а ты сам безвозвратно потеряешь время. Впрочем тебе не привыкать, ты и так всадил его в какую-то бессмысленную дрянь. Антео рассмеялся: — Сколько высокомерия. Ну что ж, посмотрим, что ты скажешь на это. Антео приблизился к аль-Хайтаму, и приложил руку всей пятерней к левой стороне груди. Крио глаз Бога вспыхнул леденящим свечением, и грудь пронзило жгучей болью. Аль-Хайтам не мог посмотреть, что теперь с его телом, но чувствовал, как внутренности обдало холодом. В попытках совладать с болью его тело замерло в напряжении, а конечности движимые и недвижимые окоченели. На корне языка расцвёл металлический привкус. Аль-Хайтам закашлялся. С кашлем наружу вышел сгусток крови. Аль-Хайтам в сопровождении тяжелой отдышки опустил голову. Красное пятно на полу двоилось перед глазами, однако постепенно боль внутри стала угасать. — Что ты со мной сделал? — сквозь сжатые зубы спросил аль-Хайтам. — Попытался заморозить твоё сердце, — с несдержанной ухмылкой признался Антео, но кажется причина такого радостного настроя крылась в другом, — однако кто-то сумел растопить мой лёд, — он расхохотался. — Кто бы мог подумать, что к бесчувственной жестяной банке может пробиться кто-то в сердце, — от смеха он согнулся пополам, а когда выпрямился стёр с уголка глаза собравшиеся слёзы. — Я бы поинтересовался, кто сей великий обольститель, но есть вопрос, который сейчас мне намного важнее. Аль-Хайтам бросил взгляд на свою грудь, где не обнаружил никаких поверхностных повреждений. Голова всё ещё кружилась. Аль-Хайтам хотел допустить мысль, что он бредит, но, как оказалось наружные покровы, как и ткань одежды в действительности не были нарушены. Аль-Хайтама поразило, до какого кощунства дошло использование глаза Бога в руках Антео. — Тебя Боги покарают, — с зубовным скрежетом процедил аль-Хайтам. Антео насмешило это укоризненное высказывание, и он с недоумением спросил: — Что тебе в голову ударило, что ты стал верить в эти бессмысленные сказки? — Антео установил ногу на аль-Хайтаме, утвердившись подошвой своих замшевых светло-коричневых туфель между ключиц, надавливая на горло носком, а после склонился и чётко проговорил: — Никто меня не попрекнёт в моих злодеяниях и мне никогда за них не взыщется. Я буду бесцеремонно творить, что вздумается. Или, как правильно будет сказать – положено. Отбирать и давать жизни людям, кто заслужил – оберегать, кто ослушался – наказывать, пока бесполезные Божки не делают ничего для своего народа, — с силой вдавив в горло мысок, он опустил ногу и отошёл на небольшое расстояние, воздев с важным видом руки, — поэтому нам не нужны самозванцы, и с совершенной очевидностью заявляю: Бог здесь только один, и это я. — Ты что-то заливал о моём высокомерии, ублюдок? — с неприязнью спросил аль-Хайтам. Антео смахнул остатки улыбки, и его выражение лица снова почернело. Кажется, он намеревался вознести руку для удара, но отворившаяся дверь опередила его, и заставила присмиреть Антео. Сначала послышался грудной женский голос, который в памяти аль-Хайтама отразился отголоском, а после из-за двери показалась девушка, что сразу же направилась к Антео, стуча высокими каблуками по полу. Сразу на аль-Хайтама уставилась пара больших лазурных глаз. Тот окинул её быстрым оценивающим взглядом. Прямое каре на бок цветом воронова крыла, обрамляли заостренное лицо, непроницаемое выражение которого изображало полную безэмоциональность. Жизни ей предавала нанесённая на лице косметика, в особенности подчёркивая пухлые губы красной помадой и голубые глаза длинными черными ресницами. На утонченной фигуре с миниатюрной грудью и большими бёдрами село чёрное платьице, окаймленное красным, и по правому рукаву которого, начиная с груди, вышита плетистая роза. Платье доходило до половины бедра и уходило с левой стороны в разрез, открывая вид на кобуру. А на лодыжке правой ноги расположился ножной браслет из тёмного серебра с огненным глазом Бога. По её появлению хмурые черты лица Антео изгладились, сделались мягче, что аль-Хайтам, наверное, наблюдает впервые. — Антео, — снова позвала его девушка своим бархатистым голосом, но тот и с первого оклика был весь во внимании. — Береговой патруль доложил, что матры собираются отследить и на основании обыска проникнуть на наше судно. Насколько мне известно они уже выдвинулись, но о похищении стало известно сегодня ночью. — Каким образом они прознали так быстро? — сердито вопросил Антео. — Не имею ни малейшего понятия. Пока Аль-Хайтам внимал их разговор, его настигло озарение, откуда ему настолько показался знакомым её голос. Он был на слуху перед тем, как его огрели по голове чем-то металлическим. Аль-Хайтам ещё раз бросил на неё беглый взгляд, который навёл его на мысль, что это и есть тот самый поверенный Антео, что выполняет главную функцию, которой тот был лишён. Она его вторые глаза, а целесообразнее будет сказать основные. — Ладно, — смиренно заключил Антео, и снова обратился к аль-Хайтаму, искря своей злобной улыбкой: — Тебе сегодня повезло: гнусные шавки выбрались на твои поиски. Что ж, — он издал ехидный смешок, — пойду встречу. Надо же защитить своё честное имя. Но мы возвратимся к нашему разговору, как только я вернусь, — Антео прошёл к выходу, сопровождая девушку за талию. Приоткрыв дверь, он пропустил её вперёд, а сам остановился, вскинув руку в прощальном жесте. — Надеюсь ты его ждёшь с таким же нетерпением, как и я. На бледном профиле отобразилась лёгкая улыбка перед тем, как Антео скрылся за дверью. До того, как та полностью захлопнулась из коридора, который, по всей видимости, выводил сразу к лестнице, донёсся приказной говор Антео, который обязывал некого служащего поручениями: — Не забывай поить его водой. Не допусти, чтобы он сдох, мне нужен он живым. Откажется – влейте в него силой. После этих слов послышались тяжелые шаги, которые вскоре стихли. Наступила гробовая тишина, и аль-Хайтам мог наконец-то блаженно выдохнуть. Несмотря на то, что нещадная боль всё ещё напоминала, что он прибит к глыбе колами, а его тело изувечено ссадинами, насладиться спокойствием и отсутствием этого психа, который уже плешь проел в его мозгу, было лучшей отрадой. Проникнувшись одаренной им тишиной, он прикрыл глаза, выслушивая стук собственного сердца. В висках болезненно пульсировала кровь, но даже при этом ему удалось собрать мысли в порядок, в которые вклинился один человек. Интересно, как же он там?