Чертёж моих чувств

Аль-Хайтам провёл в таком положении бесчисленное количество времени. Он не знал, сколько прошло минут, часов или может даже дней: в помещение, в котором аль-Хайтаму доводилось чахнуть не было предусмотрено даже окон. При том чахнуть ему доводилось всерьёз: раны начали нагнаивать, источая зловонный запах. Да и от него самого стал исходить неприятный аромат. В ткань одежды въелся пот и пятна крови, теперь над её стиркой можно было не заморачиваться, а сразу сжечь. Впрочем, зная Антео, аль-Хайтам будет сожжён вместе с ней, в чём тот бы его сейчас не останавливал. Боль ему уже не доставляла таких страданий, в отличии от вынужденного положения, в котором ему приходилось находиться. Руки онемели так, что он практически ничего не чувствовал, то ли боль настолько достигла своего апогея, что аль-Хайтам и вовсе к ней привык. От сильной усталости он даже несколько раз проваливался в сон, но затруднительное состояние каждый раз заставляло тяжелые веки открываться. В желании убраться с этого места и попасть домой, аль-Хайтам совершал попытки отдёрнуть льдины, но они намертво впечатаны в глыбу, а он сам выбит из сил. Он даже ловил себя на мысли, что хочет, хоть ещё один раз, услышать ворчание своего назойливого соседа о том, что тот снова развёл вокруг сплошной бардак. Какой-то парадокс, вызванный пребыванием аль-Хайтама в бреду. И всё же это слишком много для желания, когда жизнь весит на волоске. Да и что ждёт его за той дверью? Как далеко он от дома? И сможет ли самостоятельно добраться? Без сомнений аль-Хайтам бы не отступил от возможности совершить попытку побега, пусть и беспечную. Возможно есть причины весомее очутиться рядом с соседом, чем рутинная ругань. Но мечтать ему оставалось, лишь о том, что он умрёт от пули, посланной в голову, а не от бесконечных мучений. Аль-Хайтам уже собирался проклинать Антео за то, что помимо всего уготованного ему, он ещё выбрал такой способ пленения, не предоставив возможности для чтения, как упомянутый предстал на виду. Вошёл Антео со своей преданной улыбкой, будто она и не покидала его лица с момента, как он ушёл. Но резко его выражение изменилось до невообразимого, будто ему дали испробовать лимон. — Что за омерзительная вонь? — Антео с отвращением втянул голову в плечи. — Кто здесь сдох за моё отсутствие? Плечо к плечу с ним встала та девушка, которую аль-Хайтам видел накануне их ухода. Всё тот же неизменный холод на лице, нетронутый ни одной эмоцией. — Не забыл, что творил на днях? — сухо поинтересовалась она. Антео малость присмирел, но его мимические мышцы лица всё ещё были напряжены от пренебрежения. — Неужто мало ли того, что эта плешивая крыса разлагаться стала, — он указал в сторону аль-Хайтама, — так ещё никто не удосужился здесь навести порядок? — Так точно, — ответила девушка и опустила беглый взгляд на листы её небольшого блокнота. После чего, снова устремив глаза прямо, она сообщила: — Ты никому не отдавал таких указаний. — А самим проявить инициативу, неужели так сложно? Безмозглые увальни, — с раздражением произнёс Антео, но в миг его яростное лицо изгладилось, — Позови мне Лисанну, — обратился он к девушки и, повернувшись к аль-Хайтаму, источая напускное радушие, изрёк: — А я пока справлюсь о самочувствии нашего дорого гостя. Девушка кивнула и, закрыв свой карманный блокнот, вышла. Тем временем Антео завёл руки за спину и важно прошествовал к аль-Хайтаму. — Как поживаешь? Что-то ты неважно выглядишь, — с самоиронией сказал он, однако его улыбка быстро стёрлась с лица, и черты того приобрели признаки сдерживаемой агрессии, — Представляешь сам генерал Махаматра оказал мне визит. Всё ещё поражён тем, что ты ни фига не сделал, а о тебе столько беспокойства, — он прижал ладони к щекам, согнул колени и, напустив на себя вид ужаса, высоким голосом проговорил: — О! Драгоценный камень пропал! Изумруд! Вопиющий беспредел! Антео степенно выпрямился. — Раздражаешь. Даже сейчас, когда ты ничего не делаешь, — процедил он. — Лучше вообще не дыши. Аль-Хайтам с надсадой приподнял глаза. Тело настолько затекло, что с трудом поддавалось воле хозяина. — Не переживай, скоро твоё желание исполниться, — тихо сказал он. — А вот твои грёзы нет. Антео раздосадовано прошипел. У аль-Хайтама возникло стойкое ощущение, что за эти надменные речи ему может прилететь, но, в который раз, его спасает щелчок открывшейся двери. Антео припрятал свою злость для другого раза. Вошедшей уже была другая девушка, имевшая белокурые короткие волосы, заплетённые в косу. Она была облачена в белое длиннополое платье из батиста, поверх которого был чёрный фартук, который стеснял её пышную грудь, что из-за неприличности тонкой ткани, просвечивала. Кажется девушка та самая Лисанна, которую просил Антео. Она сразу окликнула его: — Господин Антео… Светлые брови того строго сдвинулись к переносице. — Я даю тебе не больше получаса, чтобы ты привела всё в порядок, — холодно озвучил Антео. — Мне ещё следует побеседовать с нашим гостем. Лисанна покинула комнату вместе с Антео и вернулась уже одна, но не с пустыми руками: в одной она держала металлическое ведро с небольшой вмятиной на стенке, а в другой – деревянную швабру. Лисанна опустила принесённый инвентарь на пол и бросила на аль-Хайтама скорбящий взгляд, после чего спешно просунула руку в карман своего фартука, выудив из него белый платок с кружевной отделкой. Присев на карточки, она лёгким движением помочила его в ведре, после чего встала и подошла к аль-Хайтаму. — Разрешите… я вытру кровь, — неловко проговорила она. Аль-Хайтам не удостоил её ответом, только взглядом, наполненным недоверием. Она не знала можно ли это считать за согласие, поэтому она засомневалась, сконфуженно вздохнула, но, решив, что и прямого отказа не последовало, принялась стирать с открытых участков кожи засохшую кровь, при этом периодично извиняясь: — Извините за мою бестактность… Прошу прощения… Позвольте я вытру здесь, прошу меня извинить, если вам неприятно… Кожу, где проходилась влажная ткань, обдавало холодом. Стерев кровавые пятна с лица, Лисанна перешла на руки, с которыми обходилась в особенности осторожно, но даже её трепетность не избавила аль-Хайтама от боли, от которой он вздрагивал. — Прошу прощения, — снова проговорила она, отчего аль-Хайтам, уже не выдержав, взвился: — Хватит! — Изв… — в попытке извиниться начала она, но предупреждающий взгляд аль-Хайтама осадил её. Она виновата отвела глаза. Лисанна отложила теперь бурый платок, хоть и аль-Хайтам по прежнему ощущал, как ему неприятно стягивает кожу. Она опять занырнула в свой карман, который, кажется, был переполнен всякой всячиной, поблуждала в нём руками и, обнаружив то, что ей понадобилось, высунула руки обратно. Лисанна достала этиловый спирт, которой полила клочок оторванной марли. Она робко взглянула на аль-Хайтама, удостоверившись, что тот не против проведения следующей операции. Но была бы его воля, он бы не позволил совершать с собой какие-либо махинации. Пусть они и на вид из добрых побуждений, аль-Хайтам не знал было ли это милосердие или требования Антео, ведь его следующий шаг невозможно определить. Он, как всегда, непредсказуем из-за превратности своего настроения. Лисанна прижала клочок к краю колотой раны, от чего та неистово защипала. Аль-Хайтам зажмурил глаза в предотвращении их вылета из глазниц от боли. — Господин аль-Хайтам, придётся немного потерпеть, — сказала Лисанна заметив, как тело того всё перенапряглось. Она с особой трепетностью продолжила обтирать края раны, взволнованно взирая на аль-Хайтама, у которого от чрезмерной боли на гиперемированном лбу выступил пот мелкой россыпью. Сетуя состоянию аль-Хайтама, она постаралась как можно быстрее закончить, затем сбросила окровавленную марлю на пол и достала баночку из коричневого стекла с каким-то неизвестным веществом. — Остановит кровотечение, — машинально начала объяснять Лисанна о назначении содержимого банки, — снимет боль и кое-как предотвратит нагноение, хотя в присутствии кола весь этот эффект будет незначителен, но я не могу… и тем не менее вам станет легче. — Это не к чему, — угрюмо отрезал аль-Хайтам, от чего на лице девушки отобразилось растерянность. — Но… — попыталась она. — Это не к чему, — повторил аль-Хайтам ещё строже. — Всё равно сдохну, поэтому оставь себе. — Я настаиваю, — преисполнившись смелости, веско произнесла Лисанна, но в миг стушевалась и также робко произнесла: — Позвольте хотя бы остановить кровь. Аль-Хайтам предпочёл оставить этот вопрос без ответа, что Лисанна восприняла как разрешение и, выдернув из баночки деревянную пробку, стала наносить густое содержимое на раны. Вещество, покрывающее израненные места, тут же обдало кожу приятным холодком с щадящим покалыванием. Но вдруг воспоминание о том, что что-то, одаривающие облегчение, в одночасье может подло расправиться с тобой, заставило поёжиться аль-Хайтама. Однако это ощущение дополнил леденящий неприязненный голос, донесшийся со входа: — Болтаете? Аль-Хайтам повёл головой в сторону двери, в проёме которой внезапно очутился Антео. Его скрытность поразила, но он свёл его незамеченное появление на то, что сквозь болевые натуги не расслышал, как тот вошёл, только вот и для Лисанны это стало неожиданностью, отчего она встревоженно обернулась и поспешила убрать медикамент обратно в карман. — Господин Антео, — нервно протараторила Лисанна. — Я уже почти закончила, дайте мне ещё несколько минуток. Но Антео не спешил покидать помещение, он встал перед Лисанной, положив руку на плечо. Ухмылка стёрлась с лица, предвещая не ладное. В миг болезненная затрещина окрасила её щёку в красный, который с продолжением времени перешёл в багровой. — Я не просил вмешиваться в дела, не входящие в твои обязанности, — с упрёком взорвался Антео. — Простите, — она виновато склонила перед ним голову. — Я заметила у него гной на ранах, который может источать неприятный запах, тем самым создавать господину проблему. — Допустим, я поверил тебе, — Антео снисходительно опустил руку с её плеча, — А теперь приступи к своим непосредственным обязанностям, — он, стиснув зубы, предупреждающе обернулся к аль-Хайтаму, — а я прослежу. Тот, несмотря на предупреждение, не сдержался от усмешки, которая на нервах Антео отыграла для аль-Хайтама похоронную мелодию. — Глаза одолжить? — с издёвкой поинтересовался тот. Уголок губ Антео пополз вверх, а вот пальцы скрещенных на груди рук раздражённо впились в кожу. Лисанна бросила обеспокоенный взгляд на аль-Хайтама, которому тот не придал значение и, только встретившись с карими, преисполненными тревоги глазами, обернулся снова на Антео. Девушка, не решаясь больше вмешиваться, принялась за уборку, оставив между аль-Хайтамом и Антео натянутое напряжение, которое погрязло в тишине. Её не посмел нарушить никто. Даже Антео, что явно намеревался отвесить аль-Хайтаму тумак, спокойно выжидал, пока Лисанна закончит. Чем аль-Хайтам обязан такой чести? Или ему было уготовано нечто иное, чего бы не видеть юным девичьим глазам? Тогда стоит отдать должное: в его раболепие нет равных. Покончив с грязной работой, Лисанна собиралась уйти, но на выходе просьба Антео заставила замедлить её шаг. — Пригласи Самиру, — холодным тоном потребовал он. Девушка прилежно кивнула, стоя за спиной Антео, и, бросив напоследок, сочувственный взгляд на аль-Хайтама, удалилась. Самирой оказалась та девушка, поверенная Антео, однако в этот раз её нежная рука сжимала не блокнот, а красный кнут. Что ж, признаться, предыдущий предмет внушал больше спокойствия, несмотря на то, что содержанием этого блокнота мог быть подробно расписанный рецепт фаршировки аль-Хайтама. — Пришло время познакомить тебя с новым приспособлением, — пояснил Антео. — Потому что время не резиновое, и моё терпение может лопнуть. И, чтобы этого не происходило, я люблю воспитывать в людях покорность, используя метод кнута и пряника, но так как пряники закончились, — улыбка просветлела на его лице, — придется воспользоваться кнутом. Брови аль-Хайтама сердито сдвинулись к переносице, на что Антео, предчувствуя такую реакцию, лишь довольно ухмыльнулся. — Что ж, не будем томить нашего гостя ожиданиями, — произнёс он и обратился к своей поверенной для исполнения его просьбы: — Самира… Девушка стиснула руку, в которой держала рукоять кнута. Кожаные, переплетённые между собой верёвки скрипнули и со свистом взметнулись в воздух. Не допустив ни каплю сострадания, Самира совершила удар, пришедший аль-Хайтаму под грудь. Конечно, боль от пронзающих ладони колов была не сопоставима с этой, однако всё такой же несносной. Кожа в месте удара полыхала огнём, будто верхний её слой безжалостно содрали. Антео воздел руку в жесте, призывая Самиру остановиться. На его лице читался не то гнев, не то радость за доставления страданий своему обидчику, однако в его голосе не промелькнуло ни капли ликования: — Что скажешь на этот раз? Есть ли у меня шансы на то, что физическая боль, всё же принесёт мне какие-нибудь плоды? Аль-Хайтам обессиленно опустил голову и, сам того не осознавая, рассмеялся: — Знаешь, — он поднял взгляд, что сверкнул свирепым пламенем, и устремил их в безжизненные глаза Антео. Встретившись с ними, аль-Хайтам подавил смех и, не покидая сумасшедшей улыбки, дал ответ: — За то время, что я провёл здесь один, я даже соскучился по этому чувству. Так что твои попытки не только бессмысленны, но и бездарны, в прочем они полностью олицетворяют хозяина. Лицо Антео исказило судорогой, но, кажется, к подобной желчи со стороны аль-Хайтама он уже выработал иммунитет и, несмотря на распирающую его злость, Антео взял себя в руки и безмятежным тоном приказал: — Самира, заставь его взять свои слова обратно. Девушка беспрекословно приступила к выполнению просьбы. Кнут наполнился элементальной энергией – вспыхнул красным пламенем. В голове аль-Хайтама не успела промелькнуть и мысль, как пышные бёдра качнулись от взмаха. Кнут обрисовал в воздухе зигзаг, а языки пламени приняли чёткие очертания. Перед лицом вспышкой сомкнулась пасть с двумя клыками и раздвоенным языком, блеснули хищные глаза на лике огненной кобры. Неизвестно было ли то метафорой, что обрисовала картину змеи в голове у аль-Хайтама за этот миг, то ли пламя действительно приняло такой вид, однако, поражённый таким ударом в то же место, где уже Самира оставила свой болезненный след, аль-Хайтам на какое-то время потерял возможность дышать не то, что размышлять о чём-то. Несносная боль растеклась по-всему телу, место, куда попал кнут, будто прожгло насквозь, едва ли аль-Хайтаму хватило сил, чтоб схватить воздух ртом и опустить глаза вниз, чтобы увидеть, что стало с его телом. Верхний слой кожи принял такую же участь, как и ткань одежды. Кнут, словно сорвал её с того места, где он прошёлся, оставив за собой сильный ожог с обугленной кожей и окровавленным следом. Дыхание сбилось, приходилось дышать через нос, чтобы не испустить истошный крик. Аль-Хайтам, что есть мочи держал себя в руках, но сознание туманилось, тело бросило в дрожь, будто его окатило холодной водой с ведра, в то время как кожу будто продолжали вырывать с одной и той же части тела. Сквозь туман в голове пробрался смешок, а за ними последовал ещё один наказ: — Давай повторим процедуру, только, чуть более щадяще, — сказал Антео. — Мы всё-таки не можем его потерять. Свист снова разрезал воздух, и кнут, уже не подпитанный элементарной энергией, опять нещадно бьёт в ту же точку, с едва ли заметным отклонением. А ведь аль-Хайтам уже привык к кривым ударом Антео, а теперь он столкнулся с явной пыткой. — Больной ублюдок, — прошипел аль-Хайтам, выдавливая из себя слова сквозь адские мучения. — Ты врачом не квалифицирован, чтобы мне диагноз ставить, — парировал Антео. — Продолжай, Самира, — обратившись к своей поверенной, сказал он, улыбнувшись, — бей до тех пор, пока из его рта не будут доноситься другие слова. За этими словами последовала череда таких же ударов. Безостановочные хлестанья полные безжалостности продолжали выбивать из аль-Хайтама всё живое. Девушка, чей вид не внушал опасности, определённо скрывала в себе монстра за хрупкими очертаниями. Иногда её действия можно было назвать щадящими, но скорее цель, что не представляла из себя убить аль-Хайтама от болевого шока, не позволяла бить в одно место каждый раз. Её отточенные движения позволяли ей попадать точно в те части, куда она пожелала, однако они стали хаотичны и бездумны. Правда даже сейчас она не уступала в меткости, не допустила не одного промаха, оставляя страшные увечья на теле аль-Хайтама. Глаза, что были одарены нежным цветом, смотрели с полным равнодушием, воплощаясь тёмной бездной. Абсолютно не зная аль-Хайтама у неё не было причин ни для злости, ни ненависти, боль ей вовсе не приносила удовольствие, но и на сострадание от неё не стоило рассчитывать. Ей правило лишь неудержимость Антео в попытке расколоть аль-Хайтама. Однако тот сомкнул плотно губы и стиснул зубы, лишь бы не издать даже звука в порыве адских мук. Это заставляло нетерпению Самиры расти и ощущаться на теле аль-Хайтама более тяжкими повреждениями. Правда в погоне за злосчастным рецептом они вовсе позабыли, что аль-Хайтам живой человек, и даже его непоколебимой выдержки может настать конец: сознание начало убывать, в голове появился нехарактерный шум, что заглушал свист кнута, а боль становилась незначительной до тех пор, пока целиком не угасла. Последним в памяти, перед тем, как глаза аль-Хайтама закрылись, вспыхнул огонь, кажется, снова опоясывающий кнут, что пришелся по его телу, но он уже ничего не чувствовал, совершенно ничего.