Чертёж моих чувств

Есть ли что-то после смерти? Кажется, аль-Хайтам уже мог ответить себе на этот вопрос. И его представление об оглушающей тишине и мраке, хоть глаз выколи, полностью соответствовали его ожиданиям. Место, в котором довелось очутиться аль-Хайтаму, по первому впечатлению представляло из себя несоизмеримое пространство, имеющее только одну твердую поверхность. Правда непроглядная тьма, что нависла со всех сторон создавала ощущение, будто на него давят стены. Неизвестно насколько далеко простилалась эта местность, есть здесь потолок, обставлена ли она предметами, а главное есть здесь кто-то ещё помимо его самого, однако из всех, пока сопутствующих вещей, аль-Хайтама не покидало ощущение застоявшейся сырости и пробирающего до дрожи холода. Внезапно накатившее осознание, где он находится, дало понять аль-Хайтаму, что он мёртв. И пока одна его часть говорила ему принять участь и бренно лежать, другая была за то, чтобы отыскать выход из этой режущей глаза тьмы. Поднявшись на ноги, аль-Хайтам понял, как ему легко это далось. Не было прежней скованности от неистовой боли и, опираясь на ладони, что помогли ему встать, он не был побеспокоен травмами, оставленными от льдин. Он ощупал своё тело, на котором цельная одежда, а под ней кожа не имела рубцов. Всё было в точности, как до удара его по голове. Однако, честно признаться, аль-Хайтам, как не напрягал голову, совершенно не помнил как он жил до этого момента. Его прошлое беспросветно затянуло чёрными тучами, словно смерть настигла его уже давно. Однако память отчётливо запечатлела, как разрываются мягкие ткани ладоней от проникающих ледяных колов, как деформируется участки его кожи, посредством нанесения сотни ударов плетей и физиономию человека, сотворившего с ним это, что в воспоминании отразилось особенно презренным образом. На ум напрашивался вывод, что по-своему безумству не уступал характеру Антео. Что, если и вовсе не существует никого Антео, и никогда не существовало? Всё то, что пришлось пережить аль-Хайтаму, уготовано тем местом, куда попадают после смерти. И, несмотря на то, что это объясняет, почему аль-Хайтам не помнит ничего перед ударом по голове, он человек науки, а не сказочник. Поэтому намеревался отыскать логическое решение тому, что с ним происходит. Ступая шаг за шагом в неизвестность, он не спеша продвигался вперёд в надежде выйти на свет. Однако видимость оставалась прежней, невзирая на то, что глаза аль-Хайтама уже привыкли к этой раздирающей слизистые темноте. Не имея никого ориентира, аль-Хайтам брёл по бескрайней дороге в надежде, что кромешная тьма вскоре рассеется. Правда у него по прежнему не было ощущения, что он к чему-то близится, наоборот чувство безразмерного пространства росло и обрекало на непроглядное будущее. Однако не успел он отчаяться, что его попытки не обвенчались успехом, как гробовую тишину разрезал скрежет стальной двери. Аль-Хайтам обернулся на шум. Вдали темное полотно раскроил световой проём. С места, что таилось за стеной, во тьму перелился яркий свет. На пороге аль-Хайтама никто не встречал, однако дверь отворилась не спроста, явно приглашая его зайти. Другой выбор все равно ему не представился, поэтому уже ступая уверенно аль-Хайтам направился к намеченной цели. На входе в ещё одно неизведанное измерение белый слепящий свет прорезал ему глаза. Прикрыв веки и заслонив предплечьем, аль-Хайтам прошёл вперёд. От рези в глазах он невольно проморгал ими, когда попытался открыть. Дверь за спиной захлопнулась, только аль-Хайтам привык к яркому освещению и пожелал оглянуться. Вокруг него были выбеленные до чистоты стены и потолок, что снова создавали ощущение безразмерного пространства. Может таковым оно и являлось, ведь стоило обернуться аль-Хайтаму назад, как от бывалой двери не осталось и щели. Аль-Хайтам собирался убедиться, что стена всё ещё на месте, как периферическим зрением он уловил фигуру человека, сидящего на полу. Не понятно было, сидел он тут изначально или его принесло волшебным образом только что, но одно знал аль-Хайтам точно, что в этом таинственном месте удивительным не могло показаться ничего. На человеке, чей пол был со спины непонятен, был в длиннополой байковой рубахи в белом цвете. Пшеничные волосы, доходившие чуть до плеча, небрежно растрепались в разные стороны. Перед ним выстаивал мольберт, а на нём холст, по которому неизвестный водил кистью с таким чувством и воздушностью, в которых прослеживался истинный профессионализм. Аль-Хайтам и так намеревался к нему подойти, однако ощутил с какой невообразимой силой его тянет к этому человеку. Приблизившись к нему, он почувствовал его запах, что показался аль-Хайтаму чертовски знакомым. Сердце лихорадочно забилось в груди, что ввело аль-Хайтама в растерянность. Окинутый необъяснимым волнением, он поспешил выяснить причину, но только он протянул руку к плечу незнакомца, тот обернулся сам. Без сомнения перед ним сидел молодой парень, однако личность все также была сокрыта тайной: у неизвестного не было лица. Аль-Хайтам на мгновение потерял дар речи, но только он открыл рот, собираясь что-то сказать, как на лице, словно перекрытым маской, прорезался рот и узкой линией расплылся в улыбке. Безликий нечеловечески осклабился, обнажив острые, как лезвия зубы. Аль-Хайтам отшатнулся назад, однако незнакомец перехватил его за воротник, не позволив отойти дальше. — Что ж ты не как не сдохнешь, аль-Хайтам? — прорычал он чудовищным голосом. Аль-Хайтама поразило недоумением, он взглянул на перекошенный гневом рот безликого монстра в ангельском обличье, а затем перевёл глаза на холст. Всё это время существо, что выписывало картину столь утонченными движениями, представляло ужасающее взору изображение, на котором был собственно сам аль-Хайтам, мертвенно-бледный и пригвожденный к кресту сотней кинжалов. Вдруг перед глазами всё пропало, что-то мокрое и чертовски холодное выдернуло его из этого странного места. Аль-Хайтам, распахнув веки, не сразу понял, где находится. Тому мешало и пустое металлическое ведро перед лицом, преграждающее ему взор. Но определенно его содержимым сейчас аль-Хайтам и был вымочен до нитки. Осознание места его пребывания вклинилось колом, который, наверное, и ощутил аль-Хайтам в своих ладонях. За совершенной пакостью безусловно стоял Антео, что сразу перекинул ведро рядом стоящей и ошарашенной Лисанне. — Как ты могла!? — воскликнул он, осуждающе прикрывая рот ладонями. Лисанна стиснула погнутую ручку ведра и озадаченно посмотрела на своего отшибленного хозяина. Тогда-то аль-Хайтам и пришёл в себя, раны вновь заныли, как напоминание того, что всё это реально. Только взгляд по-прежнему рассеян, что в целом и неудивительно, удивительным было то, что он вообще был в состоянии открыть глаза. В воспоминаниях всплыла сцена, что произошла с ним, пока он прибывал без сознания. Аль-Хайтам погрузился в мысли, обрисовывая в голове образ человека, которого ему довелось повстречать. В памяти сохранился и его ангельский облик и пряди пшеничных волос, беспорядочно разбросанные по плечам, и дух свежеприготовленного кофе по утрам, задорной улыбки, скрывающей душевную пустоту, чрезмерной назойливости, вина по вечерам, перегара в три ночи, откровенных разговоров на пьяную голову, неимоверной скрупулезности, усталого вида от непрерывной работы, необоснованной вины, участливости и непрошенной помощи, слёзных жалоб, резкого прилива тепла, помешательства на чистоплотности, радушия и дома. «Кавех…», — мысленно произнёс аль-Хайтам имя того, чей лик невозможно забыть. — «Кавех, Кавех, Кавех…» Он стал чаще повторять его имя, убеждая себя, что не забыл. Тогда что же являло собой то видение? Что это было? — Где? — вырвал его из раздумий голос Антео, чем вызвал на лице аль-Хайтама недоумение. Как оказалось, он настолько погрузился в свои мысли, что не заметил, как задал последний вопрос вслух. — А, ты про то, чем окатили тебя? Антео захохотал: — Святая вода. Кажется Лисанна намеревалась дать более правдоподобный ответ, но после того, как её опередил Антео, она лишь сопроводила его слова тяжелым вздохом. Аль-Хайтам презрительно фыркнул: — Что с её свойствами, раз такой чёрт, как ты, по-прежнему здесь? Колкое выражение в адрес Антео, вызвало на лице того нервную улыбку, а пальцы, скрещенных на груди рук, заставило впиться в кожу плеч. Лисанна всполошилась, что аль-Хайтаму придётся сейчас не сладко. — Господин аль-Хайтам! — вскрикнула она и сама же от неожиданности смутилась, особенно когда двое мужчин, не в самом лучшем расположении духа, перевели внимание на неё. — Это вода, — робко объяснила она, — обычная вода со льдом. Вы долго не могли очнуться, и госп… я.. я подумала разбудить вас таким образом. Лисанна виновато прижала голову к груди и стала нервно теребить подол своего белого фартука. Причиной её тревоги было вовсе не суждение аль-Хайтама, а Антео. И, когда его тяжелый голос разбил внезапно нависшую тишину, она вздрогнула. — Так, кто давал тебе возможность говорить? Под его натиском плечи Лисанны опустились, а пальцы от тревоги переплелись между собой. — Не встревай, когда тебя не просят, — продолжал Антео усыпать Лисанну упрёками. — И сделай милость, иди где-нибудь прогуляйся, а лучше, знаешь, принеси нам вино, — затем обернулся на аль-Хайтама и любезно добавил: — хочу угостить нашего гостя. Лисанна тут же умчалась. Аль-Хайтам с недоверием сощурился и спросил: — Что ты удумал? — Я тут поразмыслил, — начал Антео, разворачиваясь в сторону лабораторного углового стола, часть которого занимало выращивание сесилий, — между нами изначально ничего не заладилось, — медленно ступая, разглагольствовал он, — понимаешь, промеж нами случалось мало, чего хорошего. Честно сказать, ничего. И тем не менее я не отчаиваюсь и считаю, что никогда не поздно изменить между нами отношения, — Антео остановился и послал лукавую улыбку аль-Хайтаму через плечо, — поэтому предлагаю развеять напряжение между нами, и выпить по чаше отборного красного вина. Не успел он договорить и последнюю фразу, как около него уже стояла Лисанна, почётно заведя правую руку за спину, а на ладони другой держа позолоченный поднос, обставленный яствами в виде фруктов, бутылкой красного вина и позлащенными чашами с выгравированными узорами. Антео перехватил бутылку, отчего поднос, потеряв её вес, начал перевалиться на бок из-за тяжести фруктов и чаш, но Лисанна успела во время среагировать, предотвратив его падение другой рукой. Правда, несмотря на превосходную реакцию Лисанны, несколько ягод винограда убежали с подноса, оказавшись на полу. Она со смятением в глазах проследила за тем как ягоды рассыпаются кто-куда, затем с отчаянием выдохнула и поставила поднос на стол перед Антео. Дождавшись его указаний, которые были обозначены ей жестом руки, что она может быть свободна, она бегом собрала виноград, что находился близ неё, Антео и аль-Хайтамом, и оставила их двоих. Тем временем Антео безукоризненно извлёк штопором корковую пробку из бутылки. При этом в его действиях, в силу незрячести, прослеживалась осторожность, что аль-Хайтаму за время пребывания здесь была не знакома. Видимо для того, чтобы вымещать свою злость на других через удары, особо зрения не требуется. Аль-Хайтам молчаливо наблюдал за тем, как Антео готовиться разлить по чашам вино. Он наметил края чаш кончиком пальца и смело опрокинул бутылку в одну, а затем и в другую чашу, заполнив багряным напитком наполовину. Антео не торопился приступать к разговору, хотя его расслабленная манера предзнаменовала о его наступлении. Он поднял одну чашу и повертел её в руке, вино всплеснулось по стенкам, и комната насытилась терпким ароматов отборного винограда. Антео замер в одной точке, словно вглядываясь в чашу, что медленно покручивал в руке. На самом деле он впал в глубокие раздумья, после минуты которых наконец-то изрёк: — Знаешь, я, как человек не видящий, часто впадаю в ступор, когда речь идёт о цвете, — он присел на стол, держа чашу на отлёте, и продолжал говорить: — Я пытался понять, вкусить, распробовать, испить, прочувствовать, но все эти действия мне не давали чёткого понимания, что такое есть цвета. Что-то эфемерное, не имеющее материальной формы, — он рассуждал, вводя чашей по воздуху. Аль-Хайтам, которому ничего не оставалось, слушал и наблюдал за тем, к чему этот монолог приведёт, — и я пришёл к сравнению, что человеческие чувства также соответствует этому описанию. Однако я понял, что по-прежнему не могу представить, каким является красный цвет, что соответствует это напитку, — он вскинул руку с чашей, — а моя ненависть растёт к тебе с каждой минутой. Аль-Хайтам смолчал, однако не удержался от косого взгляда. — И я понял, — продолжал Антео, делая вид, что не догадывается об этом осуждении, — мне ничего не остаётся, кроме как смириться с тем, что данное явление можно запечатлеть лишь визуально. Тогда мне пришла мысль: а что если цвета ассоциировать с физическим явлением, к которому тот или иной цвет относится? Но эта затея дала мне лишь ещё больше поводов для размышлений. Антео двинулся вперед, на каждом шагу обговаривая свою мысль: — Вот, например, возьмём ранее упомянутый красный цвет. И возьмём за его представление вид из пасленового семейства –томат, — от этой заумной показушности аль-Хайтаму становилось тошно, но перебивать Антео ему мало хотелось, — люди привыкли его воспринимать под красным цветом, однако многие забывают, что его нормальный цвет может быть и жёлтым, а его стадия созревания вообще зелёная. Ладно, возьмём его фруктового собрата – яблоко. За основу цветов этого плода можно взять также три цвета: красный, желтый и зеленый. При том зеленый в некоторых сортах даже считается аппетитным, — Антео замолчал, видимо потеряв ход своих размышлений, но, притянув чашу к губам, так и не совершив ни одного глотка, лишь уловив запах, он пришёл к тому, как продолжить своё суждение: — Не буду уже вдаваться в подробности, что вино бывает не только красным, — Антео помотал рукой в воздухе, словно разгоняя все назревшие рассуждения, — и так практически во всём. Не так уж легко отыскать предмету точное определение цвета. Антео снова притянул чашу ко рту с желанием отпить вина, но нетерпеливые мысли не давали ему покоя. — Однако неспроста я считаю красный одним из самых притягательных цветов, — сказал он, вернув руку с чашей в прежние положение. — И мой выбор не без основательный. Я прикинул, какое же из явлений никогда не изменяет своему цвету. И наткнулся на следующие выводы, что жидкость циркулирующая в нас, которая у людей, что мне претят, зачастую оказывается снаружи, а так же предпочитаемая алыми сесилиями, имеет ни чем не заменимый красный цвет. Не будем брать в счёт представителей членистоногих, они вообще не с нашей планеты. Вдруг степенное лицо Антео преобразилось воодушевлением, а чаша, что он держал в правой руке, не заметным для аль-Хайтама образом оказалось в другой. — Красный, — он повёл рукой с чашей со стороны в сторону, прикрыв глаза, демонстрируя своё обожание к этому цвету, отчего несколько капель напитка перелились через края и стекли по кисти и запястью на пол, но ничем невозмутимый Антео продолжал вести одухотворенную речь: — цвет развязывающихся войн, рек плоти и крови, вражды, в которой товарищи вгрызаются в глотки друг другу, истошного крика людей подверженных страданиям, извечная боль, стирающая глаза в мозоли от бесконечных слёз, — Антео склонил голову на бок, изображая скорбь, после чего с непринужденной улыбкой заключил: — и наконец смерть. Он снова переменился в лице, чем-то озаботившись. — К моему несчастью, на символ красного нашёлся другой претендент, — после небольшой паузы снова заговорил Антео, — одно из приятных, но отнюдь не усвояемым моим желудком чувств. Я привык называть его смесью приторности и притворства, люди же это называют любовью, — он задумчиво прокрутил вино в чаше и мрачно спросил: — И вот как судить о цвете, если его олицетворяют два друг другу отдалённых понятия? А привержен я могу быть лишь к одному. К другому я чрезмерно скептичен, впрочем, как и красному вину, — он перевёл дух и вернулся к повествованию: — Я не спроста применил эту аллегорию. Согласись, есть что-то смежное у данного чувства с напитком, что-то меняющие разум, заставляющее мыслить по другому, словно под дурманом. Человек становится слишком уязвим, это делает его беспомощным. На слове «беспомощный» Антео, оскалившись, сделал особенный акцент. Тут аль-Хайтам понял, что начал невольно осмыслять его бредни. — В детстве у меня был лишь один пример, — бесстрастно продолжал Антео, — который показал мне, что не стоит позволять подобным чувствам затмевать разум. Сколько помню себя ребёнком, моя мать всегда внушала мне о моей значимости, а ночью рыдала с обращением к Богам, за что они даровали ей такого меня, — он нервически захохотал и уже со сдержанной улыбкой произнёс: — Так и выходит, что мы никому не нужны, ни родным, ни близким, ни, особенно, чужим нам людям. Аль-Хайтам вдумчиво отвёл глаза в сторону. С каждым его словом ему казалось, что Антео не посвящает его в свой рассказ, а обращается непосредственно к нему. Он вернул Антео взгляд, обнаружив в какой доступной близости тот теперь находится. Смотрящая сверху вниз фигура растеклась в широкой улыбки. Аль-Хайтамом овладела тревога, которую прежде он не испытывал, по крайней мере не перед лицом Антео. — Поэтому я знаю, что ты чувствуешь, — кротко проговорил Антео. Аль-Хайтам настороженно воззрился, но в миг его опасения развеялись опрокинутой вперёд чашей, багровое содержимое которой выплеснулось ему на лицо. Превозмогая боль раздраженных вином глаз, он поднял веки. Красные, слезящиеся глаза с яростью уставились на лицо Антео, искажённом улыбкой. — Ты… — стиснув зубы, бросил аль-Хайтам. — Какой же ты подонок. Как же ты мне ненавистен, черт тебя дери. — Всё верно, — лукаво сказал Антео. — Мне и без твоих слов это было известно. Антео развернулся и мерно зашагал в противоположную сторону, заведя руки с уже пустым бокалом за спину. — Хас, — протянул он уже знакомое имя и тут же дверь приоткрылась, а в проходе показалась голова с редеющими волосами. — Лисанна там далеко? Позови-ка мне её. Тут же дверь захлопнулась. Наступила тишина, и только шаги Антео разносились глухим эхом, пока он не остановился у стола, на который, развернувшись ликом к аль-Хайтаму, присел, подняв другой бокал, наполненный вином. Тут же из-за приоткрывшейся двери показалась Лисанна, что опустила измученное лицо в пол, и стала дожидаться дальнейших указаний своего хозяина. — Посмотри же, что вытворил наш беспардонный гость, — указывая на аль-Хайтама, произнёс Антео. — Оставлять этот беспорядок нельзя, сама понимаешь. — Поняла, — коротко отозвалась Лисанна и удалилась. Таким же быстром, как и её уход, стало и её возвращение. Лисанна принесла ветошь, несколькими движениями которой стёрла красное пятно с пола. — Готово, — выпрямившись, шустро отчиталась она. Антео, на лице которого выражалось полное безразличие, прокручивал вино в чаше и удостоил её лишь коротким вопросом: — Точно? По растерянным глазам Лисанны было понятно, что она и сама уже засомневалась, но оглядевшись, выдала неуверенное: — Да. — Я так не думаю, — тем же ровным голосом возразил Антео. — Те, кто чинит беспорядок, должен получать наказание для мира во всём мире, в виде хорошего тумака. Лисанна опустила потускневшие глаза в пол. — Я не смогу, — пробормотала она. Антео осклабился, удовлетворённый своей издёвкой. — Сможешь, — кротко подталкивал он Лисанну, но та не сдвинулась и с места, от чего голос Антео обрёл злобу. — Пошевеливайся давай. Аль-Хайтаму хватило секунды, чтобы увидеть полные жалости глаза, прежде чем она зажмурила веки. Её пальцы сжались в кулаке. Она набиралась решимости для удара, но аль-Хайтам не напряг не одной мышцы, все ещё сомневаясь в том, что у неё получиться. Однако Лисанна не заставила себя долго ждать и занесла ладонь, которой аль-Хайтам не ощутил на своей щеке, а вот на белом худощавом личике девушки стало расцветать пунцовое пятно, являющиеся признаком того, что она самоотверженно взяла удар на себя, и он был отнюдь не слабым. Аль-Хайтам перевёл взгляд на Антео, тот перекрыл безмятежную улыбку чашей, с которой наконец испил вино. Сыпать похвалой Антео не торопился, он размеренно, глоток за глотком, опустошал чашу, после чего, цокнув языком, изрёк: — Аль-Хайтам, не подскажешь мне, что это за жест доброй воли? Широко распахнутые глаза замерли на мгновение. Словно насторожившаяся лань, ощутив на себе прицел карабина. — Что вы имеете ввиду? — спросила она в смятении. — Безмерную досаду, — бесстрастно ответил Антео, — томимое безрассудство. Люди под страхом изменить своим принципам удивительным образом забывают про страх перед смертью, которой готовы идти наперекор в надежде, что сумеют обойти или обхитрить её, — он, подойдя к Лисанне, положил ладони на её хрупкие плечи, те опустились под тяжестью угрозы. — Но будет ли смерть так снисходительна? Казалось аль-Хайтам ощущал, как у этой девушки трясутся поджилки. Такое отношение воспрепятствует любому желанию оставаться терпеливой. Но возможно у неё была существенная причина прислуживать тирану. Правда, судя по тому как она трепещет, у неё не осталось не единой возможности прервать удручающие обстоятельства. — Брось, Антео, — вступился аль-Хайтам, не столь с благородных соображений, а скорее от чувства неудержимого презрения. К страху смерти он уже давно выработал хладнокровность. — Она уже сделала то, что ты пожелал. — Да что ты? — он отпихнул Лисанну в сторону двери, и та спешно ретировалась. Антео, не допуская и толику благосклонности, зарядил кулаком аль-Хайтаму по виску. У того от удара в глазах разбрелись светлячки в хаотичном танце, что плясали под шум в ушах, заглушивший открытия двери и шаги вошедшего человека. Постепенно пелена рассеивалась, он зажмурил глаза, стряхнув остатки марева. В висках по прежнему пульсировало. Кое-как справившись с последствиями удара, аль-Хайтам обратил внимание на Антео, что был занят прочтением письма , посредством осязания рельефно-точечного шрифта, выбитого на бумаге. Рядом покорно стояла Лисанна. Лицо Антео с каждой строчкой становилось более хмурым, пока в конечном итоге он не изрёк: — Безудержные шавки, — он бросил пожелтевший пергамент на пол и обратился к Лисанне: — Что ты встала!? Лисанна замешкалась, но грозный приказ Антео быстро привёл её в процесс инстинктивного исполнения требований. — Скажи остальным, что я отлучусь на несколько дней, — после ухода девушки, он удостоил и аль-Хайтама парой слов: — Что ж, мой юный друг, придется расстаться на мгновение. Аль-Хайтам счёл молчание достойным ответом. Антео удалился. Вскоре место поглотила тишина, даже вверх по лестнице, за закрытой дверью, стихла суматоха. Словно аль-Хайтам остался совершенно один, но это мало вероятно, хоть аль-Хайтам и не мог выбраться из ледяных оков, нужны были люди, что удостоены участи поддерживать его жизненные процессы. Это унизительно. Однако препятствовать он так же этому не мог. Несмотря на игнорирование строптивости аль-Хайтама, решаемое применением силы, он оставался обезвоженным и голодным. Объем потерянной крови не сопоставим с количеством воды, принимаемым им самим и выдаваемым сподручными Антео. Еда – корка хлеба. Впрочем он, по всей видимости, не так долго прибывает здесь, чтобы с жадностью глотать предложенную пищу. Думается, что он вообще бы не прикоснулся к еде, предложенной узурпаторами, сколько времени б не прошло. Через какое-то время о себе напомнила Лисанна, появившись на пороге, держа в руках гранёный стакан воды. До этого она никогда не исполняла подобных обязанностей. В её жесте очевидно присутствовала искренность и благожелательность. И кроме её наивной сердечности Аль-Хайтам не заметил в ней ни грамма спеси, ни тем более намерений навредить кому-то. Однако неизвестный мотив служения деспоту заставил предосудительно отнестись к данному поступку. Лисанна протянула стакан к аль-Хайтаму, в близь к сухим, изувеченным, покрытыми струпьями губам. Она выдавила легкую улыбку, но тут же её лицо снова исказила гримаса ужаса, а глаза наполнились печалью и жалостью. Аль-Хайтам не выносил на себе этот взгляд. Но нехватка сил не позволяла растрачивать ресурсы на то, чтобы испытывать злость к таким мелочам. Аль-Хайтам, наперекор желаниям опустошить стакан, отвернулся в противоположную сторону. — Не стоит, — коротко отмахнулся он. — Вам следует сделать хотя бы глоток, что бы вы… Не погибли – определенно хотела сказать девушка, но запнулась. Они оба осознавали, что в данной ситуации жизнь для аль-Хайтама не несёт значимости. — Пожалуйста, я вас очень прошу, — с мольбой настаивала Лисанна. Аль-Хайтам не подал согласия, однако перестал отворачиваться, что девушка и восприняла за одобрение. Она подтянула стакан с водой ещё ближе, но вместо того, чтобы начать пить, аль-Хайтам буравил девушку суровым взглядом. Лисанна стушевалась, но требовательно продолжала держать стакан в надежде, что пробьёт стальное упрямство аль-Хайтама. Однако аль-Хайтам не собирался отвечать на щедрость Лисанны. Вместо этого, понимая, что предупреждающего взгляда девушке недостаточно, он плюнул в стакан. — Я не собираюсь принимать подношение от тех, кто прислуживает этой твари, — с пренебрежением сказал аль-Хайтам. Лисанна насупилась. — Вы ведёте себя так, как не подобает порядочному господину, скорее как избалованный ребенок, — она сказала на одном придыхании, отчеканив каждое слово. Но, заметив удивленное выражение лица своего визави, она смутилась. — Извините, — робко произнесла она и поспешила удалиться. Аль-Хайтам снова остался наедине, внимая умиротворяющую тишину. Веки несознательно опустились, и вскоре аль-Хайтам провалился в сон, после которого он грезил не очнуться. Однако каждый раз, отходя от сна, он чувствовал жар. Видимо инфекция начала брать своё. Лисанна появлялась несколько раз за период отсутствия Антео. Всячески орудовала медикаментами, насколько ей это позволяло строптивость аль-Хайтама. Всё же ей удавалось напоить упрямца и дать необходимые лекарственные средства, когда тот прибывал в полудрёме или едва держался в сознании из-за высокого жара. По истечению суток или может быть больше – аль-Хайтам не мог знать, потому что пребывание здесь казалось вечностью – до него донеслись новости, что Антео здесь, но по какой-то причине не желал спускаться к своему «юному другу». Аль-Хайтам не искал этому доводы, Антео всегда был непредсказуем. Мышления о нём только угнетали мозговую деятельность и всеобщее состояние. Он и без того должен был явиться. И явился. Он был угрюм. Не источал былое бахвальство. — Ну что ты болезный? — Антео оперся на край лабораторного стола. — Паршивые шавки, уже везде снуют, даже умудрились свои тщеславные морды всунуть в мой дом, столпились возле парадной – не пройти. Пришлось потчевать гостей ратных и выказывать свои искренние соболезнования о пропаже действующего секретаря Академии. Антео рассмеялся и тут же остепенился, сопровождая остатки бурного всплеска эмоций тяжёлым вздохом. Аль-Хайтам с натугами поднял глаза. — Не ты ли желал заполучить внимание народа? — прокряхтел он. — Да, но пообщавшись с этими шавками, я понял, что это даже не твоё внимание. Всего лишь человеческий эгоцентризм, даже не позиция нравственности или ответственности. При формировании своей общественной роли люди начинают опасаться утери нагретого седалища, соответственно от туда страх рисковать, оступиться или слегка позволить себе расслабиться. Не все же люди действующие секретари Академии, которые могут себе позволить легкомысленно относиться к своей профессии. Люди возможно также хотят раздувать своё эго на пустом месте, как это делаешь ты, но очевидно другим нужно удостоиться хотя бы отсутствием выговора и уреза денежной прибыли. Так что, какими бы преисполненными чувствами долга и благородства люди не ступали на эту тропу, тернистый путь заставит свернуть на кривую дорожку тщеславия и эгоизма. Аль-Хайтам не собирался делиться своими впечатлениями о рассуждениях Антео, поэтому он отмахнулся коротким: — Не суди по себе. Он знал истинного приверженца своих идеалов, что не отступал даже под натиском порицания. Боролся не за вознаграждение, а за посыл и идею. Ценой своих золотых возводил колонны, держащие пъедестал его ценностей. Работал не на признание, а на благо. Именитый искусствовед, отверженный искусством постмодернизма, не сошёл на кривую дорожку отчаянного предательства своим взглядам во славу своего эго, поэтому продолжает уверенно ступать по своей ухабистой тропинке, зная о невзгодах, что поджидают его. Может он глупец, очевидно – глупец. Но его ревностному отношению к своим идеалам можно с гордостью присвоить звание ветерана. Неожиданно для него со стороны он услышал знакомое имя, произнесенное женским голосом. Аль-Хайтам всё свёл к тому, что это слуховая галлюцинация возникла из-за размышлений о Кавехе. На пороге стояла, тихо вошедшая, Самира. — Тебя некогда интересовала причина: почему весть о пропаже аль-Хайтама так быстро подалась огласке? — начала она пояснения для Антео, — причину ещё кличут великим архитектором Кавехом, выходцем из Академии и с отличием окончившим даршан Кшахревар. На деле пресловутый пьянчуга, не пожинающий ни гроша со своих проектов и снимающий жилплощадь в доме у аль-Хайтама. Антео прыснул от смеха: — Помнится эта чета так и не сыскала общий язык. Я с трудом готов верить в услышанное, но, о, святые Архонты, аль-Хайтам это действительно правда? Своим вопросом он не побуждал аль-Хайтама к ответу. Его поваренная наверняка позаботилась о том, чтобы запастись необходимыми сведениями, которыми она запросто сможет уверить Антео, даже если аль-Хайтам попытается убедить их в обратном. — Не утруждайся, — понимающе сказал Антео. — Возможно твой друг намного сговорчивее тебя. Аль-Хайтам тотчас свирепо оскалился, словно застывший в предупреждающем оскале дикий зверь, что могли заметить только «глаза Антео». На задуманный умысел у Самиры и здесь нашлись факты, которые она поспешила озвучить: — На данный момент Кавех находится вне стен дома и по какой-то из причин там не появляется. Его местоположение обнаружено в деревне Гандхарва. В наседках у него главный офицер лесных рейнджеров Тигнари, а рядом снуёт генерал махаматра. У девушки, чей вид хоть и казался безразличным ко всему происходящему, явно присутствовал неуловимый интерес, иначе стала бы она в ином случае добровольно помогать Антео в его безумных замыслах. Правда аль-Хайтама мало заботило то, что объединяет этих сумасшедших. Он справлялся с гневом, что принесли ему эти слова, и множество других додуманных и уже существующих факторов. Аль-Хайтам мысленно чертыхался, на стечение обстоятельств, в которых он позволил самой унизительной мерой опустить его на колени, положение, в котором над ним могут бесчинно глумиться, даже тем, что порылись в его сокровенных залежах, пусть в Сумеру их совместная жизнь уже очевидно не секрет, он вынужден осознавать, что эта стерва успела, вероятно, обшарить его дом, пока Кавех, которому негде было обустроить свои жилищные условия выбрал себе иное пристанище. И при всех низменных условиях аль-Хайтам был настолько изнеможен, что вынужден глотать выражения, что так напрашивались вырваться наружу, так как даже чувства ему давались с трудом. — Ага, — задумчиво произнёс Антео, взявшись за подбородок. — Ботаник лис и злобная овчарка. — Проблем не будет, — уверила его Самира. Антео в исступлении обхватил руками лицо девушки. — Конечно не будет, — почти захлебываясь от восторга сказал он. — Не стоит тратить время, — остепенил его аль-Хайтам. — Ты же наверняка понимаешь, что это не способ заставить меня говорить. В этот момент Самира приблизилась к Антео, что-то шепнув ему на ухо. — Очевидно ты не заметил, что я уже старательно пытался тебя разговорить, но мои методы не обвенчались успехом, — парировал Антео. — Поэтому у меня просто не осталось иного выбора. Я мог бы продолжать тебя неистово дубасить, но ты и без того скоро окочуришься, — на его лице мелькнула несдержанная улыбка, что в миг сменила озлобленная гримаса, он подошёл к аль-Хайтаму и мыском своих туфель надавил ему между ключиц. — Кончай меня держать за идиота, а то я искалечу тебя и твоего дружка настолько, что вас на том свете, отцы родные не узнают. Аль-Хайтам внушительно смотрел исподлобья, словно в его жилах зародиться новая сила, что позволит освободиться ему от ледяных оков и увековечить их имена на могильных плитах, но, к сожалению, всё, что ему оставалось это продолжать внимать этим жалким, ни на что не влияющим, манипуляциям. — Хорошо. Антео опустил ногу на пол. Лаконичный ответ аль-Хайтама привёл его в растерянность. — Согласен на то, чтобы подвергнуть себя и своего задушевного приятеля такой участи? — Согласен поведать, как добыть яд из лунного цветка.