Слабые места

      Он сидит на берегу реки. Прямо как вчера вечером. Только в другом мире, а на часах полдень. Солнце на водной глади рябит и слепит, отчего любоваться пейзажем получается недолго. Да и не особо хочется.       Шумно. Позади играют дети, гоняются друг за другом на самокатах и велосипедах, болтают взрослые, редко лают довольные прогулкой собаки. Яркий выходной наполнен весельем и жизнью, и из-за этого Китаро всё меньше и меньше чувствует себя частью этого мира. А он ведь его родной.       Китаро откидывается на траву и смотрит в небо. Даёт волю фантазии и облака из бесформенных кучек становятся похожи на котов, цветы и…окарину?       Тяжелый вздох поднимает в воздух парашюты одуванчиков. Парочка из них, точно следуя законам невезучести, летят прямо в нос и вызывают многократный чих. — Будь здоров. — Спасибо, — машинально откликается Такаяма, и только потом оборачивается на знакомый голос. — Что ты…       Третий разворачивается, делает резкий шаг в сторону и выбрасывает руки вперёд. Спустя мгновение в его ладонях находится футбольный мяч, который будто бы специально целился в голову Такаямы. — Извините! — наперебой кричат дети. — В следующий раз будьте осторожны. И играйте подальше от воды, — даёт короткие нравоучения Тода и пинает мяч ребятам. Скорость и сила удара заставляют мяч перелететь над головами прохожих в самую дальнюю часть футбольного поля. Дети с радостным визгом бросаются в погоню, а Тода вновь обращается к младшему: — Ты что-то сказал? — Да… неважно, — порой Такаяма забывает насколько сильный третий Китаро. Получи он в наказание от Энма-Дайо держать неделю огромную каменную глыбу, то наверняка воспринял бы его как истязание скукой, чем физическим истощением. — Что-то случилось? Ты же не в гости ко мне пришёл?       Тода, явно собираясь с мыслями, смотрит на реку, но вскоре сдаётся, не выдержав яркого отблеска. Хотя бы в этом они похожи. — Это ведь ты вчера был у Мацуоки? — на удивление в голосе совсем нет злобы и ревности.       Такаяма не может внятно ответить и просто кивает. Слишком много хочет сказать, но к этому не располагают ни настроение ни положение. — Я так и знал. Но вот Нозава решил, что я взялся за старое. Говорит, пришёл утром забрать свою книгу, а Мацу реагирует через раз, дрожит и только в пол смотрит. А признаваться, что случилось, отказывается.       Такаяма чувствует, как в сердце стало в два раза больнее. Он бы пережил, будь в этой ситуации только ему плохо, но от мысли, что причинил своей глупостью страдания Мацуоке, становится очень скверно. — А он первым делом на меня подумал, ведь… — Волне заслужено.       Такаяма даже не стыдится, что так нагло перебил Тоду, да ещё и с таким заявлением. И он совершенно не против получить за свою дерзость подзатыльник. — Он тебе рассказал?       Однако Тода продолжает удивлять спокойствием и смирением. Может быть, так на нём сказывается взрослое обличие, потому что поведение вспыльчивого ребёнка холерика никак не сочетается с внешностью двадцатилетнего студента. — Просто упомянул ваши отвратительные «уроки». — «Уроки»… Значит, он так это называет, — Тода закусывает губу, словно не хочет, чтобы чувство вины вырвалось наружу вместе со словами. Но Такаяма его уже услышал. Он, как никто другой, прекрасно знает это чувство. — А что тогда? — Садизм чистой воды, — честно признаётся Тода. — Я много читал на эту тему, чтобы понять, что со мной не так, но более точные научные названия тебе ни о чём не скажут. — Это правда… Я только вчера узнал, что такое милфы, куда мне до ещё более мудрёных терминов, — Такаяма слегка завидует решительности Тоды разобраться в себе. Одно признание собственных недостатков не решает проблему. — Надо же с чего-то начинать, — Тода ободрительно хлопает его по плечу. — Да. надо… — и Такаяма, без просьб и предисловий, рассказывает Третьему о произошедшем. Обо всём, начиная от первых чашек алкоголя до позорного бегства. И после сего откровения жмурится, ожидая взрыва хохота и подколов в свой адрес. — Значит, и ты заметил, — Тода, уставший стоять, наконец, сокращает расстояние и садится рядом. — Мацу ко всем относится одинаково. — Да, — услышав это, Такаяма наконец понимает причину своего поступка. — Он сказал, что любит нас всех… И я сбежал после этих слов. Ведь сколько бы я не старался, насколько бы искренним не был, мои чувства никогда не станут взаимными. Теперь понятно, почему он настаивал на объятьях. — Тогда ты поймёшь и меня. Когда до меня дошло, что Мацу не проявит ко мне симпатию, я тоже поддался чувствам. Только если ты отчаялся, то я разозлился. Меня захватила ярость, и я совсем не помню, что сделал. Помню лишь, когда успокоился, Мацу сидел в углу и трясся. А его заплаканный вид и страх во взгляде меня только обрадовали. В тот момент я был счастлив и думал «Теперь-то уж точно он будет относиться ко мне иначе. Отныне я буду для него особенным».       Такаяма вдруг осознаёт, что за такие поступки больше не хочет бить Тоду. Если вчера хотелось проделать в нём дырки адскими кольями и испепелить в адском пламени, то теперь максимальный негатив, на который он способен, это неодобрительно покачать головой. Но в то же время он не собирается слушать паршивую личность в своей голове, что пытается оправдать действия старшего. Даже если его слова полны горечи сожаления. — И ты продолжил издеваться над ним, понимая, что делаешь?       Тода хмурится и смотрит на свои ладони. Вздыхает: — Это всё из-за недопонимания, отсутствия теории и личных факторов… Так уж и быть, я расскажу тебе всё, но при одном условии. Это останется между нами. Нозава просил, чтобы «малышня» не знала о тёмном прошлом своих старших.       Такаяма согласно кивает и готов погрузиться в чужой мир жестокости и боли.