Слабые места

      Такаяма смотрит в небо. Под серыми тучами явно скрывается оранжевый градиент заката. Тело, от долгой неподвижности превратилось в камень, что даже шеей пошевелить неприятно. А почесать под лопаткой становится тяжёлым испытанием. Внутри всё также затекло. Вереница чувств, которые он пережил, слушая откровения, высосала все силы. Впервые он сталкивается с тем, что можно устать, просто слушая.       Было трудно не перебивать. И держать себя в руках позволял лишь слабый характер и то, что когда, подражая Нозаве, хотелось придавить Тоду к земле и ударить, позади них проходили то совсем маленькие дети, то старики, то полицейские. Поэтому он просто сжимал траву, и теперь пальцы были грязными, а под ногтями осталась земля.       Рассказчик молчит, закрыв глаз. Может, сам захотел взять паузу, а может, вспоминает то, что же ему сказал Мацуока. Заново проживает тот момент. Что бы там ни было, Такаяма прекрасно знает результат. Нет ни малейшего намёка, что кто-то из них доминирует над вторым и насильно заставляет что-то делать. Его старшие прекрасно ладят, любят шутить друг над другом, позволяют лёгкий флирт на публике. Такое нельзя подделать. Значит, всё наладилось. Они оставили это в прошлом. Чей-то тихий, далёкий голос в голове подмечает, что во многом они помирились благодаря ему. Наверное, это маленькая гордость. — Скажи, — воспользовавшись затянувшейся паузой, Такаяма решается задать давно мучивший его вопрос. И из всех возможных, которые накопились во время монолога Третьего он задаёт именно этот: — Если ты всё же любишь Мацуоку, то зачем встречаешься с Юмеко?       Это так странно. Ещё вчера он молился всем богам, лишь бы Тода остался со своей девчонкой, а теперь… после всего, что услышал… Они столько прошли с Мацуокой только для того, чтобы всё закончилось вот так? Это как-то нечестно. Несправедливо. Это значит, что с самого начала все страдания Мацуоки были зря?       Третий словно просыпается ото сна. Массирует лицо, пытаясь втереть предательские слёзы в кожу. — Понимаешь, — медленно начинает он. — Когда ты хочешь отношений с другим видом… нет, стой, это как-то дико звучит… Чёрт… В общем, ты же знаком с Юки-онной? — Да, и не с одной. У них целое поселение в горах. А одну из них пришлось сжечь… — Не суть, — Тода пожимает плечами. Бывает. Много кого им приходилось устранять. Это неизбежно. — Она долго живёт. Веками. Тысячелетиями. А сколько легенд о ней ходит среди людей? Кого заморозила, кого околдовала, а с кем прожила долгую счастливую жизнь. Ёкаи живут вечно, а люди так не могут. Можешь представить, какого это — постоянно лишаться дорогого человека или, того хуже, влюбиться, зная, что он умрёт раньше, намного раньше тебя? Представь, вот женюсь я на Юмеко. Будет у нас ребёнок, на две трети человек, на треть ёкай. Проживу я с ней до глубокой старости. Её старости. Похороню. А сам не только не умру, но даже и не постарею. И что потом? Разве не будет подло погоревать пару лет, а потом найти себе очередную Юмеко, Коюме и прочих?       Такого ответа Такаяма не ожидал, а потому не знает, что ответить. В его представлении Тода просто не может понять, кто из них милее, вот и не делает выбор. А причина оказывается намного глубже. — Ты как-то далеко мыслишь. Получается, с одной стороны, перспектива нарожать каких-никаких потомков Призрачного Племени от любимой, которая уйдёт в загробный мир намного раньше, а с другой — жить вечно с самим собой из другого мира, но без детей? — Грубо говоря, так и есть, — Тода кивает. — Будь Мацуока девушкой, выбор был бы очевиден… Но Юмеко я тоже сильно люблю…       Значит, не он один думал о подобном. Только если для него это было на каком-то возвышенном уровне, вроде образа любящей матери, которую он совсем не помнил, то для Тоды это «допущение» упирается в возможность родить ребёнка. Совесть Такаямы тут же начинает корить его за лицемерие перед самим собой. Сам же вчера фантазировал о Мацуоке в платье, а теперь строит из себя невесть что. Даже если строит это только у себя в мыслях. — Что-то мне подсказывает, что ты не был бы в выигрыше, будь это так. — Это ещё почему? — Потому что, если есть возможность иметь чистокровных наследников, то услуги полукровки по продолжению рода не нужны.       Тода удивленно смотрит на него. Такаяма сам в шоке. И как только они пришли к такому разговору? — Ты это сейчас сам придумал или втащить? — Тода предупредительно хрустит костяшками.       Угроза не пугает, а, скорее, успокаивает Пятого. Он уже начал думать, что это не Тода, и всё это время его водят за нос. Но нет. Старый, добрый, грозный Страший. И раз уж день прошёл неконфликтно, то лучше продолжить в том же духе. — Это скорее гипотеза. Знаешь, Мацуока ведь безгранично любит Отца… А он же за чистоту рода. Я-то ничего против твоего…происхождения не имею, но просто... Понимаешь, когда Отцы пьяные, они столько всего странного говорят.       Тода опускает голову, отряхивает штанину, скидывая заблудившегося муравья. — Так значит… Они обсуждали что-то подобное? И Отец Мацуоки против меня?.. — Что-то в этом роде. Я стараюсь не слушать, мне потом за своего стыдно просто до невозможности, — Такаяма нервно смеётся. — А если и до конца быть честным, то я тоже не гожусь на роль мужа. По их мнению, лучшие кандидаты это Нозава и Саваширо. Сильные телом и духом, уравновешенные, ответственные, толковые. — Действительно, это просто пьяные разговоры, — Тода усмехается. — Нозава ни за что на такое не пойдёт, а Саваширо… в каком месте он уравновешенный, ответственный и толковый?       Такаяма пожимает плечами. — Так и Мацуока ни в каком месте не девушка. Это тоже всё просто пустые разговоры. На реальность они никак не повлияют. — Ты прав. А ты, оказывается, умеешь говорить умные вещи, когда захочешь. Я и не знал, что ты такой рассудительный.       Похвала от Тоды отзывается внутри каким-то странным чувством. Вроде как даже приятно. Такаяма не думал, что Тода на это способен. Что кто-то другой, кроме Мацуоки, может подбодрить его. Оказывается, даже в их потустороннем мире есть место чудесам. — Засиделся что-то, — Тода поднимается и растягивает затёкшее тело. — Я вообще, чего приходил-то. Настало время для ещё одного урока. Чтоб ты больше ни перед кем не позорился. Мацу не расскажет, какой ты несмелый девственник, а я вот могу. Если не хочешь больше так унижаться, то приходи ко мне на это же место ночью.       Такаяма подозрительно на него смотрит. — Зачем тебе это? Разве тебе нужен соперник?       Странная тень скользит во взгляде Тоды. Есть что-то ещё, что он ещё не рассказал. — Ну, без равного соперника сражение неинтересно. Хотя какое там сражение… Но это ладно. Потом поймёшь. Для общего развития полезно. Ты парень взрослый, а базы ноль. — А откуда ей взяться? Вот у тебя, откуда она взялась? Как ты узнал, что и как надо делать? — Наглядно, — Тода оглядывается на опустевший сквер. — Чего только по ночам в тёмных подворотнях не происходит. Увидел, как трое мужиков одну девушку… а ей и приятно вроде было. Может, на меня это первое впечатление и повлияло. Типа это так правильно. За волосы хватать, раком у стены ставить…       Он глубоко вздыхает, выдыхая вместе с воздухом неприятные воспоминания о прошлом. Такаяма знает это, потому что сам так делает. Очередная маленькая деталь вновь делает их похожими. — Но так делать не надо. Конечно, если только оба не согласны. Правильно наверно было бы попросить курс полового воспитания у отца, но ты представь его реакцию. Подходишь к нему и такой: «Папа, расскажи, откуда берутся дети? Что такое секс и как им правильно заниматься?»       Такаяма не может сдержать усмешки, представляя изумление отца. Скорее всего, он потеряет дар речи и свалится в обморок. Откуда берутся дети, Китаро узнал, наблюдая за людьми. Часто духи, питающиеся ревностью и завистью, нападали на детей, у которых были или вот-вот должны были родиться младшие братья и сёстры. Китаро видел их матерей, и вывод сделался сам собой. Другой вопрос, как они туда попадали… — И что ты предлагаешь? — Я же сказал. Буду ждать тебя здесь, скажем, до трёх часов ночи. Так что, если надумаешь, в твоих же интересах не опоздать.       Тода уходит, натягивая капюшон байки и засовывая руки в карманы. Вжимает голову в плечи, избегая прохладного ветра. На асфальте появляются следы от первых капель дождя. Запоздало как-то погода растрогалась от истории Третьего. Но оно и к лучшему. Сейчас она идеальна для того, чтобы принять решение.       Домой он снова возвращается поздно. Улица не спит, но почему-то все старательно избегают Китаро, прячут взгляды и резко начинают мельтешить, перекладывая с места на место камни, бутылки и всё, что попадает под руки. Это озадачивает Такаяму. Неужели все в курсе их разговора и теперь им неловко, что когда-то требовали от своего Китаро брать пример с Третьего? Или случилось что-то ужасное, но ни у кого нет смелости рассказать об этом? Что-то с отцом? Что-то с Адом? Уже можно начать себя проклинать за то, что проворонил весь день? — Амаби, что происходит? — он окликает русалочку-нингё, которая единственная вела себя естественно, подпевая музыке из плеера.       Та подскакивает и быстро мотает цыплячьей головой по сторонам, словно ищет, куда можно перевести внимание Китаро. — Провиденье! — торжественно вскликивает Амаби, а в её глазах блестят звёзды. — Ты на меня рассердишься! Поэтому не скажу! Ничегошеньки не скажу!       Она уплывает по воздуху и ныряет в канал, окатывая Такаяму брызгами. Если уж такая болтливая сплетница отказывается рассказывать, значит, произошло что-то страшное. Китаро бегом пересекает всю улицу, небольшой лес и, минуя лестницу, сразу заскакивает в дом.       Страшно представить, какую картину он сейчас увидит. Быть может, его снова подозревает в чём-то полиция тенгу? Или в дом проникли западные ёкаи, а может, и того хуже, Нурарихён? Такаяма стискивает кулаки, машинально готовясь к бою. Но внутри всё спокойно. Из необычного только коробка на столе. — О, Китаро, с возвращением, — Отец отрывается от приставки. — А… да, я дома, — Такаяма ничего не понимает, а из-за ужастиков, которые успел придумать, не знает, что и спросить. Где враги? Что горит? Куда бежать?       Он подходит к столу. Коробка открыта, но внутри ничего нет, кроме крошек и остатков сахарной пудры. А рядом, под жёлтой лентой, лежит письмо. «Это только для Таки. Только с его позволения могут угоститься другие. Кто без его ведома съест, будет проклят диареей». Для устрашения в углу листа был нарисован злой чёртик.       Поняв причины странного поведения друзей, Пятый не сдерживается и смеётся. Он-то думал… А это всего лишь шалость Мацуоки. — Китаро… — Прости-прости, — Такаяма берёт себя в руки. — Ничего вам не будет. Я не расскажу.       Отец облегчённо выдыхает. Неужто тоже поверил? Зная его, Такаяма уверен, что папа и был тем, кто открыл коробку и начал раздавать всем булочки. — Эта записка просто на дне лежала… — Если бы она была и сверху, ничего бы не поменялось, — журит его сын. — Эти сладости надо же было кушать тёплыми? Они бы остыли и зачерствели, пока я пролзаждался. Так что сам виноват, что меня не было так долго. Вкусные хоть получились? — Китаро…       На самом деле где-то под сердцем щемит обида. И стыд. Мацуока, в отличие от него, исполнил обещание. Приготовил только для него пирожных. А ему снова не досталось. И вместо того, чтобы постоять за себя, он просто сказал то, что было на уме у отца. Такаяма знает, что ему здесь никто не позволит обижаться, тем более на такие пустяки. Это же смешно. Подумаешь, в который раз не достались угощения от старшего. Подумаешь, что если бы не шутливая угроза, никто бы и виду не подал. Китаро не должен злиться на своих друзей. Он не имеет права ругаться с кем-либо из них и отстаивать свои желания. Это же эгоистично. Это же некрасиво. Это бесполезно, в конце концов.       Шестое чувство отвлекает его, подсказывая, что в письме есть что-то ещё. Такаяма переворачивает его, прикладывает к пустой странице пальцы и закрывает глаза. «Я так больше не могу. Пожалуйста, если будет время, зайди в гости. Нам надо поговорить. Если не хочешь, буду признателен, если сообщишь об этом вороном. С уважением. Твой старший, Мацуока Китаро».       Лицо заливает краской, при виде слов «твой» и «Мацуока» в одном предложении. — Китаро, ты точно не расстроился? — Нет. С чего бы… — Такаяма осекается, не зная, что хочет спросить. «С чего бы мне обижаться?», «С чего бы тебе спрашивать о моих чувствах, ведь это никого здесь не волнует?» или «С чего бы вам бояться безобидной угрозы? Китаро не умеют насылать проклятия»? — Письма или вызовы были? — Нет, всё спокойно. — Тогда я пошёл. Мне Тода обещал показать мастер-класс, — Такаяма складывает письмо и прячет в карман. — Вернусь завтра. — А, ну если к нему. То иди, конечно. Только будь осторожен, — Отец совершенно не возражает и возвращается к игре.       На крыльце Такаяма едва не сталкивается с Неко Мусуме. Явно подслушивала, а, судя по остаткам сахарной пудры на уголке губ, желала узнать сбудется ли неприятное проклятие и как от него спастись. — Опять уходишь? Ты же помнишь, что у нас завтра кино по расписанию? Не опоздаешь?       Для неё эти скучные мелодрамы — это очень важно. Она даже берёт выходные на всех своих работах, чтобы пойти на премьеру. И он обязательно должен быть рядом. Ведь ходить одной на романтику это позор, а вот с парнем — имидж. — Постараюсь. — А ты куда? — К Старшему. Обещал научить приёмам, — он говорит это так устало, что Неко Мусуме тоже верит, что речь о битвах с врагами. Удивительно, но врать и недоговаривать правду в плохом настроении намного проще. — К… которому? — девушка настораживается, а вслед за ней настораживается и Такаяма. Неужели она знает о его чувствах к Четвёртому? И что тогда? Ревнует? Но это же глупо. — У которого жёлто-чёрная жилетка, — он знает, что кроме Отца, никто не различает Китаро по именам. Только по характерным признакам вроде цвета или отсутствия оного, узором на жилетке и прядкам на макушках. — А… тогда хорошо, — она снова бросает взгляд на дом Китаро. — Я же сказал, что не буду ябедничать. Чего вы все так боитесь Мацуоки? — Да никто не боится! — Неко Мусуме обиженно вскидывает голову и отворачивается. — И вообще, у меня много дел. — И зачем приходила… — он вздыхает и идёт вглубь леса.       Часы в парке показывали полвторого. Такаяма удивлён, что пришёл так рано. Может даже слишком рано, потому что Тоды нигде нет. Чтобы точно убедиться, что место встречи правильное, он проходит вдоль реки от одного конца парка к другому. Вместо футбольного поля растёт небольшая рощица деревьев, уровень воды в реке выше, но в прибрежных кустах валяется много мусора, да и запах стоит не из приятных. Люди не прекращают удивлять. Спустя каких-то двадцать лет они срубят здесь деревья, чтобы сделать детскую площадку и в то же время будут заботиться о чистоте природы. Тяжело понять человека.       Тода приходит после трёх. Такаяма догадывается о причине опоздания, замечая грязь и порезы на штанах и ссадины на лице и предплечьях. — Долго ждёшь? Нужно было разобраться со взбесившимися призраками.       Такаяма качает головой. — Я нашёл, чем себя занять.       Тода опускает взгляд на мокрые ступни Пятого, а потом замечает переполненные мусорки у скамеек. — Бесполезно. Завтра всё будет по-прежнему. Идём.       Они петляют тёмными переулками, избегая широких улиц, где люди наслаждаются ночной жизнью. Такаяма слепо идёт за Тодой, не зная, куда они направляются. Дабы разбавить тишину рассказывает о посылке от Мацуоки и странной реакции ребят на шутливую угрозу. Умалчивает лишь о том, что было на обратной стороне письма. — Ничего удивительного. Я ж говорю, он за тебя любого порвать готов, — Тоду не особо впечатляет страх семьи Пятого. — Даже тех, от кого ты пострадал неумышленно. — Да разве можно пострадать от того, что тебе не досталось пирожное? — О, так значит, ты не помнишь, — Тода оборачивается. — Неудивительно. Ты практически не приходил в сознание тогда. — Тогда? — Такаяма настораживается. — О чём ты? — О том, как твои друзья пытались снять с тебя проклятье.       Отблески неприятного и стыдного воспоминания вспыхивают в голове, но быстро гаснут. Без помощи он об этом не вспомнить.