Слабые места

      Кажется, всё началось со слуха. Китаро не мог в него поверить. Ни за что на свете. Но всё равно пришёл, дабы убедиться. — Что? — старик громко рассмеялся, услышав причину, по которой его навестил заклятый враг. — Тебе кто-то сказал, что я — один из стражей?       Приспешники Нурарихёна поддерживают его в высмеивании Китаро. А секунду назад были готовы растерзать неугодного «паршивца». — Но я вижу, что нет, поэтому могу идти, — паренёк разворачивается, готовый уйти. — И что, даже драться не будешь? Какая бесполезная трата времени. — Мне не до этого.       Выход преграждает Крыса. — Хозяин, мы не можем его так просто отпустить! Он расскажет о нашем убежище полиции тенгу! Это же шанс раз и навсегда избавиться от Китаро, пока он один!       Китаро не подаёт виду, но в глубине души удивляется, что эта мысль ему в голову не приходила. Он явился в логово врага на импульсе. Узнать только одну вещь. — Наполовину ты прав, — соглашается Нурарихён. — Китаро, как насчёт партии в сёги?       Китаро с прищуром смотрит на старика. Главный враг, угроза человечества… Из-за громких титулов его сложно победить. Но ведь потом ничего не останется. Без масштабной угрозы нет нужды в героях. Нет места Китаро. А без Китаро — нет места порабощению человечества. Каким бы коварным и хитрым не был Нурарихён, он следует негласному правилу их войны, — сражайся и победи в равной схватке.       Приспешники в недоумении, но самостоятельно принимать решения не собираются и только хмуро поглядывают на стол, за которым сел хозяин и главная «заноза» — На что сыграем? Денег у тебя всё равно нет.       Из уст старика эта правда звучит унизительнее, чем от кого-либо другого. «Есть вещи намного ценнее денег» — говорит отец, при этом отправляя Китаро с пустым кошельком покупать новый выпуск модного журнала. Сколько он уже должен Неко Мусуме? — Есть у меня одна вещица, — Нурарихён щёлкает пальцами, и красный демон Шу-но-Бон приносит им прозрачный графин, внутри которого колеблется белый дым. Совсем немного воды застилает дно и несколько капель замерли на стенках. Ёкай-антенна сразу же приподнимается. Китаро чувствует слабую энергетику и едва слышный зов о помощи. — Это… — Это должно было стать обедом для замка, но, если выиграешь, так уж и быть отдам тебе, — Нурарихён усмехается. — Им нужна вода. Видишь, как высохли?       Китаро стискивает зубы. Он сам пришёл сюда и не может начать битву за свободу маленьких морских духов. — Чем докажешь, что ты действительно отпустишь их? — Ты в моём доме уже довольно долго, но ещё никто не напал. Чем не доказательство моей честности? — Ты и честность — абсолютные противоположности, — Китаро пододвигается ближе к столу. Обостряет каждый орган чувств, подозрительно косясь по сторонам. Нурарихён что-то задумал. Но придётся играть по его правилам, ведь с каждой секундой жизнь крохотных существ угасает.       До победы оставалось всего два хода, как со стороны входа раздался грохот. — Нас нашли! Хозяин, бежим!       Китаро чувствует приближение своих друзей. Как они узнали? И что здесь делают? Он замечает, что Крыса хватает графин и несётся к тайному ходу в стене за остальными. — Эй, стой! — он бежит за ними, но вдруг падает. Тело не двигается он так и замирает, лицом вниз с протянутой вперёд рукой. Пальцы держатся за пустоту, ни разжать ни сжать кулак не выходит. Выстрелить волосами-иглами невозможно. Он совершенно не чувствует сил. — Извини, но ты не выиграл, — перед тем, как исчезнуть в тоннеле, Нурарихён оборачивается через плечо к Китаро и усмехается. — Ты снова не смог никого спасти. — Нет! Нет! Вернись! — Китаро кричит во всё горло, не желая, чтобы эти слова оказались правдой. Не снова. Только не снова. Хватит. — Китаро!       Рядом оказывается Ао-Бозу. Китаро не может повернуть голову, чтобы увидеть его. — Братик Ао, помоги! Мне надо к ним! Я должен помочь им!       Но монах остаётся неподвижен. Китаро видит только его ноги и бумажные печати в руке. Что всё это значит?       Он слышит голоса остальных. Причитают, что преступникам удалось уйти. Особенно недоволен Куро-сан — начальник полиции тенгу. Среди гомона Китаро слышит своё имя и слова «Значит, это правда», «предатель».       Ао-Бозу присаживается перед Китаро и того переполняет надежда, что ему помогут. Помогут догнать Нурарихёна, — Братик Ао…       Тело становится ещё слабее и тяжелее. Руки оказываются связаны за спиной. Китаро отказывается верить. Это неправда. Этого не может быть. Не может быть, что эта беспомощность и потеря сил — из-за печатей. — Он явно не в себе. Его прокляли или заколдовали.       Китаро забывает как дышать, когда отец произносит эти слова. — Всё со мной в порядке! Отпусти! Вы не понимаете! — Если суд Владыки Энма-Дайо узнает, что хранитель Адского ключа заодно с опасными преступниками, его казнят на месте! — Это какая-то ошибка! Я же говорю, он околдован! — Вы меня слышите?! — Китаро пытается перекричать спорящих тенгу-полицейских и отца. — Зачем вы вообще пришли?! Я должен был выиграть в сёги! Освобо…       Ао-Бозу заклеивает ему рот очередной печатью. Теперь в оцепенении не только тело, но и душа. Всё внутри замирает. Никто не хочет выслушать. Никто не собирается услышать. Они лишь продолжают спорить. А счёт идёт на минуты, на секунды… — Это какое-то сильное проклятие. Оно сопротивляется десятку печатей. Чем не доказательство, что Китаро не добровольно оказался здесь? — Если он дал себя одурачить, Совет может отстранить его с поста лидера! — Тут точно была какая-то уловка! — Я сниму это проклятье. Но не здесь. Надо вернуться на ёкай-аллею, — голос Ао-Бозу абсолютно серьёзный. Они все верят в то, что сами придумали. Не знают. Не знают…       Монах переворачивает его на спину. — Прости, Китаро, но это для твоего же блага.       Он приподнимает поля соломенной шляпы, на лбу раскрывается вертикальный третий глаз. Китаро не может ни зажмуриться ни отвернуться и попадает под гипноз.       Когда он приходит в себя, требуется время, чтобы узнать место, где он находится. Лесной храм в паре километров от ёкай-аллеи. Место, которое посещают лишь мелкие воришки, укрываясь от преследования, и сами жители улицы во время фестивалей. Однако сейчас нет никаких праздников, но все почему-то собрались. Стопились вокруг него и странно смотрят. С жалостью, недоверием, страхом…       Китаро сразу вспоминает о крохотных заложниках и пытается рассказать об этом друзьям, но выходит лишь мычание. Рот всё ещё заклеен, руки связаны за спиной, и он сам привязан к одной из колонн. — Провиденье! Он не узнаёт нас. И напасть хочет, — Амаби прячется за спину бабушки. — Ао-сан, когда Вы уже расколдуете его? — Это странно, но ничего пока не выходит, — Ао озадаченно мотает головой.       Китаро пытается обратиться к нему телепатически, но сил нет. Другая ужасная вещь, которую он замечает — это отсутствие гета и жилетки. Призвать их тоже не выходит. Бесполезно. Остаётся только мычать и вертеть головой на лживые обвинения и надеяться, что ему дадут слово.       В дверях появляется запыхавшаяся Неко Мусуме. Она должна помочь. Она точно даст ему объясниться.       А потом замечает котелок в её руках. — Я сделала всё так, как было в рецепте, — отчитывается она перед Ао-Бозу. — Спасибо. Извини за хлопоты.       Девушка кивает и подходит к Китаро. Из котелка валит дым. Только приготовленный рис с овощами. Китаро не голоден. Тем более, есть что-то странное в этой еде. И дело не в зелёном перце, который он не любит. Что-то с ней не так. — Тебе надо съесть. Я для тебя старалась. Это поможет тебе прийти в себя, — девушка дует на ложку и подносит к лицу Китаро. Тот резко отворачивает голову, и рис оказывается на полу и в волосах. — Китаро! Прекрати так себя вести! — в сердцах кричит отец. — Это всё ради тебя.       Неко Мусуме тоже злится. Следующая порция еле умещается на ложке. Локтём девушка упирается в лоб Китаро, удерживая голову на месте, отклеивает не до конца печать. Он пытается воспользоваться этой секундой, чтобы рассказать о графине, но ложка залетает в рот быстрее и едва не протыкает насквозь. В первую очередь он чувствует боль в задней стенке горла, потом вкус подгорелой каши, противного перца и ещё чего-то особенно неприятного. Мутить начинает практически сразу. Но Неко Мусуме не останавливается и продолжает насильно кормить его. Когда Китаро пытается выплюнуть или отказывается глотать, она заклеивает рот и пережимает нос. Он может долго задерживать дыхание, но без магических сил и в таком состоянии это невозможно. Приходится давиться, ценить каждый вдох и выдох, которые он успевает сделать, пока Неко Мусуме собирает со стенок котелка рис. Китаро чувствует слезу на щеке. Горло болит, тошнит от гадкой еды, от такого обращения, от полного безразличия со стороны других. Все просто смотрят. Никто ему не сочувствует. Они поддерживают Неко Мусуме и осуждают Китаро, что он так не ценит её заботы.       Его заставляют съесть всё. Даже будь это самый вкусный рис в мире, он не смог бы осилить столько. Горло в огне, голову вот-вот расплющит невидимая рука. Все звуки доносятся словно из-под воды. — Если за ночь не подействует это противоядие, на рассвете проведём ещё один обряд. — Ты сам меня вынудил. Я хотела позаботиться о тебе. Неблагодарный. — Зелёный перец очень полезный. Ты очень зря так себя ведёшь. Прояви хоть немного уважения. Надеюсь, тебе будет стыдно, когда ты опомнишься.       Китаро слабо протестующее мычит. Ему так и не дали слова, заклеив рот после того, как последняя порция была проглочена. Бедные невинные существа. Скорее всего, они уже задохнулись. «Ты снова не смог никого спасти». «Ты снова проиграл». — Он опять начинает звереть. Нельзя оставлять его одного. Поставим стражу.       Стражу… Не помощника, не поддержку… Стража. Для опасного неразумного монстра. — Он не сможет сломать эти печати. Бояться нечего. Но вы правы. Нужно оставить кого-то у главного входа. Враги могут воспользоваться шансом. — Мм-мх…нм-ммм, — «Что я сделал? За что вы так со мной?»       Не понимают. Не хотят понять. Уходят, наглухо запирая двери, оставляя одного в кромешной тьме. Без движения, без сил, с болью, обидой и горем, чьи крики заполняют тишину: «Как ты можешь помогать другим, если не можешь помочь себе? Жалкий. Умри уже наконец, и тогда миру будет спокойнее. Ты даже для друзей и семьи пустое место. Умри и в мире будет меньше страданий. Умри. Умри. Умри!»       Терпеть тошноту становится невыносимо. Китаро, мыча, зовёт на помощь как только может, барабанит ногами по полу и пытается вырваться. Не выходит. Никто не приходит. Не слышит или не хочет слышать. «Монстры не умирают, но ты настолько никчёмный, что сможешь. Сдохни»       Чернота перед глазами пугает. И биение сердца не слышно. Что-то не даёт сделать вдох. Душит, ломает нос, крошит голову в пыль. Это действительно конец?..

***

      Они летят вдвоём по яркому звёздному небу. Тёплая майская ночь. С восходом солнца будет пятое мая. День Такаямы, пусть тот уже давно не ребёнок. Тода сидит почти на хвосте Иттан-Момена, страхуя Мацуоку и коробку с подарком. Новый футон, одеяло и подушка ручной работы. Четвёртый очень любит баловать своего младшего. Даже завидно. Последнее, что Тода получил от него, была новая удочка и снасти. Работа не менее ценная и кропотливая, но всё же не такая громоздкая.       Внизу уже извивается и светится фиолетовым светом ёкай-аллея, как тут одна из трёх прядок на макушке Мацуоки вдруг приподнимается и сгибается в сторону. — Странно. Кажется, он не дома, — в голосе Четвёртого улавливается тревога. Тода не чувствует энергетики Такаямы. Всё же между ними пропасть в целое поколение, да и видятся они редко. Мацуоке можно верить. Он лучше знает. — Так давай хотя бы балласт дома оставим. Сюрприз типа и всё такое. — Нет времени. Там что-то плохое.       Они опускаются ниже и лавируют между деревьями, пока не оказываются перед порогом храма. У дверей спит глубоким сном пьяный дедушка, бормоча что-то себе под нос и прижимаясь к глиняному кувшину с саке.       Китаро обходят его, вдвоём открывают тяжёлые двери. Мацуока первый вбегает внутрь. Ни скрип ни громкое эхо гета не будит старика. Едва Третий собирается его разбудить, как слышит вскрик, и все мысли тут же занимают только младшие.       То, что он видит, на несколько секунд парализует. Такаяма почти полностью обклеен запечатывающими талисманами и привязан священной верёвкой к столбу. Кожа на лице нездорового серо-зелёного цвета, а пальцы синее и вспухшие. — Така! Така, посмотри на меня! Что произошло? — Мацуока первым делом отклеивает печать со рта Пятого.       Тода видит, как дрожит горло Такаямы, и ни это, ни гортанное гудение ему не нравятся. — Мацу, лучше о…       Он не успевает договорить. Пятого тошнит. Безостановочно рвёт прямо на Мацуоку. Тоду самого начинает мутить от кислого запаха. Но отвращение — это не самое страшное. Хуже всего их желудочный сок, способный растворять металлы и некоторых гигантских чудищ. Страшно представить, что могло вызвать такое… — Что ты стоишь?! Разрежь верёвки! — приказной тон Мацуоки, который Третий практически никогда не слышал, выводит его из ступора. Он освобождает Такаяму, разрезает путы на руках. Пятый заходится в кашле, машинально пытается сдерживаться, но это делает только хуже. Рвота идёт носом. — Я за подмогой! Бабушка точно знает, как помочь. — Нет. Мы туда не пойдём, — Мацуока резко его останавливает. — Старое здание гостиницы рядом. Туда. Мацуока берёт Такаяму на руки, потому что тот сам не может стоять. Вряд ли он даже пришёл в сознание. Выбегая на улицу, Тода замечает, что дедушка так и не проснулся, а лишь перевалился на другой бок. Странно всё это. Почему Такаяма оказался в таком положении недалеко от собственного дома? До него медленно доходит причина, по которой Мацуока отказался обращаться к жителям ёкай-аллеи. В груди неприятно колет досада. Он снова растерялся и сообразил, что здесь что-то нечисто, последним. — Мацу, говори, что делать, — честно просит Тода, когда они заходят в заброшенную башню, ранее бывшей ёкай-гостиницей.       Мацуока не отпускает Пятого. Того колотит, но на какое-то время перестало тошнить. Тода предпочитает не замечать пятна штанах, ужасный запах и то, что желудочный сок растворил Мацуоке рубашку. Особенно это. Сейчас не время. — Нужна вода. Много воды. Большой таз, ведро… — Мацуока перечисляет, попутно отклеивая очередную печать. — И расстели новую постель. — Но… — Неважно! Сначала неси воду!       Воды оказывается достаточно. Колодец построен прямо у истока реки и вода в нём чистая, прохладная и свежая. Тода находит пять целых ведёр и наполняет все за раз. Два отдаёт Мацуоке, который тут же принимается поить Такаяму, а остальными наполняет кастрюли и таз для ванны. — Все дрова отсырели. Мне придётся нарубить новые. Ты справишься один или что-то ещё надо? — Тода смотрит на Мацуоку периферическим зрением. Не может пересилить отвращение, хоть и понимает, что вины Такаямы в этом нет. Вряд ли он сам связал себя и отравился. — Собери лечебных трав. Вроде бы бабушка за гостиницей сад держала. Они должны там расти. Нарви сколько сможешь. Я сам потом выберу нужные.       Тода кивает. Мацуока лучше разбирается в лекарствах и свойствах растений. Третьему же на ум приходит только полынь. Вроде тоже должна пригодиться. На всякий случай он всё вырывает с корнем. Быстро собирает достаточно хвороста, дров, охапку разной травы. Наслаждается свежим ночным воздухом прежде чем вновь зайти в башню, где сразу начинает свербеть в носу. В комнату не заходит. Чистит сначала печь на кухне и разводит огонь там, а затем тоже самое проделывает в котельной, где тут же греет большой таз с водой.       Мацуока приносит Такаяму как раз тогда, когда ванна уже согрелась. — Если не хочешь мыть, то просто подержи его, чтобы не захлебнулся, — в голосе Мацуоки слышится обида. Тода понимает, что слишком открыто показал свой снобизм и брезгливость, и сам чувствует вину, что не может перебороть это отторжение. — Если снова будет тошнить, держи волосы и пусть лучше на пол, чем в воду. Я сварю отвар. — Мацу, тебе бы тоже…       Тода осекается под взглядом Четвёртого. Того совершенно не волнует, что вся одежда, кроме жилетки, стала тряпками и совершенно ничего не прикрывает. — Если тебе настолько противно, можешь идти. Я не заставляю, сам справлюсь.       Мацуока почти никогда не огрызался, и от этого Тода лишь сильнее убеждается в его серьёзности. — Н-нет. извини. Я же сам вызвался помочь.       Он придерживает Такаяму за плечи и замечает ещё несколько печатей. Одну из них даже под водой снять тяжело. Придётся вырезать. Откуда вообще они взялись? Единственный, кто способен обездвижить и прицепить талисман прямо под лопаткой Китаро, это тот, кому он доверяет. Ао-Бозу. Они там все с ума сошли, что ли? — Эй, кто тебя так? — кажется, Такаяма приходит в сознание и Тода сразу пытается развести его на разговор. — Умрут…хотел… все… только… предатель… — больше половины слов он произносит неразборчиво или беззвучно, а потом снова сжимает губы. — О нет, давай-ка не сдерживайся, — Тода быстро его переворачивает на бок, и держит за волосы, как просил Мацуока. В рвоте он нехотя замечает куски зеленого перца, рис и что-то мелкое, переливающееся сиреневым цветом в свете огня. Самого начинает мутить.       Проходит вечность, во время которой Тода успевает запаниковать, побеситься от отчаяния, успокоится и смирится с тем, что запачкал руки и впитал в себя всю палитру запахов отравления, когда Мацуока сменяет его. — Спасибо. Расстели постель. — Слушай. Там печать. Придётся резать. А то восстанавливаться месяц будет.       Мацуока грызёт нижнюю губу, усиленно думая. Уходит и быстро возвращается с новой подушкой. Зачем, Тода не спрашивает. — Давай, — он усаживает Такаяму в ванне, прижимает к себе и тихо шепчет что-то тому на ухо. — Только осторожно.       Третий кивает. Подрезает немного кожу и медленно открывает полоску, стараясь не порвать. Розоватый прямоугольник практически не кровоточит, и Тода несказанно рад этому. Но вот то, что Пятый никак не отреагировал на это, настораживает. Мацуока вроде спокоен, а значит, младший дышит. Осторожно моет его, смывая все нечистоты. Вместе с Тодой вытаскивает его, вытирает насухо наволочкой вместо полотенца. Потрошит подушку, прикладывая к месту, где была вырезана кожа вату и заматывает тканью. А ещё вчера он так старательно делал последние стежки и гордился тем, что все стороны получились ровными, точно как на швейной машинке.       Несправедливо всё это. Так просто уничтожить то, что сделал с такой любовью. А Такаяма даже не узнает, что эти тряпки и вата были его подарком. Кто-то должен понести ответственность.       Тода расстилает новую постель, моет грязное ведро, доливает свежей воды в другое, из которого промывали Пятому желудок. Открывает окно настежь, чтобы хоть немного проветрить комнату. — Я могу сделать что-то ещё? — спрашивает он у Четвёртого, когда тот поит Такаяму отваром. — Спасибо, пока больше ничего не надо. Остаётся следить за его состоянием. — Ты бы всё же оделся, — Третий находит в старом гардеробе юкату, которую явно носила когда-то горничная. Ничего мужского нет, но Мацуока не возражает. Кимоно сидит идеально, лишь слегка свободно в районе груди. Но сейчас не до этого.       Тода прибирается в ванной, моется сам и выходит высыхать на улицу. Уже рассвет. Проснувшиеся насекомые разносят весть, что у ёкаев с аллеи паника: Китаро пропал. Говорят, что как-то смог сбежать. Всё складывается. Они знали, где он и в каком состоянии. Тода гасит огонь и просто ждёт.       Жители улицы не заставляют долго ждать. — Другой Китаро? Что ты здесь делаешь? — С нашим что-то случилось! Ты его не видел? — Как хорошо, что ты пришёл! — Тихо! — Тода не может ответить на шквал вопросов, пока все гомонят. Крик заставляет их замолчать. — Он здесь. И ему очень плохо. — Как он смог сбежать? — Кто-то выкрал его!       Тода громко свистит на окарине, вновь призывая к тишине. — Мы сами его сюда перенесли. И это у нас вопрос, кто и зачем его отравил? — Отравил? — Нурарихён! Это был он! — О чём вы? — это самый глупый и неправдоподобный ответ, который только мог быть. — Така… Кхм, Китаро не стал бы брать рис у врага! Он же не идиот! — Рис? Я приготовила рис со специальными специями, чтобы избавиться от проклятья, — Неко Мусуме хмурится, а потом почему-то обрадовано хлопает в ладоши. — Значит действует! Он избавился от проклятья! — Нурарихён чуть не затянул его на свою сторону, — рассказывает отец Такаямы, стоя на ладони Ао-Бозу. — Он использовал сильный гипноз или заклинание, поэтому нам пришлось пойти на крайнее меры. — Крайние меры? — Тода делает шаг назад, поражённый абсурдом ситуации. — У него эта чёртова каша из всех щелей выходила, а вы радуетесь? Вы хоть представляете в каком состоянии он находился?! От какого проклятья можно избавиться, отравив человека и оставив его задыхаться? Это больше на жертвоприношение похоже. — Никто его не травил! — Правда?       Тода оборачивается на голос Мацуоки. Практически видит тяжёлую, чёрную ауру, сгущающуюся у него за спиной. Эта тьма соткана из гнева, презрения и усталости. Если он не будет держать себя в руках…       Четвёртый разворачивает платок, и Тода замечает в нём те самые сиреневые крошки. — Тогда откуда в твоём рецепте оказалось это? — Просто специи! Конечно, они там должны быть! — оскорбленная девушка скрещивает руки на груди. Глаза светят жёлто-зеленым цветом, зрачок сужается и становится кошачьим. Вот-вот выпустит когти… — Нет-нет, постой, — бабушка перебивает Неко Мусуме и присматривается к содержимому платка поближе. — Это же… где ты это взяла? — В горшочке на кухне, — Неко Мусуме тут же возвращает человеческое обличие и недоумённо смотрит на Песчаную Ведьму. –Ты же сама мне показала… — Там должна была находиться соль! А это мой экспериментальный очищающий тысячелетнюю грязь песок! Как он там оказался? Я же запрятала его глубоко на антресоли. Одной песчинки достаточно, чтобы вымыть целый дом. А ты сколько насыпала? — Две ложки…как в книге.       Смятение на их лицах немного успокаивает. По крайней мере, они сделали это не специально. Пугающая аура Мацуоки понемногу утихает, пока водный ёкай Каваусо не выдаёт: — А ведь я как-то убирался и уронил полку… Наверно тогда и перепутал, — он смеётся и чешет затылок.       И остальные тоже смеются. Словно вышло безобидное недоразумение и такая невнимательность простительна. — Почему вам смешно? — гнев Четвёртого распаляется с новой силой. — Что веселого? — Просто путаница вышла. — Хорошо, что никто больше не пострадал.       Волосы Четвёртого угрожающе извиваются, словно разозленные змеи. — И вообще Китаро сам виноват. Мог бы и сказать, а не корчиться от вида перца.       Зря. Ох, зря. Не надо было это говорить. Тода видит вспышки молний, проходящие по телу Мацуоки. К счастью, не только он. Все замирают от страха. Тода стоит позади, но прекрасно может представить себе убийственный взгляд Четвёртого. — А кто-нибудь позволил ему говорить? — Мацуока прожигает взглядом каждого. Останавливается напротив Каваусо. — Перепутать чистящие средства и еду это так смешно? Невнимательность — это весело? — Так ведь он не специально, — в защиту мохнатого ёкая вступается Неко Мусуме, но сама тушуется, когда Мацуока не менее злобно смотрит на неё. — А к тебе вообще другой вопрос. С каких пор повар не пробует свою еду? Так в себе уверена? — он приближается к ней. — Если бы она это сделала, страшно представить, чтобы случилось, — бабушка встаёт перед девушкой, защищая собой. — Тем более там было ещё снадобье от гипноза. Она не должна была пробовать. — Гипноз, проклятье… — Мацуока поворачивает голову к Ао-Бозу. Плохо. У него и так личные счёты, о которых монах, возможно, и не знает, а теперь ещё и это. — Что он такого сделал? Почему на обелисках опаснейших монстров талисманов меньше, чем было на Таке? Ещё и таких, что въедаются в тело.       Ответить Ао не может. Как и остальные. В полной тишине слово берёт отец. — Конечно, получилось некрасиво и спасибо, что нашли ошибку. Но мы все искренне пытаемся помочь Китаро. Вам нельзя вмешиваться в дела другого мира, поэтому позвольте позаботиться о нём.       Мацуока предупредительно стреляет волосами-иглами под ноги Ао-Бозу, а тело мерцает от электрического зарядка. — Назад! Приблизитесь к башне, и я сделаю с вами то же, что вы сделали с Такой, — Мацуока практически не повышает голос, но от этого угроза становится более жуткой. — Скормлю пакет стирального порошка и молча понаблюдаю, как вы… — Мацу, — Тода кладёт руку на плечо Четвёртому и прежде, чем тот собирается напасть, шепчет: — Таке снова плохо. Ты ему нужен.       Мацуока резко разворачивается. — Я разочарован, — он бросает эти слова в адрес отца и исчезает в здании.       Тода, как и все остальные, пребывает в шоке. Мир правда сошёл с ума. Это какой-то бредовый сон. Точно, это не реальность. В реальности Мацуока никогда не скажет такое папе. И в реальности семья не станет смеяться нал острым отравлением Китаро.       Никто не решается сделать шаг. — Ваш Китаро в хороших руках. Едва ему станет лучше, мы уйдём. А пока лучше вам здесь не показываться.       Его неохотно слушаются. Поляна возле старой гостиницы пустеет. Тода растягивается на земле. В чём-то отец прав. Они не имеют права вмешиваться в дела Такаямы. Прийти в гости, помочь советом или что-то подарить — без проблем. Но вот сражаться за него, когда он уже самостоятельный — нельзя. Первый установил эти правила после того, как им с Мацуокой с огромным трудом далась победа над могущественным крылатым китайским ёкаем. Каждый должен заниматься собственным миром, иначе опасные враги, которых они едва смогут победить впятером, так и продолжат появляться. «Забудьте о командных заданиях. Не лезьте в чужое дело. Даже если ситуация крайне серьёзная»       А они тогда даже название уже себе придумали. Команда «Окарина». Но старших послушались. Они правы. Лучшая команда для каждого — это его семья. И так должно быть. Но про ситуацию, когда сама семья против Китаро, Нозава не рассказывал. Это можно считать исключением или им всё же стоит уйти?       От рассуждений правильно ли они поступают, Тоду отвлекает ёкай-антенна. Он чувствует присутствие нескольких сильных и недружелюбных ёкаев. И одну из этих энергетик нельзя перепутать ни с чем. — Что ты здесь забыл? — он находит Нурарихёна в лесу в ста метрах от заброшенного здания. — О, ты же другой Китаро. Мелкий такой, недавно вылупился? — старик смеётся, заметив, что это задело Тоду. Он ненавидит издёвки над своим ростом, но держит себя в руках. — Я пришёл насладиться зрелищем, как Китаро убивают его же друзья, но увы, вы помешали. — Кина не будет. Вали отсюда. — А разве ты мне что-то сделаешь? — усмешка старика становится шире. Знает, или, по крайней мере, догадывается о правилах. — Какой ты агрессивный и некультурный ребёнок. На самом деле, я принёс гостинец для моего драгоценного врага. Передай ему, что это первый и последний раз, когда я добровольно принимаю поражение.       Нурарихён отворачивается. Тода не успевает сделать шаг, как вся шайка исчезает в густой завесе от дымовой шашки. На их месте остаётся только прозрачный графин. Третий, недолго думая, разбивает его одним ударом ноги. Над осколками появляются три маленьких вихря, а по округе разносится счастливый смех. — Спасибо! Спасибо! Ты спас нас! — они вращаются вокруг Тоды, приподнимая того в воздух. Приятные ощущения. — Ой, подожди. Ты не тот Китаро. — Не тот, — соглашается Третий. — Но я ему передам. — Нет-нет, мы сами! Благодаря нему нас отпустили! Мы свободны. Где он? Проведи нас!       Мацуока вряд ли будет против парочки дружелюбных ураганчиков, поэтому Тода показывает им дорогу. Узнаёт от малышей про игру в сёги и недоразумении, случившимся в укрытии Нурарихёна. — А вы сможете это же рассказать ребятам с ёкай-аллеии? Уверен, тогда они поймут, что никто Та…кхм, Китаро не проклинал и успокоятся.       «Может даже извинятся» — эту слабую надежду Третий не озвучивает. Просить прощения за поспешные выводы тяжело, а если эти выводы к тому же сделаны целой толпой… Но ничего. Такаяма отходчивый. Самое главное, больше никто не будет его считать сумасшедшим и, того хуже, предателем.       Пятый приходит в себя вовремя, когда спасённые духи ещё в комнате. — Ты помог нам! Мы живы благодаря тебе. Спасибо, Гегеге-но-Китаро!       По щеке Такаямы катится слеза, он что-то радостно, но неразборчиво бормочет и снова отключается. Но на этот раз погружается в спокойный сон. — Мацу, тебе тоже стоит отдохнуть, — Тода снова пытается завести этот разговор. По крайней мере уговорить Мацуоку принять ванну и вымыть пропахшие рвотой волосы уже будет победой. — Я покараулю. — Я не устал. — Устал. Мне со стороны лучше видно. Ты просто на адреналине ещё. Вот тебе и кажется. Давай, я погрел воду.       В тишине раздаётся бурчание живота. Тода краснеет. Они ничего не ели со вчерашнего дня, да и ночные приключения аппетита не вызывали. Зато к вечеру желудок уже напомнил о себе.       Четвёртый гладит Такаяму по волосам и нехотя встаёт. — Рассчитываю на тебя.       Тода снимает со лба Такаямы высохшую тряпку и мочит в ведре. Прикладывает снова, и не проходит и минуты, как компресс вновь абсолютно сухой. Щёки Пятого не красные, дыхание ровное. Значит это не осложнение, а последствие Адского ключа. Удивительно, как он ещё не спалил дом и весь лес заодно. Тяжело, наверно, хранить под сердцем такую разрушительную силу. — И как тебе только доверили такую ношу? — третий вздыхает. — Ты даже у самых близких доверия не вызываешь, а тут человечество, Ад… Работать и работать тебе над собой. Да ладно тебе, не хмурься. Признайся, что с таким подходом к жизни далеко не уйдёшь.       Он замечает на окне круглых, жёлтых ёкаев размером с отца. Пушистые Маруге, наблюдают за ними, раскрыв клювы, но скатываются с подоконника от страха, едва в дверях показывается Мацуока. Влажные волосы собраны в хвост, а поверх юкаты надет кухонный фартук с рукавами. Тода, засмотревшись, забывает как глотать. — Вижу, ты составляешь ему отличную компанию. Только бы советовал всё это, когда он в сознании. Иди на кухню, я приготовил овощной суп. Без мяса, но сам понимаешь, что здесь его не достать, а там… Сами не знают, что едят. — Мацу, а ты сам обедал? — Я не голоден. А ты давно не ел. — Как и ты. Обещай, что когда я вернусь, ты тоже поешь и отдохнёшь. Ты на ногах уже вторые сутки. — Ты тоже.       С этим не поспоришь. Остаётся только одна нечестная, но рабочая тактика. — Така очень расстроится, если узнает, как ты из-за него намучился. — Ничего не намучился, — Мацуока тушуется. — Не надо ему об этом рассказывать.       Взгляд становится грустным. Видимо, тоже думал о правилах. Нозава не называл цены за нарушение запрета, но всё равно есть толика страха осуждения. — Мацу… — Пока он не встанет на ноги, я отсюда не уйду. И никому из этих не позволю приблизиться к Таке. Они не достойны его. Ты видел? Видел? Им ни капли не стыдно! — Тише, не заводись. — Почему? Они же переложили всю вину на Таку! Как можно быть спокойным, когда творится такой беспредел?! А вдруг это не первый раз? А если его постоянно делают виноватым?! Это нечестно! Нечестно! Нечестно!       Тода хватает Мацуоку за руку и крепко прижимает к себе. «Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Всех ненавижу. Они должны поплатиться. Мстить. Мстить. Мстить. Мстить. Они должны прочувствовать мучения Таки. Сильнее. Сильнее. Неправильно. Неправильно. Неправильно»       Тода не может не читать его мысли. Его затягивает в вереницу чувств, но он не отпускает Четвёртого. Пусть ревёт в жилетку, пусть впивается ногтями в кожу, рычит и кусается. От таких эмоций надо избавляться зараз. Особенно Мацуоке, у которого не бывает истерик. Который не будет так же убиваться ради себя. Себя ему не жалко. Но в отношении близких он уязвим сильнее всех.       Переубеждать, отговаривать его Третий не собирается. Слова «Нам нельзя» и «Они наверняка признали свою вину» не помогут и сделают лишь хуже. Он просто ждёт, когда Мацуока успокоится и отпускает его. Вряд ли он хоть на секунду оставит Такаяму и пойдёт творить правосудие. Он даже о себе заботиться не станет.       Они проводят в мире Пятого ещё три дня, пока Такаяма уже не начинает пить и есть самостоятельно. Его семья каждый день стоит под окнами башни, но зайти не решается. Тода считает, что так больше не может продолжаться, когда из всеё троицы Мацуока начинает выглядеть хуже всех. Ни часа не спал, поел лишь раз после бесконечных уговоров, на улицу не выходил и всё время на измене от несправедливости. Только Тода общается с жителями ёкай-улицы. С Четвёртым общаться тяжело, молчать невыносимо, и надо же держать семью Таки в курсе. — Как он? — Мы можем что-нибудь сделать? — Он нам очень дорог. Мы очень сожалеем. Позвольте нам…       Тода бы давно позволил. Он сам прекрасно знает, что это очень тяжело — признать свои ошибки. А толпе признать их ещё тяжелее. Виноват каждый и не виноват никто. — Только обещайте, что извинитесь перед ним, — Тода дожидается синхронного кивка. — Ждите.       Мацуока сидит на одном у изголовья футона, поглаживает Такаяму по волосам и напевает под нос колыбельную. — Прости. Я обещал так не делать, но выбора нет, — тио произносит Тода, подкравшись к нему со спины. Четвёртый не успевает отреагировать, как точный удар с локтя вырубает его. — Отдыхай. Ты себя совсем извёл.       Тода переодевает его в новую форму, которую в тайне получил от отца Такаямы. Цвет непривычный, но всё же лучше, чем старое, а тем более, женское кимоно. Каким бы красивым он в нём не был. И без него…       Третий мотает головой, выбрасывая неприличные мысли, взваливает Мацуоку на спину и коротко кивает ёкаям, столпившимся у дверей. — Рассчитываю на вас. На будущее, дайте Та… Китаро время высказаться. Может он и мямля, но предавать никого не станет, и он достаточно умный, чтобы не дать себя одурачить. Если считаете иначе, то задумайтесь: вы сами избрали себе такого лидера.       Тода вместе со своей ношей покидает мир Пятого. За несколько дней их отсутствия наверняка набрались сотни писем. Отдых будет ещё, ох, как не скоро…