Слабые места

      Он проваливается в пропасть. Невозможно сделать вдох. Воздуха нет, а внутри всё окаменело. Он зависает в пустоте. И хорошо, что он здесь. А куда ему идти, если отец отречётся от него? Вся семья возненавидит. Он перестанет быть Китаро. И кем? Что от него останется, если не будет ни сил, ни жилетки, ни имени? Ничтожество. Никакой пользы. Никакого смысла.       Он не видит своего тела. Не чувствует рук и ног. Может их уже нет. Он не может посмотреть. Пусть же холодная, колючая тьма съест его. Пусть чувство боли покинет его последним. Он это заслужил. Где-то сквозь чёрную пелену прорываются звуки. Сверху. Снизу. Со всех сторон доносятся голоса.       «Ты никому не нужен»

«Как же так? Почему ты молчал?»

                                    «Кроме меня»

«А может, он и не твой сын вовсе?»

«Китаро»

            «Исчезни»

                                          «Ты мне больше не сын»

«Грязный. Противный. Тебя не должно существовать»                                     «Так нельзя»

«Проснись»

                                                                        «До тебя ничего не доходит» «Ты позор для отца. Позор для всего рода»

«Ты сам виноват»

                                    «Нельзя быть таким»

«Пожалуйста»

                                                                  «У тебя нет права жаловаться»                   «Твои обещания пусты»

«Не хочу тебя больше видеть»

      «Очнись. Пожалуйста!»

«Китаро!»

      Способность дышать возвращается так резко, что он давится, кашляет и вновь задыхается от избытка воздуха. Над ним склонилась вся семья. Вместо презрения и ненависти на лицах обеспокоенность и сочувствие. — Нет-нет-нет, лежи, — бабушка давит на плечи, укладывая на спину. — Ты нас так напугал. Как ты себя чувствуешь? Он не может ответить. Они ещё не знают, что он больше не имеет права находиться в этом доме? Папа ещё не рассказал…       Отец прижимается всем своим крохотным тельцем к его щеке. — Не слушай глупую крысу, Китаро. Ты мой сын. Мой любимый единственный сын. Всегда им был, есть и будешь. Я от тебя не отрекусь. Ни за что. Не покидай меня больше, пожалуйста. Не жертвуй собой. Ты — самое дорогое, что у меня есть.       К телу приливает тепло. Каждое слово папы снимает страшное проклятье. Верно. Китаро — это не только сила и справедливость. Это любовь к родителю. Добровольная, безграничная, бескорыстная любовь. — …Люблю… тебя.       Он почти засыпает с книжкой в руках, когда в доме появляются внезапные гости. — Привет. Ты как? — Первый подскакивает к нему, внимательно изучает лицо. — Выглядишь плохо. Ты вообще спишь?       Мацуока кивает. — Прямо сейчас собирался, — хрипло говорит он. Голос ещё не вернулся. Он разговаривает только с папой, а с остальными обходится лишь кивками и жестами. — О, извини.       Его начинает трясти. Всего мысли после больницы занимал лишь отец, и он на время совершенно отбросил мысль о том, что есть другие. А теперь, с приходом старших, эти мысли вернулись, обрушившись градом. Есть другие Китаро. Есть Тода и его другая любовь, которую он не понимает. К которой нет правильного подхода. — Извини. Мы знаем, что у тебя недавно был приступ паники, и ты не до конца пришёл в себя, но надо поговорить.       Книга выпадет из трясущихся рук. Они пришли лишить его звания Китаро. Если этого не сделал отец, это могут сделать они. Но результат будет тем же. Ты не Китаро. Значит не единственный наследник рода, значит не сын… — Скажи, ты до сих пор считаешь нормальным то, что сделал Тода?       Он замирает. Причём здесь Тода? Неужели его хотят вычеркнуть? — Да. Я сам виноват… — Хорошо. Не продолжай. Мы это уже сто раз слышали, — Нозава осторожно перебивает его. — Просто кивай на мои вопросы. Ты ведь младше его? Младше. Он физически сильнее тебя? Да. Значит, обижать маленьких и слабых правильно? Почему нет? — Только меня… За дело.       Нозава кивает Первому и тот выскакивает из дома, чтобы спустя секунду появится с ещё одним гостем на руках.       Страх пропадает, стоит встретиться взглядом с маленьким ребёнком. Он видит в зрачке собственное отражение и понимает, каким жалким выглядит: бледный, с чёрным мешком под глазом, сидит, сутулившись, вжимаясь в угол собственного дома. Мальчик отворачивается, и Мацуока не смеет его осуждать. Сам бы ни за что не пошёл к такому ничтожеству. — Это же… Почему сегодня? — Вообще, я надеялся вас познакомить сразу после «Дня приказов», но вы мне испортили все планы, — Второй расчищает место на кровати, куда усаживают малыша.       Мацуока озирается. — Если бы я знал… приготовил бы подарок для… — Такаяма, — подсказывает Первый. — Для Таки.       Он мечтал об этом дне с тех пор, как узнал, что он ещё не последний Китаро. В новом веке, в новом тысячелетии будет ещё один. Непременно. — С этого момента, как вы знакомы, ты тоже официально старший, — Нозава улыбается. — Как ощущения?       Мацуока тянется к ребёнку. Всё ещё дрожит. Первый помогает, кладя ладошку Такаямы на руку Четвёртого. Она такая маленькая, умещается всего на трёх пальцах целиком, очень мягкая и нежная. — Когда-то ты был таким же. Тода так смешно кружил вокруг тебя, не зная, что делают с карапузами. А потом вообще никого к тебе не подпускал. В какой момент всё изменилось? Как всё к этому пришло? — Не знаю. Я не заметил. Для меня ничего не поменялось, но Тода сказал, что я его перестал уважать и не замечал его чувств. Правда не замечал… — А представь теперь себя и Таку. Вдруг он тоже что-то не поймёт и не заметит? Ты считаешь, что Тода прав. Значит прав будешь и ты, если повторишь тоже самое с Такой. Он же младше? Младше. Слабее? Слабее.       Мацуока мотает головой. Он не может этого представить. Невозможно это маленькое чудо, этого будущего героя ударить или обозвать. Он этого не заслуживает. Ни сейчас, ни даже если сделает ошибку. Есть много других способов. Без боли. Без страха. — Буду честен, Мацу. Если ты оставишь всё, как есть, то не сможешь его ничему научить, ни тем более защитить. В твоих силах исправиться самому. Ты мечтал быть старшим. Откажешься от мечты и оставшуюся вечность так и просидишь в углу? Или к нам вернётся наш умный и рассудительный Четвёртый Китаро?       Такаяма что-то лопочет. Какой у него милый голос. Мацуока не простит себя, если навсегда отречётся от него. Не увидит, как он взрослеет, как побеждает первого врага, как переживает первую неудачу. Он должен быть с ним рядом. Есть так много вещей, которым он хочет его научить. Чтобы Такаяма не повторил глупых ошибок. Чтобы сделать его жизнь счастливее. — Я хочу его защищать. Я хочу быть хорошим старшим, — он вновь обретает голос. Даже не привычно чувствовать вибрации в горле. — Обещаю. Обещаю, что никогда не обижу его.

***

      «Твоими обещаниями подтереться можно»       Солгал. Снова. Всем. И в первую очередь себе. Но что оставалось? Безвыходная ситуация. Настоять на своём? Тогда к чему были разговоры о самоуважении и уроках говорить «нет»? Переспать с ним? Но это бы только сильнее разбило ему сердце, узнай он, что у Мацуоки нет взаимных чувств. В этом плане Такаяма же такой простой. Такой наивный.       Просто не надо было бросаться непосильными обещаниями. Вернуться бы в прошлое и промолчать. Но это невозможно. — Почему я такой? — спрашивает он вслух сам себя. Вряд ли потолок или дерево ответят. Папы нет дома, но даже он не в силах назвать причину. Травмирующий опыт, незрелость или же шутка природы. Выбирай, что хочешь. Реальность это не изменит.       Мацуока задумчиво выводит кремом розочки на горячих пирожных. В чём разница «асексуальности» и «фригидности» он так не понял кроме того, что один диагноз ему поставил Тода, а второй — Нозава. Но оба сказали одно и тоже — у Четвёртого нет сексуального влечения. Нет той чувствительности, которая должна быть. Нет правильной реакции на ласки и прикосновения. Поцелуи с языком вызывают отвращение. Прошло столько времени, а он всё вспоминает тот случай. Того человека уже может даже нет в живых, а осадок остался и мешает ему. Мешает Тоде. А теперь и Такаяме… Мацуока не понимает, что они видят в нём привлекательного. Это какая-то ошибка. Просто он проводил слишком много времени с Тодой и с Такаямой, вот те и напридумывали себе романтическую любовь. Какие с ним могут быть отношения? Это же смешно. Они заслуживают лучшего. Кого-то красивого, умного, который может и, главное хочет дать им любовь в каждом её прекрасном виде.       Он мимо воли смотрит на маленький флакончик на столе с надписью «В помощь от Т. Гетакичи». Тода не любит Гетакичи, но Мацуоке казалось правильным обратиться к тому за советом. Это единственный Китаро их них, кто совершенно не стесняется говорить о таких вещах. — Такие диагнозы ставить тебе рано. Тебя может просто Тода-кун не устраивает в постели. Попробуй с кем-то ещё. Нет? Тогда, как вариант, принимай стимуляторы. — Стимуляторы? — Афродизиаки. Если всё дело в низкой чувствительности, то они помогут возбудиться.       Он ни разу не попробовал. Не было подходящего случая. Либо флакона не было под рукой в нужный момент, либо Тода не упускал его из виду ни на секунду, и вряд ли бы позволил выпить непонятно что от «седого извращенца». Тода уже привык к тому, что Мацуока не чувствует того, что надо. Они нашли компромисс. Для Мацуоки секс — это не про удовольствие, а про крепкую связь и доверие между ними. Третий был невероятно счастлив, когда Мацуока тоже проявлял инициативу вроде массажа, поцелуев в ухо или когда обвивал его тело волосами с лёгкой пародией на шибари. Тода дал понять главную вещь — каждый из них имеет полное и безоговорочное право прекратить. Это основа «здоровых», правильных отношений. И неважно, что никто ещё ни разу этим шансом не воспользовался.       Но всё же… Интересно, чего же и почему же он лишён? В «болезненный опыт» верится с трудом. Он слишком мало знал про половые отношения, и никогда не считал, что это как-то отличается от простых избиений. Всё было одинаково больно, страшно и неприятно. Он не чувствовал себя грязным. Просто ненавидел себя за то, что никак не может понять Тоду, дать тому то, что он хочет и перестать его расстраивать. А оказывается там было что-то важное и сакральное…       Мацуока утыкается лбом в столешницу. Казалось бы, он уже давно отпустил эту тему, они нашли выход из ситуации и вполне счастливы, но… — Спасибо. Я люблю тебя. — Скажи, кого ты любишь? Если его, я остановлюсь.       Может, стоило солгать? Или перевести тему? Сделать всё, что угодно, лишь бы не навредить Такаяме правдой. В груди становиться нестерпимо больно, когда он вспоминает выражение лица младшего. Печаль, безысходность… сломленность. Мацуока не может себе простить, что посмел ранить своё маленькое и драгоценное чудо. Чудо, поднявшее его на ноги, ставшее главным стимулом к взрослению. Его незаменимый первый младший, которого всегда хотелось делать счастливым, пострадал… Разочаровался в нём. После такого он не то что любви не достоин, но и должен быть опозорен, наказан и изгнан!       Стук по деревянной стенке возле входа раздаётся так внезапно, что Китаро дёргается и едва не опрокидывает со стола папину пиалу.       Тода. Довольно необычно для него постучаться перед тем как войти. Им нечего скрывать друг перед другом, они могут приходить в гости, когда только пожелают. — Всё ещё переживаешь? — спрашивает он, разглядывая пирожные. Крем на горячей поверхности булок растаял и некрасиво растёкся. Снова пустые старания. Тода берёт одно, пробует. — Супер. Уверяю, за милую душу съест. Не он, так я. — Ешь. Ему я уже отправил… — Мацуока наливает кипяток в пиалу, затем вздыхает от собственной рассеянности и со второго раза заваривает в кружке чай. — А это так. Баловство. — Ну уж лучше так стресс снимать, чем пить или курить, — подмечает Тода, ненарочно кидая этими словами камень в огород старших. — Хм, что это?       Тода вертит в руках флакончик и успевает прочитать надпись прежде, чем Мацуока придумывает какую-нибудь небылицу. Приходится вновь быть честным. — Афродизиак.       Тода, подавившись пирожным, стучит по груди и запивает застрявший кусок чаем. — З-зачем тебе?!       Мацуока отводит взгляд. Разве не очевидно? — Полки протирал и на место не поставил. Давно тут стоит, может пригодиться когда-нибудь. — Такая рассеянность на тебя не похожа. Расслабься. Спорим на желание, что он прибежит к тебе до рассвета?       Мацуока удивлённо смотрит на Тоду. — Почему ты так думаешь? — Виделся с ним вчера. Поболтали. Дал ему краткий курс по половой жизни.       Мацуока может лишь запоздало посочувствовать Такаяме. Третий слишком увлекается, когда рассказывает о волнующих его темах и готов начинать многочасовые лекции едва ли не с рождения божеств. Четвёртый часто засыпал под биографии любимых спортсменов, тайны анатомии и эволюцию рыб, несмотря на задор и воодушевлённый тон, с которыми Третий говорил обо всём. И если ему Тода прощал это, то вот Такаяме не станет давать поблажек. — Значит… Ты не против? — Пусть попробует. Наглец уже записался ко мне в соперники. — А за что соперничать? — За тебя. Ты один, а нас — двое. Вот и получается конкуренция. — Глупости. Я же с Юмеко не соперничаю. Если тебя хватает на двоих, то и меня хватит.       Мацуока видит, как Тода пристыжено тушуется. Заслужено. Какое может быть «соперничество» за того, кто имеет собственную волю? В историях о рыцарских поединках за принцессу, кто бы ни выиграл, она сама делала выбор. Либо долго и счастливо жила с любимым победителем, либо отправлялась на тот свет вслед за погибшим возлюбленным. Мацуока же ни за что не допустит драки между Тодой и Такаямой. Это абсолютно неразумно. Тратить силы, здоровье и время на него. Но и выбирать никогда не станет. — Тода, за что ты меня любишь? — Ты уже сто раз спрашивал. — Я всё ещё не понимаю. И за что Такаяма меня любит — тоже не понимаю.       Тода обхватывает его запястье и усаживает к себе на колени. — Ты милый. Сколько бы изъянов в своей внешности ты не нашёл, я их всех считаю милыми. Но внешность — это совсем не то. Твои поступки, слова, характер — главные причины любить тебя. Ты представить себе не можешь, что ты со мной… с нами делаешь. — Но ведь первым делом каждый обращает внимание на внешность. — Так ведь я тебя не сразу полюбил так, как люблю сейчас. Даже не после того, когда ты захотел заменить мне маму. Это как-то постепенно пришло, а потом вылилось в не пойми что…       Мацуока поворачивается к нему и утешительно гладит по лицу. Он уже понял, что Тода всё рассказал Такаяме, и вновь пережил все те моменты, последствия которых они до сих пор исправляют.       Тода понимает этот жест по-своему и целует его с закрытыми губами. Ещё один их компромисс. Нозава говорит, что такие поцелуи даже лучше. Чистые, невинные, именно такие, как в книгах сказок.       Шуршит входная занавеска. — Простите я… — Такаяма осекается, секунду смотрит на Старших, краснеет и отворачивается. — Извините! Я не хотел мешать. Потом зай… — Стой-стой! — Мацуока быстро поднимается и успевает ухватиться на рукав Пятого. — Ты не помешал. Я так рад, что ты пришёл. Я ждал тебя.       Такаяма нерешительно, словно через силу, оборачивается. И в ту же самую секунду, когда Мацуока склоняется в извиняющимся жесте, он делает тоже самое. — Про…       Они сталкиваются лбами, хватаются за ушибленные головы, смотрят друг на друга. А когда боль отступает, начинают смеяться.       Тода смотрит на них, подперев подбородок рукой. Вот так просто, без долгих споров, кто виноват, а кто виноват ещё сильнее. И стоило всё это таких переживаний и самокопаний со стороны обоих? — Я солгал. Никуда мне не надо было. — Я понимаю. Было бы странно, останься ты после всего, что я наговорил. К тому же я ведь сказал тогда, то ты сам решаешь когда остановиться. — Всё равно… — Что не делается, всё к лучшему, — Мацуока усаживает его за стол. — Но я всё же очень хотел с тобой поговорить. Когда я сказал, что мне не нужна такая любовь, это было неверное выражение. Правильнее было сказать, что я не понимаю эту любовь.       Удивление Такаямы легко читается на лице. — Но как? Разве вы не помирились? — Мы и не ссорились, — Мацуока говорит слишком резко, опережая Тоду. — Просто запутались. И Тода здесь не причём, просто я… — Причём, — Тода перебивает его. — Это всё из-за меня. — Нет. — Мацу, — Тода потирает лоб, — перестань. Я уже сотню раз объяснял, что это происходит после… — Не только. Это не доказано, — Четвёртый трясёт головой в разные стороны. — Я не хочу винить тебя в этом. Просто не хочу. Могут быть другие причины. Я охотнее поверю в них, чем соглашусь, что это из-за тебя.       Повисает молчание. Мацуока машинально тянется к чайнику, и наливает вторую кружку. — Прости, Така. Неприятно слушать чужие разборки. Я не хотел. — Нет, всё хорошо, — он благодарно принимает чай. Ему хочется узнать подробнее, но он и так слишком далеко вторгся в личную жизнь старших. — Ладно. Как бы то ни было, я выиграл и ты должен мне желание, — Третий переводит разговор. — И что ты хочешь? — Хочу сделать это втроём.       Такаяма выплёвывает чай, поражённый услышанным. — С кем? С Юмеко? — Мацуока же, словно, совершенно не впечатлён. — Да что пристал с этой Юмеко, — Тода обиженно скрещивает руки и кивает на Пятого. — Отказываюсь. — Почему? — Не зачем сюда приплетать Таку, ещё и без его согласия. Придумай что-нибудь другое. — А если он согласится?       Мацуока вздыхает, раздосадованный настойчивостью просьбы. — Зачем тебе это? — Самоутвердиться, — прямолинейно и без промедлений отвечает Тода и начинает загибать пальцы: — Доказать, что я прав; проверить, усвоил ли Такаяма мои советы и убедиться, что во мне больше не осталось желания монополизировать тебя. Если смогу тобой поделиться, значит смогу и…       Он не договаривает и падает на пол, держась за нос. Такаяма стряхивает кровь с кулака и хватает Третьего за воротник, поднимая к себе. Взгляд полон ярости. — «Поделиться»?! Мацуока по-твоему игрушка какая-то?! Как ты смеешь так обесценивать его после того…. После всего…       Тода бьёт ногой его по колену и перебрасывает потерявшего равновесие младшего через плечо, выворачивая тому руку. От грохота посуда на столе-пеньке подскакивает и падает на пол. Кружки не разбиваются, но от старой пиалы откалывается краешек. Это становится последней каплей.       Оба Китаро оказываются опутаны с ног до головы волосами и отброшены друг от друга по разным углам дома. — Прекратите, оба, — Мацуока усиливает хватку, когда один из драчунов начинает двигаться. — Устроили разборку на пустом месте. Я сам решу, как можно ко мне относиться, а как нельзя. Ни «делиться», ни защищать меня не надо. Тем более таким способом, как бессмысленный мордобой.       Третий и Пятый пристыжено молчат. Пока они «думают над своим поведением», Мацуока берёт с полки аптечку, прикладывает холодный компресс на нос Тоды и вправляет руку Такаяме. — Прости, — первым извиняется Пятый. — Я сам не понял, почему вспылил. Наверно, из-за недавнего спора… Он не имеет права с тобой ссориться. — Имеет, Така, имеет, — Мацуока наносит ему на руку целебный крем. — Невозможно всегда совпадать во мнениях. Конечно, лучше всего найти правду или, на худой конец, компромисс вместе, но иногда получается и так. А физическую силу и вовсе лучше беречь для врагов. Вот уже с кем точно практически никогда не получается решить проблемы разговором. А мы ведь семья. В семье не должно быть драк. Могут быть ссоры, но не насилие. Хорошо?       Такаяма кивает. Ему одновременно приятно и плохо, что Мацуока отчитал только его. Да, он начал первый и влез не в своё дело, но в этом конфликте виноваты оба. Однако, чем меньше Четвёртый уделяет внимание Тоде, тем счастливее его делает внутреннее детское злорадство.       Когда медно-каштановые оковы отпускают их, возвращаясь к обычной длине, Мацуока принимается наводить порядок, поднимая кружки, вытирая лужи, а подобрав, папину пиалу и осколок от неё, тихо и грустно вздыхает.       Такаяме вновь хочется сбежать, но он пересиливает себя и подходит к старшему. Видит на посудине длинную трещину. Вряд ли она теперь сможет долго держать воду. — Давайте сходим на ёкай-аллею? Я попрошу у бабушки глину и сделаю новую пиалу. Эта ведь из-за меня разбилась. — Не только из-за тебя, — наконец подаёт голос Тода. — Я тоже виноват. — Спасибо, — Мацуока улыбается им обоим, и Такаяма готов поклясться, что они с Тодой краснеют одновременно. — Но от своих слов и своего предложения не отказываюсь. Мне нужно лишь согласие вас двоих. Така?       Это очень трудное решение. Разве могут в «этом» участвовать трое? Разве это не должно быть таинством между двумя любящими людьми? Но ведь Мацуока любит их обоих, и не так, как надо. Слишком много неправильного, но вместе с тем захватывающего и интригующего. Это всё же опыт. Если он останется один на один со своей любовью, то даже при имеющихся уже знаниях из книжек и фильмов, вряд ли сможет зайти дальше поцелуев. Опять. Снова опозорится. А здесь такого не случится. Потому что Тода опытен. Мацуока вроде тоже, но… — Почему именно Така? Он достоин лучшего первого раза, чем со мной. С кем-то взаимным. Я всё только испорчу. — А если я всё же прав и никто ничего не испортит? А ты давай думай быстрее, а то молчание за согласие приму. — Это должно быть его собственное желание без всяких споров. Не надо торопить. — Да он так до Нового года думать будет. Он же решений принимать самостоятельно не умеет. Всё время у папы спрашивает куда ему пойти: направо или налево. — Всё он умеет. Но если такого мнения о нём, то тебе стоит отказаться от этой глупой идеи. — Я согласен.       Старшие прекращают спорить и поворачиваются к Такаяме. — Я не против. Но могу я узнать, о какой правде вы говорите?

***

— Пожалуйста, давай займёмся любовью? В этот раз я сделаю всё правильно, — Тода падает на колени и искренне, до дрожи в голосе, просит: — Ты сможешь в любой момент остановить меня. Умоляю. Я хочу доказать самому себе, что могу держать себя в руках. И хочу, чтобы тебе было приятно.       Мацуока поднимает его на ноги. — Ну не надо так. Вставай. Я согласен. Если будешь счастлив, то всё, что угодно, — и, немного подумав, добавляет: — В разумных пределах, конечно.       Тода так активно кивает, что вот-вот голова отвалится. — Можно взять тебя за руку?       Он не отвечает, а просто протягивает руку. Странно спрашивать разрешение на такую мелочь. Пусть Второй и говорил, что никто не смеет касаться твоего тела без разрешения, но это ведь всего лишь прикосновение пальцев. В этом нет ничего плохого. Ему же не собираются сломать или вывихнуть руку… Правда же?       Вместо леса они идут в противоположный конец города и останавливаются у трёхэтажного здания с неоновой вывеской на английском языке. Тода заходит первым, подходит к стойке регистрации и после короткого разговора берёт ключ. Кивает на лестницу. — Откуда у тебя деньги на номер в отеле? — тихо спрашивает Мацуока.       Один из главных принципов Китаро — не брать денег за работу. Никогда. Их цель — помочь людям и сделать их счастливыми бескорыстно. За деньги не привьёшь уважение ёкаев и людей друг к другу. — Знаешь, некоторым не объяснишь, что тебе не нужно вознаграждение за победу над призраками. Ладно по бартеру там, принять приглашение на обед, получить торт или свежие овощи с поля… Но некоторые умоляют взять деньги. И никак не отвертеться. Но я трачу их так, по мелочи. Я не гонюсь за богатством, как эта вонючая крыса, честно! — А папа знает?       Видя то, как Тода отворачивается и усиленно делает вид, что не может попасть ключом в скважину, Мацуока получает исчерпывающий ответ. Поразительно. Он бы не смог утаивать что-то такое от отца. Деньгами на мизерные расходы его обеспечивает бабушка. Даёт деньги на покупки, а сдачу разрешает отставить. И постепенно мелочи становится достаточно, чтобы купить мороженого, лимонада или даже подарки для близких. — Я первым пойду в душ, — Тода, всё ещё делает вид, что прослушал вопрос, и голова забита совсем другим, быстро разувается и исчезает за дверью в ванную.       Мацуока осматривается. Комната небольшая, в приглушенных бордовых тонах. Есть магнитофон и стопка дисков с разными музыкальными жанрами рядом. Кровать занимает больше всего места. Она слишком высокая для того, кто привык спать на полу. Из окна вид на магистраль, но шума машин практически не слышно. Единственные звуки это шум воды из душевой и дребезжание лампочки.       Он садится на подоконник и, только прижав колени к груди, слышит, как быстро стучит сердце. Волнительно. От неизвестности. Как мало он знает о взрослых вещах! Хочется снова быть ребёнком. Вызывать недоумение и сомнения у людей таким видом. И не задумываться о таких сложных вещах, как романтическая любовь. — Всё, ванная свободна. Твоя очередь, а мне пока ещё надо подготовиться.       Мацуока оборачивается. Тода весь красный, в халате на голое тело. Ничего удивительного, что он нравится девушкам. Не только Юмеко. Спортивная фигура, пресс, рельефные мышцы — такие ведь сейчас у людей стандарты мужской красоты? И внутри Тода тоже красив. Девушки ведь восхищаются сильными и заботливыми мужчинами, которые не боятся признать свои ошибки и исправить их? Так почему же он всё это тратит на него?       В ванной комнате по полу стелется туман, зеркало и стены в пару. Страшно представить в каком кипятке варился Третий. Мацуока складывает вещи рядом с одеждой Тоды и, перед тем, как встать под струи душа, ждёт, пока вода чуть-чуть остынет. Намыливая кожу, он осматривает свои ноги, живот, руки… Как такое может кому-то нравится? Тода достоин лучшего.       На прикроватной тумбочке появляются какие-то бутылочки и пакетики, а вместо люстры светит над изголовьем бра. Тода хлопает по месту рядом с собой на кровати. Мацуока садится напротив. — Останови меня, если будет неприятно и говори, если больно, — просит Третий. — Не терпи. Пожалуйста, будь честен.       Он кладёт руки на плечи и притягивает его к себе. Мацуока чувствует, как Тоду колотит, а от его взгляда не может сдержать смешка. Отворачивается и сдавлено смеётся в ладонь. — Извини, я не хотел, — он быстро успокаивается и объясняется растерянному старшему. — Ты просто такой серьёзный, что это даже забавно. Я не знаю, почему это так важно для тебя, но, пожалуйста, расслабься. Всё хорошо. Конец света не настанет, если…       Он не успевает договорить, потому что Тода, словно по инерции и прописанному самому себе плану целует его. Несколько секунд просто касается губами губ, потом проводит по ним языком сначала по нижней, затем по верхней, останавливается и проскальзывает в рот. Мацуока замирает, жмурится. Прикладывает все силы на то, чтобы не стиснуть зубы. — Что-то не так? Тебе не нравится? — Тода чувствует его напряжение, отстраняется. Вид у него обеспокоенный и расстроенный. — Извини, — Мацуока инстинктивно вытирает губы от их смешанной слюны. — Можно не так? Это напоминает мне о Ями… Не хочу вспоминать того старика. Я тогда папу сильно обидел… — О, точно… Этот дед…- Тода неразборчиво ругается себе под нос и из всех причитаний Мацуока улавливает «украл» «первый поцелуй» «извращенец».       Он прижимается к Тоде, трётся о пушистый ворот халата, и чертыханье резко прекращается. — Всё хорошо. Мы можем продолжить. Просто… без поцелуев.       Неправильно это как-то. Поцелуи должны быть. С детства сказки учат, что влюблённые всегда целуются. Целоваться это хорошо. Поцелуи снимают проклятья, доказывают преданность и просто красиво выглядят. А ему не нравится… Но Тода сам попросил говорить, если что-то будет неприятно. Так почему же так совестно?       Весь сценарий рвётся по швам. Как перейти к следующему шагу, если буквально на первом же моменте всё пошло не так? Тода мысленно начинает подбадривать себя. Давай. Всё хорошо. Мацуока сказал же, что можно продолжить. Только без поцелуев. Никаких? Или только в губы? — А так, можно? — он целует его в щёку, и получает улыбку и кивок в ответ. Опускает губы ниже на шею, попутно расстёгивая халат. — Щекотно.       Тода давит ему на плечи, укладывая на спину. Нависает сверху. В губы — неприятно, в шею — щекотно. Щёки — детский сад какой-то. Почему всё идёт не по плану? — Ты же никогда не боялся щекотки. — Когда я к ней готов, то не боюсь, — Мацуока виновато улыбается, и Тода прощает ему всё на свете. — Тогда готовься, — он старается водить руками по телу осторожно. Кожа мягкая и нежная, что невозможно остановится. Он чувствует, как мышцы постепенно расслабляются и поддаются. Проводит ладонью под коленом, сгибая и расставляя ноги. Их тела быстро заживают. И сейчас оно перед ним чистое, здоровое, словно нетронутое ни разу. Словно над ним не истязались, не вредили. Обманчивое впечатление. Он касается его руки. Пальцы холодные. Дотягивается до тумбочки, беря оттуда пульт и тюбик с прозрачным содержимым. Щёлкает по кнопкам, усиливая работу кондиционера. — Теплее?       Мацуока неопределённо мотает головой. Опирается на локти, приподнимая тело. Не отрываясь, наблюдает за всеми действиями. Такой внимательный взгляд смущает. — Это чтобы, ну… не больно было, — неторопливость действует Тоде на нервы. Но она необходима. Касается рукой бедра и наблюдает за реакцией. — Нормально согрелось или ещё холодная? — Нет. Не холодно. — Хорошо.       Чистой рукой Тода опускает его обратно на матрас и переплетает пальцы. Поначалу чувствует как Мацуока сжимает его ладонь, видит морщинку на лбу. Целует в шею, плечи, грудь. Хочет этого сам и старается разбавить неприятные ощущения приятными. Двигает пальцами, стараясь найти чувствительную точку, которая доставит Мацуоке удовольствие. Он заслуживает только лучшего. После всего, что было…       Он мельком смотрит вниз и в груди начинает распространяться пустота. Тода мотает головой, и снова настраивает себя. Ничего страшного. Это нормально. Для «первого» раза нормально не испытать возбуждения. Зато морщинки на лбу Четвёртого нет и дышит он спокойно. Слишком спокойно. — Мацу… что ты чувствуешь? — он не может унять дрожь в голосе.       Четвёртый гладит его по щеке и улыбается. — Не беспокойся. Мне не больно. Ни капельки. И не страшно. — И… и всё? — сердце разрывается. — А ещё я счастлив, — Мацуока обнимает его, выгибается и издаёт первый короткий стон, когда Тода входит в него. — Г-горячо…       Тода снова смотрит вниз. Никакой реакции. Как же так… А самому чертовски приятно. Намного лучше, чем раньше и, уж тем более, чем в фантазиях. В забытьи он едва снова не целует его, но на последнем миллиметре переносится на шею. Всё получается как-то сумбурно, скомкано и неправильно. Он больше не может смотреть на Мацуоку и утыкается в плечо, продолжая двигать бёдрами. Подушка быстро намокает от пота и физиологических слёз. А может Третий действительно до слёз расстроен.       Мацуока стискивает объятья и сбивчиво дышит, когда Тода решается доставить ему удовольствие единственным оставшимся способом — рукой. Но даже так не получается получить более сильную реакцию, чем ёрзание и вздохи в тыльную сторону ладони. — Мацу… нх. Не подавляй г-голоса… только я могу тебя сейчас услышать. Нгх, р-ради меня. П-пожалуйста.       Он не может громче. Это предел. Третий понимает это, когда Мацуока касается его лица и вытирает слёзы со щеки. И только от этого нежного, совершенно не эротичного жеста Тода достигает кульминации. Сильно прижимает Четвёртого к себе, желая, чтобы между ними больше никогда не было никакого расстояния. Ни миллиметра, ни поколения, ни целого измерения.       Пока Тода, перевалившись на бок, пытается отдышаться, Мацуока задумчиво смотрит в потолок. Прислушивается к собственным ощущениям. — Что? Больно? Неприятно? — Тода переживает, бегло оценивает тело Четвёртого на наличие синяков или царапин. Находит несколько засосов на шее и еле заметные следы от зубов на плечах и груди. — Нет. Ни капли не больно, — Мацуока улыбается ему. — Немного странно. Обычно там остаётся… Что это?       Мельтешение Тоды не остаётся незамеченным. Тот густо краснеет и старается крепче завязать узел. — Т-ты не знаешь? Это презерватив. — Слышал. Папа говорил, что с его помощью люди избегают нежеланного зачатия ребёнка. Но зачем он тебе? У нас и так не может быть детей.       Третий вспыхивает сильнее. Он напрочь забыл про прямое назначение презерватива и теперь в его голове проносится целая жизнь, где они с Мацуокой счастливая семейная пара с тройней прекрасных деток. — Ну… просто так чище… И меньше дискомфорта. Есть же разница?       Мацуока кивает и обнимает его. — Да. Это было совсем по-другому. Не больно. Не страшно. — Тебе понравилось?       Тода ждёт ответа. Пять секунд. Десять. Минуту. — Мацу? — Прости…       Злость на самого себя раскрывает пасть и перекусывает тело пополам. Это позор. Это поражение. Он снова только один получил удовольствие. Даже рукой… даже… — Ах!       Резкий толчок застаёт Мацуоку врасплох, и он падает обратно на подушки. Тода несколько раз целует его в живот, спускаясь ниже. Держит Четвёртого за бёдра, не позволяя сомкнуть ноги. Не замечает слабого сопротивление, не слышит возмущения. Он действует быстро, лихорадочно пытаясь довести Мацуоку до запоздалого экстаза. Не раздумывая берёт в рот полностью… и через секунду давиться, хватает с пола мусорное ведро, где лежит использованная резина и несколько салфеток, плюётся и кашляет в него. Но даже не рвотный рефлекс оказался худшим, что могло произойти в данной ситуации. Гораздо противнее было осознание, что он никогда не думал, как противно было то, к чему он раньше часто принуждал Мацуоку. — Прости! Прости, ты как? — Четвёртый гладит его по спине, протягивает бутылку с водой. Тода опустошает её в несколько глотков. Тошнота проходит. А слёзы от обиды не останавливаются. Мацуока своей заботой делает лишь хуже. Снова. — Не надо себя мучить. Прости, виноват. Я был так счастлив, что не было боли и неприятных ощущений. Если понравилось тебе, то и мне тоже. Спасибо тебе.       Тода оборачивается к нему. Все эти слова искренние. Мацуока божественен. Невинное и милосердное божество. Имеет ли право такая грязная и порочная полукровка касаться чего-то столь прекрасного?       По шоссе проносится спасательная машина. Никто из них не уверен скорая ли это, пожарные или полицейские. Видны лишь мерцающие синие огни на потолке. Этого достаточно, чтобы Мацуока вдруг начал рассказывать историю про одно из заданий, связанное с пожарными. Тода подхватывает, вспоминая как, замаскировавшись под старика, сбегал вместе с одним мужчиной из тюрьмы. Они начинают разыгрывать голос и манеру речи пожилых людей и смеются с пародий друг друга. Так они болтают всю ночь, пока не истекает время оплаты номера. Тода думает, что этот разговор ни о чём оказался интимнее всего, что он пытался сделать вначале. И осознаёт другие немаловажные вещи: их жизнь бесконечна. Спешить некуда. Глупо было думать, что всё получится в первую же ночь. Но он ведь читал. Всё хорошо. Всё нормально. Отсутствие оргазма — нормально. Никакого возбуждения — бывает. Самое главное, что он смог сдержать себя в руках и не навредил. Это правильно. Это маленький, но очень важный шаг. Со временем всё станет получаться.       Чем сильнее Тода убеждал себя в этом, чем большее разочарование атаковало его раз за разом.

***

— Я считаю, что из-за того, что я всё ещё его подсознательно пугаю, Мацуока не может насладиться сексом. — А Нозава сказал, что такое бывает просто из-за физиологических особенностей. От этого никто не застрахован. — И… из-за этого вы всё время спорите? — Такаяма не знает, что и думать. Хотелось согласиться с Тодой, что это именно его вина, но в тоже время занимать противоположную Мацуоке сторону для него равноценно предательству любимого старшего. Вновь этот трудный выбор, который ему надо сделать. Или не надо? — Да. Поэтому если с тобой Мацу наконец испытает удовольствие… — Почему именно со мной? Из-за того, что я сделал два дня назад? — Отчасти. Ты к нему неравнодушен и кроме тебя, мне сложно кому-то ещё отдать его, — на всякий случай Тода отстраняется, чтобы снова не получить по лицу. — Никто больше не достоин.       Сердце трепещет. Это ещё одна похвала от Тоды? — Отдать… — Мацуока же совсем не разделяет энтузиазма. — Мацу, ты сам сказал, что любишь нас одинаково. А если с одним из нас тебе ещё хорошо будет, так почему бы не остаться с ним? — А если нет? — Тогда я успокоюсь и признаю свою неправоту.       Четвёртый подходит к полке с пряностями и берёт зеленоватый флакончик. Откупоривает крышку. — Стой, Мацу, это нечестно! — Тода подрывается к нему, хотя что в этом «нечестного» Такаяма не понимает.       Мацуока выпивает всё содержимое прежде чем Тода, отбирает пузырёк. Такаяма чувствует от него слабый запах сладких трав. На яд не похоже, поэтому волнение Третьего ему до сих пор не ясно. А старший всё чертыхается и топает ногой, как обиженный ребёнок. — Зачем? Зачем ты это сделал?       Мацуока кладёт руки ему на плечи и спокойно с улыбкой говорит. — Потому что я не хочу, чтобы меня отдавали кому-то. Я же сказал. Меня хватит на вас двоих. Если надо, буду принадлежать вам обоим.