Слабые места

      高       Такаяма переводит взгляд на осколок от чаши. Стоит забрать свои слова назад. Он здесь лишний. Они на совершенно другом уровне. Какие бы страшные тайны не открылись ему, он всё равно не понимает. Не понимает, что это была за жидкость и почему Тода так отреагировал. От неё совсем не пахнет алкоголем, да и флакон был слишком маленький, чтобы Мацуока напился до бессознательного состояния. Мацуоку он тоже не понимает. Разве уважающий себя человек может позволить себе «принадлежать кому-то»? Это неправильно. Он не должен был этого слышать. Не должен был этого видеть. Его здесь не должно было быть.       Тепло. Такаяма чувствует, как Мацуока обнимает его, гладит по волосам. Поворачивается. Видит румянец на щеках Четвёртого. Значит, всё же там был алкоголь? Но запаха нет. Только аромат трав и хвои. — Ты точно уверен?       Нет. Абсолютно нет. — Да.       Кажется, Мацуока верит. Берёт его за руку, усаживает на футон, а сам встаёт рядом на колени. — Если передумаешь… если будет неприятно, невыносимо… — Я знаю, — Такаяма кивает. — Обещаю, я скажу и попрошу прекратить.       Не скажет. Иначе всё повториться, и этот раз уже будет последней попыткой. Не хватит смелости и отчаяния, чтобы попробовать ещё раз. Всё должно произойти здесь и сейчас. — Спасибо.       Пятого начинает мутить при виде благодарной улыбки старшего. Как можно так нагло его обманывать? Бессовестный. Бестолковый. Бе… 戸

***

— Китаро-сан… — тон девушки настораживает Тоду. Он слышит горечь и вину, и догадывается, что будет дальше. — Я бесконечно благодарна за всё, что вы для меня сделали. Я так счастлива, что вы не остались просто воспоминанием из детства и всё ещё со мной.       Она всё такая же. Длинные тёмные волосы, нежно-изумрудное платье, густые ресницы, маленький носик. Его несравненная Юмеко. — Я обязана вам жизнью. Много-много раз обязана.       Девочка, пропавшая в комнате зеркал. Девочка, похищенная сектой онмёдзи. Девочка, умирающая у него на руках. — Юмеко-чан… — Но у нас не может быть будущего.       Он отправился за ней в зеркальный мир и был разбит на осколки. Бился за неё с сотней врагов. Позволил обратить себя в игрушку, лишь бы не навредить. Пожертвовал самым драгоценным желанием, чтобы воскресить её.       Китаро знал, что это конец. Это должно было случиться. Эти слова должны были быть произнесены. Он понял это, когда она пригласила его в парк развлечений. В то место, где они впервые встретились. И всё равно оказался не готов к боли, острым копьём пронизывающей сердце. — Я долго думала об этом. Вы — самый лучший. Идеальный. Ни один мальчик никогда не сравниться с Вами. — Т-тогда почему? — он пытается сохранить внешнее спокойствие. Мужчины не плачут. Мужчины должны быть непоколебимы. Для самурая было позором проявить эмоции, вспарывая себе живот, а тут просто разговор. Просто болтовня. — Потому что я хочу кого-то простого. Человека. С обычной, будничной работой в офисе. Я не хочу быть женой героя, который постоянно рискует своей жизнью, и может не возвращаться домой неделями. Это будет разбивать мне сердце и давить Вам на совесть. — А если я откажусь от опасных заданий? — Китаро-сан! — она смотрит на него так укоризненно, что Китаро вновь чувствует себя ниже ростом. — Вы не можете так поступить! Вы посвятили всю жизнь помощи другим. Никто, кроме Вас, не способен спасти мир!       Будь оно проклято, это бремя! Ты так стараешься, столько терпишь, но в ответ судьба забирает всё больше и больше! Где эта справедливость, когда она так нужна? — Прости. Ты права… Больше некому.       Юмеко осторожно берёт его за руку и переплетает пальцы. Так странно. Он впервые видит у неё маникюр. — Не отчаивайтесь! Вы обязательно найдёте свою судьбу! А я Вас никогда не забуду. До конца своей жизни буду верить в Вас, в ёкаев, и непременно расскажу о Ваших подвигах своим детям.       «Детям»… Она так изменилась. Теперь Китаро видит. Это больше не Юмеко-чан из средней школы. Это высокая, взрослая девушка-студентка, у которой не осталось детских черт. Она ездит на сером автомобиле, а не розовом велосипеде. Она живёт отдельно от родителей и брата. Как можно было не замечать всего этого?! — Юмеко-чан, — он слишком долго рассматривает её фигуру, рассуждая сможет ли она без проблем выносить ребёнка, и стыдливо смотрит под ноги. Белые туфли с высоким каблуком. А он привык к школьным тёмным туфелькам с ремешком, — может быть, у тебя уже есть жених?       Замечает румянец на припудренных щеках. Угадал. — Он хороший? — Д-да, — Юмеко смущённо улыбается. — Ещё одно спасибо Вам за то, что показали мне, как должен себя вести настоящий мужчина. Благодаря Вам, я знаю, что он честный, преданный и очень ласковый.       Настоящий мужчина. Китаро не хочет слышать эту фразу в свой адрес в моменте, когда вот-вот закричит от горя. Достаёт из сумки бутылку воды и делает несколько глотков, силясь освободить горло от кома. Тот падает, и теперь Китаро чувствует боль в животе. — Пригласишь нас на свадьбу? — Да! Обязательно! — Юмеко на радостях хлопает в ладоши. — И Вас, и Вашего отца и всю Вашу семью! И Неко Мусуме! И Незуми Отоко-сана! — Ну, его наверно не стоит звать, если не хочешь судебных исков от гостей за пищевое отравление и пропажу денег вместе с драгоценностями, — Китаро усмехается и уже представляет себе, как будет тягать горе-клептомана за усы, вытряхивая из его плаща кольца, серьги и купюры разного номинала. Вместе с этим представляет себе Юмеко в традиционном свадебном кимоно и размытую фигуру жениха возле неё. Нет, наверно западный стиль с белым платьем подойдёт ей больше. С длинными белыми перчатками, фатой в виде венка, множеством волнистых оборок…. И вновь эта размазанная тень мужчины без лица в чёрном строгом костюме рядом. Китаро несколько раз моргает, прогоняя придуманные образы. Осматривается по сторонам и бросает пустую бутылку в мусорный контейнер у самой дальней скамейки. Попадает. — Если его хорошо попросить, он не будет доставлять неприятности. Но до свадьбы ещё далеко. Нам ещё столько надо сделать. Окончить университет, найти дом, работу…       «Монстры в школу не ходят, экзаменов не сдают. Не ходят на работу, не делают отчёты». Юмеко права. У них нет будущего. Какой бы дорогой и близкой она ему не была, она всё ещё человек. Человек, который хочет жить обычно. Нормально.       Тода смотрит на «Комнату Зеркал». У входа маленькая девочка боится идти, крича, что заблудится, а мальчик твёрдо берёт её за руку и обещает быть рядом. Боль в сердце пропадает и эти первые секунды облегчения самые приятные. Китаро счастлив. Их история закончилась в том же месте, где и началась.

***

      Они так и будут сидеть и глупо улыбаться друг другу. Детский сад. Тода не может на это смотреть. Не хочет быть лишним. По крайней мере здесь. Тем более, он это предложил. И начать тоже должен он.       Младшие не замечают его, пока Тода не лезет руками под рубашку Мацуоки, вызывая у того трепет. Пальцы быстро пробегают по рёбрам и перемещаются к груди. Мацуока запрокидывает голову вместо того, чтобы, как обычно, сжаться и засмеяться от непроизвольной щекотки. Значит, действует? Значит, получится? — М! — Четвёртый, наконец, кратко стонет в голос, когда Такаяма резко припадает к открывшейся шее.       Тода впечатлён смелостью Пятого. Молодёжь, однако, быстро учится. Пока он целует Мацуоку в ухо, покусывая за завиток, Такаяма уже расстегивает последнюю пуговицу и переходит с шеи на ключицу. Тода машинально сжимает руки, притягивая Четвёртого ещё ближе к себе. — Ай, н-не щипайся…       Прежней нерешительности и смущения у Такаямы как не бывало. Он нагло тянется обратно к отобранному желанному телу. В голову лезут пошлые сравнения и желание подразнить, а потому Тода прикрывает те участки тела Мацуоки, которые Такаяма стремится поцеловать. И Пятый принимает правила этой игры, пока колено Мацуоки не оказывается между его ног.       Тода смотрит на замершего и прикрывшего рукой рот Такаяму с усмешкой. Вот теперь уже можно поверить, что это его первый раз. Пугается нового чувства, стесняется, что против воли громко вздохнул. А потом пытается повторить и распробовать ощущение, отираясь о колено. Изо рта при каждом тяжёлом выдохе вылетает пар. Тоде кажется, что не так уж и холодно, но потом он вспоминает о ключе и решает, что это просто Такаяма слишком горячий. Так двузначно и иронично звучит, что Тода усмехается этой мысли. — П-подожди, — Мацуока одним жестом простит Тоду убрать руки и подтягивается к Такаяме. — Позволь, я это сделаю.       Тода хмурится, пытается слушать рассудительную часть себя. Когда они с Мацуокой только начинали, тот ничего не знал. Они вместе постепенно учились. Поэтому он сейчас решительнее. Поэтому. Не потому, что Такаяма особенный. Причина в другом. Но всё равно нечестно.       Пятый позволяет усадить себя по-другому и расставить ноги, но не успевает среагировать, когда Мацуока снимает с него штаны и слизывает проступившие капли. Тода мысленно начинает считать. Вряд ли Такаяма долго продержится. Извивается, не зная куда деть руки, то зажимая себе рот, то вырывая из футона листья, то запуская их в волосы Четвёртого. — Успокойся. Не откусит.       Такаяма резко застывает и смотрит на Тоду таким ошарашенным взглядом, словно забыл, что он здесь. А через секунду содрогается и, теряя равновесие, падает назад.       От звука удара Мацуока тут же подрывается. — Така, ты как?! Больно? — он воркует над ним, поглаживая и целуя ушибленную голову, а Такаяма, кажется, даже и не понял, что треснулся головой о стену. — Прости. Кажется, шишка будет.       Они совсем не смотрятся вместе как пара. Как заботливая мама с ребёнком растяпой — да, но не как влюблённая пара с равными отношениями. Мацуока прав. Тода не может его отдать. Даже Такаяме, пусть даже тот и старается. У них не получится. Такаяма слишком молод, неопытен и впечатлителен, а Мацуока прежде всего любит платонически. Если их оставить одних, отношения не будут развиваться. Один слишком несмелый, а второму это не надо. «Признайся, что всё ещё хочешь полной власти над Мацуокой»                                                             «Признайся, что просто не хочешь ни с кем делиться»             «Признайся, что у тебя остался только Мацуока. Юмеко сама тебя бросила»       Закон подлости. Как назло, она позвала его после того разговора с Такаямой. Сама сделала выбор. Но вместо того, чтобы радоваться, что его избавили от тяжёлого решения, он нашёл новые проблемы. Придумал, что должен отпустить и Мацуоку, чтобы стать лишним звеном в той жизни, которую сам покалечил. 松       Сначала стало тепло, а по телу бегали мурашки от чужого прикосновения. Он не знал какой должен быть эффект. Снадобье от Гетакичи слишком долго простояло у него, могло испортиться или вычихаться. Но когда его начали трогать, гладить и целовать, стало понятно, что оно работает. Тело отзывалось на каждое движение пальцев не щекоткой, а новым чувством странного онемения. Стало грустно и стыдно, что он не сделал этого раньше, и печально от того, что без афродизиака никогда бы не начал ощущать ласки так, как надо.       И всё равно умудрился всё испортить собственной инициативой. — Не так уж и сильно ударился. Он не из-за этого отключился. — Но… но я… — Для первого раза он ещё очень долго продержался. Больше минуты, — Тода оттаскивает его от младшего к себе на пол и прикладывает три пальца к губам. — Эта была спонтанная идея, и я без подготовки. Так что оближи.       Мацуока послушно берёт пальцы в рот. Проводит языком по каждой фаланге и едва ли не доходит до самых костяшек. Чувствует возбуждение Тоды, упирающееся в бедро. Холод, обдавший оголённую нижнюю часть, тоже ощущается сильнее, чем раньше. Такая крохотная бутылочка обострила каждый нерв. Удивительно. Мацуока пытается вспомнить поблагодарил ли он Гетакичи, но думает, что стоит сделать это ещё раз, а потому не придаёт значения тому, что Тода развернул его лицом к футону, прижав спиной к себе, пока не чувствует первый палец внутри. — А… стой. почему так… — он резко обрывает вопрос, потому что замечает шевеление на футоне. Такаяма приходит в себя и первое, что видит, это их. Его. — Н-не смотри… п-пожалуйста.       Он прячет лицо в ладонях, а от чувства стыда становится лишь жарче. — Почему? — Такаяма оказывается рядом слишком быстро и убирает его руки. — Ты очень красивый.       Он целует Мацуоку в открытый рот, когда тот жадно глотает воздух. Хватит. Пора перестать бояться такой глупости, как чужой язык. Тода хороший. Такаяма хороший. Они не вытянут таким способом из него энергию, радость, уважение к старшим. А от мысли, что он может дать Такаяме что-то своё «первое» становится приятно.       Осторожно касается его языка, словно пытаясь вытолкнуть, встречает настойчивость и сопротивление. Может Тода, глядя на них, думает, что он неумело целуются, но Мацуока знает, что сможет ему возразить, если понадобиться. Самое главное, что Такаяма всё ещё рядом. Ему не противно, не страшно. Он делает то, что хочет. Что чувствует. Сам прекращает поцелуй, когда надоедает, снова покусывает щёки и шею, обдавая кожу горячим дыханием. Мацуоку разрывает от множества одновременных прикосновений. Думать становится тяжело и контролировать себя не получается. Над ухом раздаётся сердитый рык. Тода злится? Но ведь это была его идея. — А! — Давай! Раз так настырно лезешь, — Тода раздвигает ему ноги до боли в связках и смотрит с вызовом на Такаяму. — Не тормози. Покажи, на что способен.       Четвёртый пытается возразить, упрекнуть или хотя бы осадить Тоду, но не может сказать ни слова. Он словно разучился говорить и может лишь тяжело дышать через рот и всхлипывать, когда от каждого тронутого, поцелованного и укушенного места волнами разносится трепет. Мацуока боится, что эти слова заденут Такаяму. Он обидится и на этот раз уже никогда не вернётся.       Но Такаяма делает неожиданную вещь. Подаётся вперёд, но уже не к Мацуоке, а к Тоде ровно в тот момент, когда тот снова хочет сказать что-то. Поцелуй застаёт того врасплох, а Пятый даже не думает останавливаться. Мацуоке, наблюдающим за ними сквозь пелену влаги кажется, что поцелуй длится дольше, чем с ним. 高 — Ты что удумал? Сбрендил? — Третий, пунцовый как рак, находит, наконец, в себе силы оттолкнуть его и старательно вытирает губы рукавом.       Да. Он не в своём уме. Такаяма удивительно ясно это понимает. Он ни за что бы ни поверил, скажи ему кто-нибудь, что он окажется в подобной ситуации. Но сейчас, в этом моменте, он безгранично благодарен неведомой силе, снёсшей преграды из страхов и стеснений. Оказывается, он всегда знал, что надо делать. Это всегда было ему известно.       В фильмах всё происходило по-другому. Ничего из женской анатомии, о которой ему полночи рассказывал Тода, не пригодилось. Значит, всё дело в нём.       Он хорошо соображает. Знает, что завтра будет стыдно. Он не сможет никому смотреть в глаза и начнёт рвать на голове волосы, вспоминая каждое мгновение. Но… Ему всё равно. Пусть Завтрашний Пятый Китаро заикается, краснеет и жалеет, что когда-то вылез из цементной могилы. Настоящий Он, существующий именно в эту секунду и это мгновение делает то, что хочет. На зависть прошлому себе. На радость своим желаниям и чувствам. — Скажите, а на что Вы рассчитывали? Что я уступлю старшим? Оставлю Вас без внимания? — это так странно. Он ничего не пил. Даже в нетрезвом состоянии наезды на Тоду всегда оставались только в мыслях. Может, какие-то капли того странного напитка остались во рту Мацуоки? Рот…губы… язык… Он вспоминает тот прекрасный неприличный образ и неописуемые чувства, лившие его сознания несколько минут назад.       Смотрит сверху вниз на Мацуоку. Новое чувство схоже с голодом. Ничего удивительного, что Тода не мог сдерживаться. Такаяме без остановки хотелось пробовать Четвёртого снова и снова. Кусать, лизать, царапать, целовать, наслаждаться внешней и внутренней сладостью. Внутренней…       Какой он сейчас красивый, доступный, желанный. Отданный, проданный за бесплатно, беззащитный… Нет, не надо. Не надо думать в эту сторону. Надо быть правильным, надо быть чутким.       Мацуока стонет в рот Тоды. Его очередь целоваться. «Чуткость, нежность, забота, — по кругу снова и снова повторяет про себя Такаяма, не спеша проникая глубже. — Не поддавайся похоти. Чуткость, нежность и забота. Мацуока дарил всё это тебе, так отблагодари тем же. Не срывайся» — Т-ты в п-порядке? — он еле выдавливает из себя слова. Чтобы держать себя в руках, пришлось крепко вцепиться в бёдра Мацуоки. Он понимает это, когда, протянув руку, чтобы погладить старшего по лицу, замечает глубокие следы от ногтей. — Прости, я не хотел…       Ладонь Мацуоки ложится поверх. Он улыбается и кивает. Всё понятно без слов. Как? Почему такой добрый старший существует? Зачем позволяет всё? Разве такое возможно? Может, это всё сон? Если да, то Такаяма не хочет просыпаться. Письма, сражения, война с западными ёкаями — пусть всё это подождёт, пока Мацуока не утолит его голод и жажду. 戸       Считать в этот раз бессмысленно. Несмотря на то, что это первый опыт Такаямы, у него, на удивление, хорошая выдержка. Торопиться он не собирается, может, и вовсе не будет двигаться. Ну и ладно. Пусть делает, что хочет. Сейчас надо позаботиться о себе. Ещё немного и от боли начнутся судороги. Ему удаётся справиться с ремнём и пуговицей на штанах. Хоть глаза Мацуоки плотно закрыты, он послушно открывает рот.       Тода замечает тень Такаямы и упирается рукой в его лоб, мешая наклонится. — Слишком много хочешь, — цедит он сквозь зубы. — Половина тебе, половина мне. Всё че…       Он осекается. Исступлённо смотрит сквозь потолок. Мацуока слишком хорошо умеет работать ртом. Знает как прикоснуться, где провести языком, когда обдать горячим дыханием и всосать накопившуюся жидкость. И всё же… Он никогда не говорил и не показывал, что ему нравится это делать. В моменте Тода испытывал наслаждение, а после разрядки не мог отделаться от мысли, как же это всё должно быть мерзко. Противно.       При мыслях о противном, он вспоминает Такаяму и чувствует его губы на закрытом левом веке. Паршивец словно с цепи сорвался, стоило ему испытать первый в жизни оргазм. — Горький. — Чт… — Ты пахнешь горьким шоколадом. И на вкус горький.       Тода не понимает, что за бред несёт Пятый. Не хочет об этом думать. Всё внимание, все мысли должны принадлежать только Мацуоке. Иначе ничего не получится.       Грудная клетка Чётвертого вздымается и опускается в такт движениям Такаямы. Для первого раза тот довольно осторожен и нетороплив. «Нет, — он осекает сам себя. — Не смей. Хватит отвлекаться».       Поздно. Яркие звёзды вспыхивают перед глазом. — М-Мацу! Я… — ему не хватает времени договорить. Он громко дышит, чувствует на губах соль от пота. На мгновенье его обволакивает приятная пустота. Она стирает каждую кость в теле, каждую мысль. Как же этого не хватало. Так здорово. Так замечательно… обидно…       Всё встаёт на свои места, словно появляясь из плотной дымки. Тода снова чувствует собственный скелет, слышит внутренний голос, рассуждающий о бесконечном количестве вещей. Наконец, открывает глаз и видит испачканное лицо Мацуоки. — Чёрт. Подожди, сейчас вытру.       Ноги не хотят слушаться. Слишком долго просидел на коленях. Он сравнивает себя с неуклюжей черепахой, когда ползком добирается до полотенец. Останавливается не в силах обернуться. Уже десять, сто, миллион раз он пожалел о собственной идее. Нужно было послушать Мацуоку. Опять. — Так хорошо. Я так счастлив. Так счастлив… — как заведённый повторяет Такаяма сквозь стоны. «А что ты хотел? На что рассчитывал? Это было очевидно. Поздно злиться на себя»       Треск ткани приводит в чувство. Полотенце в руках стало двумя порванными тряпками. Жалко. Жалкий.       Тода возвращается обратно. Вытирает лицо и шею Четвёртого. Тот внезапно перехватывает руку и переплетает пальцы. Смотрит. На него. Так, как никогда раньше не смотрел. А потом… «Чёртов Гетакичи. Это всё он. Это из-за него. Это не Такаяма. Не он. Я ошибся. Ошибся»       Мацуока выгибается, в его стоне смешаны удовольствие и волнение. Он дрожит всем телом, отрывает циновку от пола, поднимая в воздух песок и прятавшуюся под ней пыль. Но смотрит на него. Не отпускает руку. — Есть другие причины. Я лучше поверю в них, чем признаю, что это твоя вина.       Тода тоже хотел в это верить. Но белые капли на животе доказывают обратное. «Ты всё сам сделал, чтобы это случилось. Чем ты теперь недоволен? Как мог Мацуока угодить тебе, если ты сам себе всё портишь?»                                           «Я передумал. Я беру все сои слова назад. Не отдам. Моё»       Споря с собственным внутренним голосом, он спихивает развалившегося на Мацуоке Такаяму. Четвёртый снова вздрагивает. Нет времени ждать, когда он отдохнёт. Тода переворачивает Мацуоку на живот, обхватывает руками за талию. — Т-тода, п-подожди… Ах!       Нет. Он не будет слушать эти бессмысленные просьбы. Он делает всё наоборот. Резко двигается, и тут же Мацуока сильно сжимается, а стон больше походит на плач.       Теперь Тода доволен. Он тоже смог удовлетворить Мацуоку. Даже быстрее Такаямы. Значит он лучше. Хриплый смех вырывается сам с собой. Мало. Слишком мало.       Едва спазмы проходят, Тода вновь берёт быстрый ритм. Мацуока утыкается в изгиб локтя, подавляя стоны. Вновь пытается что-то попросить. — П-пожалу…нгх, ос-стано..мн! — Замолчи, — Тода закрывает ему рот ладонью. Того же он ни о чём не просил.       Едва он снова вспоминает Такаяму, замечает, как тот, пошатываясь, поднимается на ноги. Да уж, долго держится, но и приходит в себя тоже небыстро. Тода следит за ним исподлобья, как на вражеского пса, собирающегося отобрать единственный лакомый кусок.       Такаяма улыбается. Ненормально улыбается. Садится перед Мацуокой, убирает руку Третьего и целует. Приоткрыв глаз, замечает на себе взгляд Тоды и ухмыляется. — Ты сам сказал. Половина мне, половина тебе. Право и лево. Верх и низ. Перед и спина. Это всё — половины.       На секунду прокрадывается мысль, что Такаяма всё это время их дурил. Никакой он не девственник. От невинной овечки, которую строил из себя в комнате с телевизором, ничего не осталось. — Мацуока-сан, Вы правда хотите, чтобы он прекратил и остановился? — хоть Такаяма и тихо шепчет это на ухо Четвёртому, Тода слышит каждое слово. Каков нахал. Такое нежное и уважительное «Мацуока-сан» и пренебрежительное «он»… мог и помолчать о своих и так очевидных приоритетах. 松       Мацуока не может ответить сразу. Движения Тоды постоянно сбивают с мысли. В глазу едва ли не от каждого толчка появляются ярки вспышки. Жар не утихает ни на секунду, не даёт ни единого шанса привыкнуть к нему. Мешает думать. Может и правда хочется, чтобы всё закончилось. Горькая правда, что все эти удивительные новые чувства не для него, уже несколько раз появлялась в сознании, больно колола в лёгкое и сразу же сгорала от чужих прикосновений.       Четвёртый вдруг замечает, как жадно пьёт слюну Такаямы, когда тот целует его. Всё становится ясно. Он просто хотел пить. Только и всего.       Он наконец-то отрицательно качает головой на вопрос Пятого. — Тогда Тода-сан прав и Вам надо помолчать. Врать же плохо. Очень плохо.       Мацуока кивает и через плечо смотрит на Тоду. — П-прости… 戸       Он знает, что у Мацуоки нет ни сил, ни возможности уточнить за что именно он просит прощения. Но тон и взгляд делают это вместо голоса. Он извиняется не только за лживые просьбы. За всё. За то, что выпил эту дрянь сейчас и что не выпил её раньше, когда Тода был его единственным партнёром. За то, что своим поведением влюбил в себя ещё одного Китаро…за то, что позволил другому поцеловать себя «по-взрослому»… за то, что даже после такого всё останется по-прежнему. Слишком много сожалений в этом «прости».       «Не сожалей. Не извиняйся. Сейчас не время. Отдайся мне полностью, и не думай ни о чём»       Он смотрит на спину Мацуоки. Проводит языком по дискам позвоночника, и они тут же прячутся, а вместо них выпирают лопатки. Здесь могли бы расти крылья. Мацуока мог быть смиренным, непорочным ангелом. Искушающим и властным демоном. Невиданной красоты бабочкой. Тогда бы он смог улететь. Оставить грешника с пустым сачком стоять и смотреть в небо вслед недосягаемой добыче. Он был бы свободен от вины, от боли, от Тоды…                         «У Юмеко тоже нет крыльев, но это ей не помешало быть свободной»       Мацуока сильно выгибается и снова вздрагивает всем телом, сжимаясь и толкаясь навстречу, когда Тода кусает его за тыльную сторону шеи. Тяжёлое дыхание обоих разбавляется неравномерным стуком капель о деревянный пол.       «Вместе. Мы сделали это вместе. Одновременно. Наконец-то. Впервые. Как же долго я ждал. Как же давно я этого хотел»       Обрадованный сбывшейся мечтой, он не сразу замечает пропажу тепла Мацуоки и покрывающей мурашками кожу холод. 高       Такаяма затаскивает Четвёртого на футон из листьев. Вытягивает зубами занозы из пальцев, а затем целует, чтобы заживало быстрее и чувствует под кожей бешеный пульс. Гладит старшего по мокрым волосам, слизывая пот с шеи и висков. Пусть немного отдохнёт. Такаяма терпелив, он подождёт. В отличие от некоторых, он думает не только о себе.       Когда взгляд Мацуоки проясняется, а вместе с дыханием перестают раздаваться всхлипы, Такаяма усаживает его лицом к себе, и крепко обнимает за талию. Снова целует. Просит ещё один раз. Может быть даже последний на сегодня. Потому что сам тоже уже на грани полного истощения.       Мацуока, в знак согласия, крепко обнимает его за шею, кусает воротник рубашки, когда Пятый приподнимает его за бёдра опускает на себя. Приходит запоздалая мысль, что как-то несправедливо получилось, что догола раздет только Четвёртый. Но это мелочь. Это неважно. Эта ерунда подождёт до завтра.       В отличие от Тоды, Такаяма не хочет двигаться. Хочется сидеть вот так, слившись в месте. С одним телом, одним сердцем в одном мире только для них двоих. Ведь должно быть что-то, что Мацуока может дать только ему. Только ему и никому больше. Какой-то особый кусочек тела, нетронутый больше никем. Какой-то жест, который больше никто не увидит…       Тода получал страх и подчинение, которые Мацуока больше ни к кому не испытывал. Отец получает уважение и бесконечную любовь. А всё остальное… Всё остальное достаётся каждому, кто дорог Мацуоке. — Что-нибудь, пожалуйста… только для меня… что-то своё… прошу… дай, найди… — просит он, осыпая лицо Четвёртого поцелуями. — Всё, что угодно… лишь бы только мне. От тебя. Умоляю.       Мацуока что-то хочет сказать, но за спиной появляется тень. Он сильнее впивается пальцами в плечи, широко открывает глаз и рот, но не издаёт ни звука. Тепло, которое он давал, нарушается. Такаяма тоже беззвучно кричит, кода становится горячо и узко. Одна рука Мацуоки перестаёт держаться за него и хватается за Тоду. Вот, значит, что произошло.       В глазу на мгновенье темнеет, когда до Пятого доходит, что сейчас он одновременно касается обоих старших. Вот значит, какое именно «втроём» хотел Тода. Невозможно. Невыносимо. Если ему так тесно и неприятно, то страшно представить как себя чувствует Мацуока.       Он смотрит из-под прикрытого века на Четвёртого. Кажется, тот не может дышать. Единственным доказательством, что он в сознании является крепкая хватка на плече.       Взгляд цепляется за пульсирующую жилку на шее Мацуоки. Она не попадает в ритм, который происходит внутри. Дразнит, издевается хуже Тоды, чья очередь уже закончилась. Раздражает и манит. Повинуясь мимолётному желанию, Такаяма прокусывает её, вызывая у Мацуоки первый за последние несколько секунд резкий вздох. Проходит несколько вечностей, прежде чем Такаяма привыкает и смиряется с теснотой. Мацуока, кажется, тоже. Упираясь в плечи двух Китаро, он приподнимает своё тело. Всего лишь на немного, на едва ощутимую высоту, и падает обратно. Делает несколько секунд перерыв и повторяет тоже самое. Такаяма не может смотреть и жмурится, отдаваясь лишь осязанию. — Н-не м-могу…больше…       Пальцы на рубашке разжимаются, но движения вверх-вниз становятся только быстрее. Лишь открыв глаз, Такаяма замечает руки Тоды на бёдрах Мацуоки. Опять он всё делает по-своему. Но Такаяма не может возразить. Приятно. Слишком хорошо. Движения, прикосновения к чужой плоти всё ближе и ближе приводят его к границе сознания. К пропасти, волны которой омывают ноги и подбираются всё выше. Он крепко обнимает Мацуоку, а второй рукой держится за Тоду. Если падать, то втроём. Так будет веселее. Так будет проще выбраться.       Тода, впервые за весь вечер, сам целует его. То ли в лоб, ли в переносицу, но именно это выбивает опору. Такаяма падает в листья, утягивая старших за собой.       В бездну, пропитанную запахом горького шоколада, овсяного печенья и хвои.