2127 километров

      Небо было окрашено в розовато-лиловый цвет благодаря лучам заходящего солнца. Балкон квартиры Бояна как раз выходил на западную сторону, и с него можно было наблюдать закат. Этим хозяин квартиры и был занят. Ответив на предложение выпить отказом, он удалился на балкон. А Йере совсем не знал, что ему делать.       Атмосфера вечера резко переменилась. Исчезло напускное веселье, что было между ними, пока они гуляли по городу и сидели в ресторане. Все стало каким-то серьезным и меланхоличным. Йере предпочел бы выпить еще или, если быть точнее, напиться до такого состояния, чтобы абсолютно все перестало существовать, тем самым отсрочив решение проблем до завтра, если не до послезавтра. Однако Бояна он не винил за то, что тот отказался. Винил Йере только себя. За все.       Ему потребовалось какое-то время, чтобы собраться с мыслями и пойти на балкон. Переступив порог, Йере тут же поежился от холода несмотря на то, что на нем все еще была толстовка. Боян же стоял в одной футболке напротив распахнутого окна. У него между пальцами была зажата тлеющая сигарета. Йере это удивило, он не припоминал, чтобы Боян курил, пока они были в Англии. Он решил спросить напрямую:       — Ну и с каких пор ты куришь?       Боян безрадостно усмехнулся и поправил челку, после чего ответил:       — Еще со школы, но около года назад бросил, а теперь…       Его речь оборвалась на полуслове. Завершать начатую фразу Боян, кажется, не собирался. Он сделал затяжку и высунул голову в окно, выдыхая изо рта едкий дым.       — Что теперь? — осторожно спросил Йере.       Наверное, он впервые в жизни видел Бояна таким. Еще совсем недавно он был обычным, по крайней мере той версией себя, к которой Йере привык, а сейчас начал казаться совершенно иным: задумчивым и расстроенным. Сигарета в руке делала вид Бояна еще более трагичным. Йере захотелось выдернуть ее из чужих пальцев и отправить в пепельницу, а после, наверное, взять и обнять Бояна. Его светлая кожа была покрыта мурашками, Йере это заметил. Бояну наверняка было холодно. Хотелось согреть его как можно скорее, напоить теплым чаем и никогда не отпускать. Но это так — мечты.       — Теперь, — Боян обернулся, встречаясь с Йере взглядом, — теперь, то есть вчера, вспомнил, что у меня еще остались.       Боян взял пачку сигарет, лежащую на подоконнике, в свободную руку и покрутил ее в пальцах.       — Почему?       Йере задал этот вопрос скорее для поддержания разговора. Он заранее знал ответ. Догадывался по крайней мере. Это из-за него. И от осознания этого на душе стало максимально мерзко. Йере провел рукой по лицу, сожалея о том, что от выпитого в ресторане вина и коктейля, кажется, не осталось и следа. Либо же алкоголь сыграл с ним злую шутку и заставил воспринимать происходящее куда более болезненно, чем стоило бы.       — Знаешь, — вздохнул Боян, — я испугался.       Он потушил сигарету и повернулся к Йере лицом. Стоило закрыть окно, но он не стал, будто нарочно желая мерзнуть.       — Почему? — задавая этот вопрос, Йере чувствовал себя идиотом.       Однако Боян ответил:       — Потому что… Черт! Потому что, когда я позвонил тебе, а потом ты порезал руку, я увидел кровь и… Да и до звонка я пиздец как нервничал, если честно. Я не знал, что мне сделать, чтобы ты не переживал из-за этого второго места, но я надеялся, что время и возвращение домой тебе поможет. А потом я видел в тик-токе отрывки твоих интервью, где ты говорил, что все нормально, и по-прежнему не знал, что делать, — Боян глубоко вздохнул, — и тогда я тебе позвонил, и… В общем, когда я увидел кровь, я испугался. Не из-за того, что это случилось, а… потому что, — слова давались ему тяжело, но он продолжал, — потому что я начал опасаться того, что у тебя могут появится какие-нибудь ужасные мысли о том…       Боян резко замолчал и отвернулся, закусив губу. Его руки дрожали.       — О чем? — искренне не понял Йере. — Я же просто случайно порезался.       — О том, чтобы сделать с собой что-нибудь, — тихо ответил Боян.       — В смысле?       Боян усмехнулся, горько и немного истерично.       — Блять, — выругался он, закрыв лицо руками. — В смысле смерть.       Йере широко распахнул глаза то ли от удивления и неожиданности, то ли от шока в первозданном его виде. Он не знал, как реагировать на услышанное. Йере никогда не думал о подобных вещах. Вообще никогда. Несмотря ни на что, он любил эту жизнь. В моменты, когда бывало грустно, он позволял себе расстраиваться и выплескивать эмоции или брался за алкоголь, и это все ради того, чтобы продолжать жить. Одна только мысль о том, что есть люди, способные наложить на себя руки, отзывалась в сознании Йере чистым ужасом. Это действительно было очень страшно.       Вопросом о том, почему Боян вообще спросил это, Йере задался не сразу, но задался, и стало до дрожи в руках тревожно. Очень вряд ли, что человек, никогда не сталкивавшийся с подобным, сможет выстроить такую логическую цепочку. Если Боян допустил идею о том, что Йере может совершить с собой нечто столь ужасающее, то, вполне возможно, он сталкивался с этим раньше. Может кто-то из его друзей или…       — С чего ты взял, что я могу думать о таком?       Голос Йере звучал хрипло и растерянно.       Боян пожал плечами.       — Просто… Не важно, просто скажи, что ничего такого не было, и я успокоюсь.       — Не было, — уверенно и твердо ответил Йере, — никогда.       Боян натянуто улыбнулся и опять потянулся к пачке сигарет, чтобы взять еще одну. Йере не стал его останавливать. После всего сказанного он запутался еще больше. Он ожидал чего угодно, но не этого. Тот факт, что Боян переживал о нем был отчасти даже приятным, но его предположения о самоубийстве пугали. Еще больше пугало небрежно сказанное «не важно», прозвучало так, словно Боян что-то скрывает. Йере хотел чтобы ему все это лишь показалось.       Сигареты, лежащие на подоконнике, манили слишком сильно. Йере взял одну, не став спрашивать у Бояна разрешения. Ему срочно требовалось расслабиться и помолчать какое-то время. Боян никак не отреагировал. Он опять высунул голову в окно и сделал шаг в сторону, намекая, что Йере может стать рядом. Так тот и поступил. Очень хотелось коснуться плеча Бояна своим, якобы случайно, но Йере сдержал себя.       Сигарета помогла немного успокоиться, но едва ли этого было достаточно. Йере по-прежнему ощущал себя, мягко говоря, не очень, а чувство вины и вовсе увеличилось в несколько раз.       Когда Боян докурил, Йере тихо сказал:       — Прости меня.       Боян повернулся к Йере и задал встречный вопрос:       — За что?       — За то, что тебе пришлось понервничать из-за меня.       Боян покачал головой так, будто услышал самую несуразную нелепость. Он потянулся руками к Йере и сперва положил их ему на плечи, а потом переместил выше, обхватив чужое лицо ладонями, тем самым вынуждая посмотреть на себя. Пальцы у Бояна были очень холодными и немного влажными. Это ледяное прикосновение заставило Йере окончательно протрезветь.       — Я испугался не из-за тебя, а за тебя. Понимаешь разницу?       Йере моргнул несколько раз. Он понимал. Вроде. Непотушенная сигарета выскользнула из его пальцев и оказалась где-то на полу.       Они с Бояном стояли слишком близко друг к другу. Будь ситуация иной, Йере непременно бы придумал похабную шутку, а про себя вообразил бы их поцелуй, но ситуация была такой, какой была. Совсем не располагающей к юмору.       Боян отпустил лицо Йере и наконец закрыл окно, из которого теперь дул откровенно холодный воздух. Солнце уже зашло, от некогда яркого заката осталась лишь тонкая бледно-сиреневая полоска у самого горизонта. Сумерки окутали все вокруг.       На балконе было темно и холодно, и было бы неплохо покинуть его, но они продолжали стоять там, словно в ожидании некого логического завершения всех, уже произошедших, событий.       — Почему ты постоянно извиняешься? — спросил Боян.       Йере удивился. Вопрос показался ему странным. Вроде, перед Бояном он извинился лишь раз, ну может еще когда-то случалось, но не то чтобы это было постоянно.       — Когда и за что? — он захотел получить больше конкретики.       — Всегда и за все, Йере, — обреченно вздохнул Боян. — Ты извиняешься за те вещи, в которых ты не виноват, и это чертовски грустно. Возможно, ты не пробовал пересматривать свои интервью или реально не замечаешь этого, но этого очень много. Сколько раз ты извинился за то, что занял второе место? А за то, что ты кого-то там разочаровал, хотя это нихуя не так?       Йере, кажется, действительно не замечал за собой этой привычки, все происходило само собой. Впрочем, он был способен признать, что все обстоит именно так, как описал Боян. Безмерное чувство вины, которое теперь постоянно преследовало Йере, так или иначе, должно было во что-то вылиться. Возможно, оно нашло свое проявление именно таким образом. Будто раз за разом произнося это пресловутое «простите меня», он надеялся, что однажды наконец сможет смириться. Не со вторым местом, а с тем, какой он человек.       — Что должно случиться, чтобы ты прекратил? — все также горько поинтересовался Боян.       — Я постараюсь больше так не делать, — сказал Йере, понимая, что со стороны его поведение выглядит реально странно.       — Твою мать, — вздохнул Боян, его рука опять потянулась к пачке сигарет, но он остановил себя. — Дело не в том, что ты говоришь или не говоришь, а в том, что ты чувствуешь.       Ситуация казалась Йере слишком сюрреалистичной. Они стояли на балконе в квартире Бояна и говорили о чем-то невероятно личном. С одной стороны ему именно этого и хотелось: отбросить веселье и глупые шутки, и поговорить по душам. Но это было настолько тревожно, что почти невыносимо. Йере знал, что Боян говорит правильные вещи, однако, ничего не мог с собой поделать.       Боян подошел к нему ближе, но прикасаться не стал несмотря на то, что Йере в этом нуждался отчаянно сильно. Боян сказал:       — Мне кажется, бессмысленно повторять то, что ты и так миллиард раз слышал. Никакое ты не разочарование, для многих ты победитель. Все тебя любят. Но знаешь в чем проблема? В том, что ты себя не любишь.       Возможно, он попал прямо в цель. Возможно, так и было.       За все годы жизни Йере, на самом деле, никогда особо не задумывался насчет отношения к самому себе. Он просто жил и все. Создал себе сценический образ самоуверенного и раскрепощенного человека, а потом начал воспринимать его за свою настоящую личность. Быть может, причиной тому стала низкая самооценка, побороть которую до конца Йере так и не смог. Впрочем, он и не пытался, его все устраивало. По крайней мере до тех пор, пока он не занял второе место на Евровидение и не встретил Бояна. Два этих события заставили его посмотреть правде в глаза. И она оказалась неутешительной. Йере действительно относился к себе намного хуже, чем заслуживал. На задворках его сознания всегда оставалась мысль о том, что с ним что-то не так, что он недостаточно старается и не заслуживает ничего хорошего.       Йере чувствовал, что должен что-то сказать в подтверждение слов Бояна или же в свое оправдание, но он молчал.       Боян заговорил первым:       — Мне жаль, правда жаль, но я хочу, чтоб ты знал одну вещь. Ты замечательный, слышишь меня? И пускай мы знакомы совсем немного, я могу с уверенностью сказать, что ты заслуживаешь всего самого лучшего, заслуживаешь целого мира, — Боян усмехнулся, — а вот он вряд ли заслуживает тебя.       Йере искренне улыбнулся, хотя у него внутри бушевало отчаяние. Он не мог этого объяснить. Все было хорошо. Боян говорил ему такие добрые слова, но вместо того, чтобы по-настоящему радоваться, он лишь приближался к невидимому обрыву и был в шаге от того, чтобы оступиться. Йере старался держать себя в руках, он закусил губу и сжал пальцы в кулаки, до боли впиваясь ногтями в ладони, но это не особо помогло.       — Я ничего от тебя не требую, — продолжил Боян. — Я прекрасно понимаю, что тебе нужно время, ты главное помни, что оно у тебя есть и… и у тебя есть люди, которые готовы поддержать. И… Прости, не могу собраться с мыслями и… хех… Я буду рядом — вот, что я хотел сказать.       На балконе уже давно стемнело, единственным источником света были уличные фонари. Однако даже в темноте было заметно, что щеки Бояна покраснели. А еще было заметно с какой теплотой он смотрит на Йере.       Последний почувствовал, как глаза начинает щипать от слез.       Йере, в целом, нормально относился к своей излишней эмоциональности. Да, порой он вспоминал то, что он уже давно не ребенок и то, что он мужчина, но все равно не видел ничего особо зазорного в том, чтобы выплеснуть свои эмоции. Однако сейчас он ненавидел эту свою черту. И одновременно с этим хотел послать самоконтроль куда подальше и окончательно сорваться.       Боян принял решение за него.       — Иди сюда, — тихо произнес он и сам шагнул вперед, тут же заключая Йере в крепкие объятия.       Йере не был готов к тому, что с ним это случится снова. На Евровидении, после объявления результатов, он, делая вид, что у него все прекрасно, ушел в туалет и проплакал там минут пять, просто, чтобы избавиться от негативных эмоций. Понимал, что лучше сделать так, чем попытаться сдержать все внутри, а потом все равно сломаться и публично показать свою слабость. В ту ночь Йере поступил так, потому что слезы виделись ему единственным верным решением. Они помогли снять напряжение. Остаток ночи после финала Йере, пусть и продолжал чувствовать себя морально уничтоженным, хотя бы смог нормально продержаться. Даже тогда, когда уже после всех мероприятий Йере обнимался с Бояном в темноте своего отельного номера, он больше не плакал.       Он, в принципе, больше ни разу не плакал. И был уверен, что сможет обойтись без этого, однако сейчас, когда руки Бояна оплели его плечи, а в носу появился вкусный запах родного одеколона с примесью сигаретного дыма, глаза защипало еще больше, и горячие капли потекли по щекам.       Теперь все было иначе. Во время Евровидения причиной слез Йере стало сильное эмоциональное потрясение и стресс, накопившийся за время конкурса. Теперь же плакать хотелось от усталости и отчаяния. И не просто плакать. Скорее это было желание рыдать в голос, всецело отдаться истерике, в надежде, что это поможет избавиться от всех негативных чувств.       Йере не хотел. Он, как ему казалось, всегда умел провести четкую грань между эмоциональностью и слабостью. То, что происходило с ним сейчас, относилось ко второму варианту. Слабость была чем-то позорным и недопустимым, так Йере считал. Но, с другой стороны, он понимал, что может показать ее Бояну. Раз тот, учитывая все слова, сказанные недавно на этом балконе, остается с ним, ему можно доверять.       И все же Йере боролся до последнего. Он не обнял Бояна в ответ, как бы сильно того не хотелось. Лишь разрешил себе немного насладиться чужим теплом, а потом сдавленным голосом произнес:       — В-все нормально, я в порядке, я…       Боян перебил его, сказав одно единственное слово:       — Поплачь.       Побуждение к действию сработало на каком-то подсознательном уровне. Боян будто знал наверняка, в чем конкретно Йере нуждается и предоставил ему возможность сделать это. Йере наконец-то позволил себе положить руки на спину Бояна, обнимая его в ответ. Слезы из его глаз потекли с новой силой.       Йере сомневался в том, что имеет право пачкать слезами и соплями чужую футболку, но Боян сам положил руку ему на затылок, прижимая лицом к своему плечу. И тогда Йере окончательно сорвался.       Несмотря на те слезы в туалете после финала, ему понадобилось сделать это еще раз. Возможно, не в последний раз. Но Боян сказал, что будет рядом. Боян обнимал так крепко-крепко и очень тепло. Йере плакал ему в плечо, уже не боясь громко всхлипывать и понимал, что он в безопасности. Он доверил ему свою боль, свои чувства, и Боян принял и понял его.       Йере не знал, сколько ему потребовалось времени. Но все это время Боян держал его в своих руках и гладил по голове, и это было лучшее из всего, что с Йере случалось за последние дни. Момент был до ужаса отчаянным, но таким трогательным и чувственным.       Йере плакал до тех пор, пока не осознал, что у него больше не осталось слез, как и чего-либо другого. Но даже когда он начал дышать ровнее и перестал всхлипывать, Боян продолжал прижимать его к себе. Отпустил только тогда, когда Йере прошептал:       — Прости.       Боян расцепил объятия и взял его лицо в свои руки, бережно вытирая остатки слез большими пальцами.       — Не извиняйся, умоляю. Все хорошо. Лучше так, чем держать все в себе.       — Kiitos! Kiitos paljon, — надрывно прошептал Йере.       Обхватив его рукой за плечи, Боян добавил:       — Идем.       Йере плохо запомнил, как они покинули балкон и оказались в ванной. В себя он начал приходить только тогда, когда, склонившись над умывальником, плеснул в лицо холодной водой. Разум постепенно начал проясняться, но сделать какие-либо четкие выводы о своем состоянии, Йере по-прежнему не мог. Внутри не оказалось ничего, кроме пустоты, но ощущалась она будто бы даже умиротворяюще.       Боян куда-то отлучился, впрочем, очень скоро вернулся и протянул Йере стакан воды, за что тот оказался крайне благодарен. Залпом выпив всю воду, он вытер лицо первым попавшимся полотенцем. Тем самым розовым, которое принадлежало Бояну и пахло, как он.       Руки дрожали, а от накатившей слабости хотелось упасть на кровать и отключиться. Словно читая чужие мысли, Боян сказал:       — Уже поздно, думаю, тебе нужно поспать.       Йере утвердительно кивнул.       Стоило сходить в душ и почистить зубы, но сил на это совершенно не осталось. Йере дополз до предназначенного ему дивана и лениво начал снимать джинсы. То, что Боян стоит рядом, его не смущало. Тот присел на край дивана и, пока Йере раздевался, спросил:       — Как ты?       — Я… я не знаю.       Йере ответил честно. Он действительно не знал, но что-то явно изменилось, изменилось в лучшую сторону.       Боян устало, но искренне улыбнулся ему. В комнате, в отличии от балкона, горел яркий свет и лицо Бояна, которое вдруг стало красным, можно было прекрасно рассмотреть.       — Знаешь, — неуверенно начал он, — я тут подумал, в общем… Может тебе лучше не оставаться сейчас в одиночестве?       Йере удивился и хотел было возразить, что он тут не один вообще-то, но Боян продолжил прежде, чем он успел заговорить.       — Может ты хочешь… ну… пойти ко мне?       Боян нервно рассмеялся и покраснел еще больше.       — Ой, то есть… не подумай, ничего такого, я…       Йере не подумал ни о чем таком. Будь ситуация какой угодно другой, он бы подумал о том, что оказаться в одной постели с Бояном — это весьма двусмысленно, но только не сейчас. Сейчас всякие намеки на пошлость оставались где-то очень далеко, как и на романтические чувства к Бояну. Хотя, Йере подумал о близости, но не о физической, а о духовной, которая, на самом деле, была куда более интимной.       — Боже, прозвучало ужасно, — продолжил Боян, — извини, я…       — Да, хочу, — перебил Йере относительно спокойно. — Я буду благодарен.       Боян выдохнул с облегчением и откинул челку со лба.       Будь ситуация другой, Йере проанализировал бы предложение Бояна, попытался бы понять, почему он вообще решил поступить именно так, но сейчас все это было не важно. Важно было лишь то, что Боян все еще здесь, и все еще готов поддерживать его. Все остальные важные и не очень рассуждения можно оставить на потом.       Единственная проблема, заключалась в том, что Йере, собираясь в спешке, совсем забыл взять какую-нибудь одежду для сна, но и здесь Боян, наверное, вновь прочитав его мысли, предложил помощь. Он дал ему свою футболку. Она была персиково-розовой. Йере подумал о том, что розовый цвет давно ассоциируется у него с Бояном, а еще с чем-то нежным и спокойным. Когда они сидели в ресторане и обсуждали любимые цвета, Йере сказал, что его любимый цвет — это, разумеется, неоново-зеленый, теперь же он понял, что ошибся. Его любимый цвет — розовый.       Очень скоро Йере оказался в постели Бояна. Забрался в нее с той стороны кровати, с которой Боян любезно откинул для него одеяло. Кровать была невероятно удобной, а постельное белье — мягким и приятным на ощупь. Конечно, Йере, скорее всего, просто показалось, и постель у Бояна была совершенно обычной, но какая разница?       Боян погасил свет и тоже залез в кровать. Они легли лицом друг к другу просто потому, что так вышло, но соприкасаться не стали. Первые минут пять. Позже, начиная засыпать, Йере неосознанно придвинулся к Бояну, и Боян также неосознанно обнял его. Это было приятно и очень комфортно. Возможно, Йере хотел бы сполна насладиться моментом и поразмышлять о том, насколько он счастлив, но, окончательно расслабившись, он быстро провалился в сон.