Проклятие Череватого

      Влад и Руська шагали по дороге, изрешеченной глубокими лужами. Нос щекотал запах свежескошенной травы, по небу наперегонки с ветром мчались облака кучерявые. Из дворов доносилось кудахтанье кур, визг поросят; где-то гуси гоготали и мычали коровки.       — Ебанный колхоз, — бурчал Череватый, пытаясь яму обойти, налитую дождевой водою.       Русланка же, никогда не унывающая и радостная любой погоде, поспевала за братом вприпрыжку. Ребята держали путь к Евдокии Николаевне, в простонародье известной как баба Дуся. Славная, добродушная женщина когда-то преподавала в местной школе. И она бы с радостью продолжила свое ремесло, да вот у руководства были иные планы — продвигать на места молодежь, чтоб статистику не портить. Волею бюрократии старушка, посвятившая жизнь чужим детям, оказалась не у дел, но предаваться печалям не стала — начала безвозмездно обучать будущих первоклашек грамоте. Баба Дуся не требовала ничего взамен, однако каждый родитель старался как мог отблагодарить соседку. А старушка в ответ приговаривала, что время, проведенное с детьми, и есть лучшая для нее награда.       Дом госпожи Волойчук не был окружен живописным, цветущим садом. Древний забор выглядел, как чистокол, фундамент трещины разрезали. Казалось, внутри лачужки тоже повсюду грязь, пыль и прогнившие стены. Маленький Влад, например, когда в детстве сюда приходил, в доме ни разу не был.       — Баба Дуся, баба Дуся! — Руська, едва калитку успев отворить, пулей рванула к «воспитательнице» любимой. Старушка, прихрамывая, спускалась по крыльцу — несла малышне, заполняющей двор, угощенье. Спелые персики лежали в корзинке, красивые, словно с картинки.       — Здравствуй, красота моя! — поглаживая нежное, розовощекое личико, старушка приобняла ученицу. — Ступай к ребяткам. Сейчас начнем, раз все наконец-то в сборе.       Девчушка помахала брату на прощанье и побежала к остальным, готовым к занятию деткам. А глаза бабы Дуси, мутные от старческих болезней, тем временем изучали Влада.       — Здрасте, — выдавил он, лишь чтобы прервать неловкую паузу. Чувствовал себя юноша так, будто ему устроили безмолвный допрос с пристрастиями.       — Здравствуй, хлопчик. Здравствуй, — взгляд Евдокии Николаевны, подозрительный и неспокойный, прожигал буквально. Она напоминала волчицу, к обители которой, где спрятаны волчатки, подкрались охотники с ружьями. — Как поживаешь?       — Хо… кхм, хорошо! — Череватый запнулся, как если бы чья-то невидимая рука выписала ему смачный подзатыльник. Мол, негоже так нагло врать. Негоже врать, человетинка. — Ну, я пойду?       Не дожидаясь ответа, Влад попятился к выходу. Его, непрошенного гостя, словно поганой метлой прогоняли какие-то неведомые силы. Легкие скрутило морским узлом, в висках запульсировала боль тупая. А баба Дуся продолжала смотреть, глазом не мигая.       Парнишка выскочил на дорогу и ринулся прочь с чертового перекрестка. Оглянувшись, он обнаружил, что проклятая старуха всё так же прожигает его презрительным взглядом. Лишь скрывшись за углом, Влад смог вдохнуть полной грудью и, совершенно потерянный, побрел по тропинке, размытой ливнем.       В голове творился кавардак, полная неразбериха. Вторые сутки подряд Череватый не спал, его мучили кошмары. Он вскакивал посреди ночи в холодном поту и до зари слонялся по дому; пытался избавиться от преследующих его голосов, атаковавших голову. Всюду, на каждом углу, ему чудились две алые точки. В районе шеи парнишка постоянно дыханье ощущал, у изножья кровати — тяжесть чьего-то присутствия. Влад потихоньку сходил с ума, сам себя изживал со свету.       Погружаясь всё глубже в депрессивные мысли, мальчонка и не заметил, как очутился у ворот местного кладбища. Он пришел в себя, лишь когда услышал женский плач душераздирающий:       — Сынок! Сыночек мой!       Женщина, возглавляющая похоронную процессию, склонилась над гробом, прильнула к покойнику. Казалось, она была готова лечь рядом с ребенком, которого ожидала яма раскопанная.       Влад, одновременно оцепеневший от страха и сгорающий от любопытства, спрятался за полуразрушенным, ветхим надгробием. Среди скорбных лиц, наблюдающих за жуткой сценой прощания, он узнал двоих одноклассников — хулиганов, что в страхе полшколы держали. Только третьего, Лёшки Елизарова, не хватало.       — Алёшенька, сыночек! — взревела женщина, заглушая криком первородным панихиду батюшки.       Влад почувствовал, как земля из-под ног уходит. Подавившись воздухом, он лицезрел, как его злейшего врага, Лёшку Елизарова, что постоянно избивал «не такого, как все» Череватого, опускают в яму и землей закидывают. Кричащую раненным зверем мать держали под руки. Пузатый священник, явно не испытывающий лишений мирской жизни, завершал службу, прохаживаясь вокруг свежего захоронения.       Пребывая в тихом ужасе, Влад куда глаза глядят бросился. От погостной земли пахло дурно, веяло холодом. Парнишке всюду мерещились руки, что тянулись из могил и хватали непрошенного гостя за ноги. Крики воронов отзывались в его сознании страшными голосами.       Он мчался вперед, не зная дороги, не понимая, от кого спасается. А убегал парнишка, как ни прискорбно, от самого себя и плакал, что жизнь его в ад превращается.

***

      Влад сидел на кровати и, обняв руками дрожащие плечи, раскачивался, будто полоумный, взад-вперед. В памяти застыло мертвецки бледное лицо Елизарова, которое он украдкой успел увидеть перед тем, как мужики заколотили крышку гроба. Юноше на миг представилось, как его, висельника, неугодного ни Богу, ни чёрту, всего в синяках и кровавых ссадинах, консервируют в деревянный ящик и забрасывают землей. Как мать, разумеется, пьяная вусмерть, воет над могилой. Как Руська, брошенный на произвол судьбы ребенок, роняет горькие слезы над последним пристанищем брата.       — Сына! — от скрипучего голоса матери Череватый вздрогнул, зато наконец вырвался из обуявших его размышлений. — Галка долбится, почту принесла. Сходи забери квитки-то.       Пытаясь унять дрожь, превратившую тело в бесконтрольное желе, парнишка во двор отправился. Солнечный свет щипал глаза, голова разболелась страшно. Всё расплывалось, транслировалось с помехами, а навязчивые мысли ни в какую разум не покидали.       — Здравствуй, Владюша, — почтальонка улыбалась так лучезарно, будто намеревалась вручить юнцу не квитанции об оплате, помеченные устрашающей надписью «задолженность», а беспроигрышный лотерейный билет. — Давно тебя не видала. Вымахал-то как!       Влад лишь усмехнулся горько. Не будь мать пьяной в щепки, она бы ни за что не послала сына контактировать с чужими людьми. Ведь последствия драки с отцом (если избиение можно классифицировать как драку) были, что называется, на лицо.       — Сейчас-сейчас, — развеселая почтальонка копошилась в сумке, доверху набитой корреспонденцией. — Держи! Заказное и квитанции. У вас тут, вроде как, должок.       Зеленые глаза тети Гали полыхнули алым заревом, а пальцы ее, коснувшиеся мальчишечьей ладони, обожгли адским пламенем. Юноша дернулся, словно его громом разразило, и, потеряв равновесие, едва в клумбу не свалился.       — Владюша! — женщина растерянно заморгала ресницами, что обрамляли два вновь светло-зеленых глаза. — Что с тобой?       Мальчонка тяжело дышал, пытаясь разлепить ссохшиеся губы, и вместо ответа прохрипел что-то невнятное. Он лихорадочно рыскал глазами по двору, сам не зная, что конкретно ищет. Хотелось рухнуть в глубокий, заброшенный колодец и остаться там на веки вечные — наедине со своим безумием.       Громко мяукнув, словно здороваясь с присутствующими, Васька запрыгнул на забор и вперился во Влада гипнотизирующим взглядом. Медовые глаза вводили юношу в транс и видели при этом куда больше дозволенного. Ему, страннику меж двух миров, было известно всё, за непроницаемой ширмой происходящее.       — Ай, хороший какой! — тетя Галя, хохотушка-веселушка, погладила пушистого сплетника за ухом. Влад, превратившийся в бездыханное, безмолвное изваяние, боялся даже пошевелиться в ее присутствии.       Васька протяжно замурчал и, спрыгнув с забора, побежал в сторону сарая Череватых. Околдованный, позабывший, как дышать и думать собственным разумом, юноша поплелся за котом.       Почтальонка пожала плечами, мол, странные они, эти Череватые. Закрыв за собой калитку, женщина сунула в щелочку забора счета на оплату и, насвистывая хит короля эстрады, двинулась в путь-дорогу.       Васька ловко забрался на конструкцию из тазов, что стояла под окнами сарая, и сосредоточился на том, что видел за грязным стеклом — тайну, спрятанную под слоем паутины и пыли. Трясущейся рукой Влад отпер дверь. В центре помещения, прямо там, где он пытался покончить с жизнью, валялась дохлая крыса, в распоротом брюхе коей черви копошились.       Котяра тревожно мяукал, суетился у порога, но в сарай, в отличии от Влада, зайти так и не решился. Прикрыв нос предплечьем, юноша пред мертвой зверушки на колени опустился. Морду ее облепили мошки, а мерзкие личинки, по внутренностям ползающие, разъедали то, что некогда было живым существом.       Картина отвратительная, однако, хочешь не хочешь, убирать сие действо придется. Стоило Владу коснуться крысиного хвоста, дверь сарая со скрипом захлопнулась. Пространство потонуло в беспроглядной тьме. Крыса обернулась рогатым чертом.       — Скучал, человетинка?       От неожиданности Влад упал на спину и, не отрывая взгляда от страшной твари, пополз назад, утопая ладонями в чем-то мягком и малоприятном на ощупь. Пол был усеян личинками и червяками, точно такими же, что пожирали внутренности крысы.       — Да не ори ты, падла! Не ори! — завизжал чёрт и замахал обугленными конечностями на юношу, что зашелся в бесноватом крике. Влад пытался стряхнуть с себя ужасающих насекомых, однако те еще большим роем расползались по его туловищу и ногам. — Закрой рот, сукин сын! Закрой, говорю!       Ни уговоры, ни угрозы, казалось, ничто не могло привести юношу в чувства. Черви норовили заползти под одежду, мухи залетали в ноздри.       — Так и мысли твои — с ума тебя сводят. А ты все топчешься в них, топчешься, как полоумный, — комментировал мучения Череватого бес. — Да ты только хуже делаешь, козёл малахольный!       Демонические подсказки Влад не слушал — был занят тем, что пытался отбиться от жутких гадов.       — У-у, позорище! — разочарованно фыркнул черт, которому быстро наскучила однообразная картинка. Куда интереснее, подумалось бесятине, напугать любопытную кошару, что кружилась под окном и действовала ему на нервы. Завидев нечто невообразимо страшное по ту сторону окна, Васька, зашипев и лишившись одной из девяти жизней, бросился наутёк.       — Помоги! — осипшим криком напомнил о себе Влад, готовый умереть в припадке отвращения.       — Ишь, как мы заговорили! — лукавый, довольный собственными проделками, важным павлином разгуливал по сараю. — А ты мне что?       — У меня ничего нет, — промычал парнишка, сплевывая червяков с иссохших губ. — Убери! Прошу!       — Как это ничего? — лукавый присел на корточки рядом со страдальцем, заглядывая красными зенками в искривленное от ужаса лицо. — А душа?       Щелчком пальцев хитрый бес заставил насекомых испариться. Влад, прижимаясь спиной к месту, где полагается быть двери, продолжал судорожно отряхивать голову и плечи, ощущая фантомных червяков, ползающих по спине.       — Так ничего и не понял?       — Что я должен был понять? Что я псих ебанный?! — закричал юноша и в порыве ярости вскочил на ноги, готовый броситься на рогатого с боем.       — Что так же страхами облеплен, вышворок тупоголовый! — черт красноречиво постучал кулаком по облезлой макушке и, заложив руки за спину, стал прохаживаться по комнате, будто профессор, надиктовывающий лекцию. — Невозможно от себя убежать, нет такой дороги. Прими, кем являешься.       Закатив глаза, Влад сполз по стене. Это очередной сон, убеждал себя Череватый, очередное странствие по закоулкам больной фантазии. Он, как Алиса в Стране Чудес — провалился в кроличью нору и никак не может найти выход. А местный Чешир, чертов Васька, даже витиеватых советов не давал. Сбежал, сверкая пятками, трус проклятый.       — Что тебе нужно? Зачем опять пришел?       — Откупиться пора, человетинка, — захрюкал бес, почесывая обрюзгшие бока. — Зуб за зуб, знаешь ли. Око за око.       Влад не мог видеть это черное, обугленное тело. Каждый взгляд в его сторону вызывал приступ паники, а в носу возникал тошнотворный запах гари.       — Зенки-то не отводи, удавленец! Сам не шибко симпатичен, — лукавый черной тенью резвился под потолком и, кажется, слышал даже те мысли, о которых его подопечный еще не успел подумать.       — Это пиздец, — спрятав лицо в ладони, юноша зашелся беспричинным, истеричным смехом. Самое ужасное, что ему было отнюдь не весело. Ведь хохот этот, как пир во время чумы — последняя ниточка, связывающая с реальностью. Шанс почувствовать себя живым. Хозяином собственного «Я».       Сущь, парящая под потолком, с интересом наблюдала за Владом. Она напитывалась его страхами и болью и жадно пожирала отрицательную энергию, что источали стены сарая. Но век кожаного слишком короток, а он, чёрт, не привык откладывать дела на долгосрочные перспективы.       Тень коснулась половиц и обернулась молодцем в строгом пальто, что украшала массивная серебряная брошь, некогда семейная реликвия, передающаяся от поколения к поколению. Голубоглазый красавец горделиво одернул пальто, натер брошь рукавом до блеска и, наслаждаясь собственной статью, двинулся к Владу:       — Прокатимся?       Согласие не требовалось и даже не подразумевалось. Череватый вскрикнул от резкой боли, с трудом вынося яркие вспышки, взрывающиеся под веками. Он видел, как эпоха сменяет эпоху, как люди пересаживаются из автомобилей в кареты, а дамы вновь отдают предпочтение не коротким юбкам, а пышным платьям с кринолином.       — Где мы? — просипел юноша, наблюдая явившееся ему великолепие зимнего города. Ледяная шкатулка, сияющая золотом церковных куполов.       — Град Петра и Катерины! — важничал бес, поправляя лацканы пальто.       — Зачем?.. Что происходит?!       — Молча смотри, юродивый. Сам все поймешь.       У ворот церкви, купол которой тонул в лучах яркого солнца, прихожан встречал голубоглазый мальчишка лет десяти. Одет он был в лохмотья, что вряд ли согревали в столь холодный день, и с протянутой рукой, словно бездомный щенок, заглядывал в глаза мимо проходящих, при том глубоко верующих людей.       — Вот он, Боженька ваш хваленный, — издевательски хохотнул бес, наблюдая, как ребенок заживо замерзает у ворот храма. — И вера ваша праведная, — лукавый вдруг перешел на страшный, внутриутробный бас, изрыгая из себя чернь, желчь и презрение: — Кресты нацепляете, в прорубь ныряете. Думаете, грешки вода смоет?       Влад, вздрагивающий от каждой претензии, брошенной бесом, смотрел, как мимо беспризорника, слабеющего на глазах, проходят одетые в соболиные шубы дамы и господа. Устремляя взоры, полные надежд, к небу, они рьяно крестились, не обращая на погибающего сиротку ровным счетом никакого внимания.       — Иконами дома украшаете, водой святой брызгаете. Молитвы, лицемеры, читаете! — продолжал гневаться чёрт. Мерцая алыми глазами, он прильнул к уху Влада и прошептал: — Похуй нам на ваши иконы. Похуй!       Под звон церковных колоколов к мальчонке, осевшему прямо на дороге, устланной коркой льда и снега, спешил пушистый черный кот. Взявшийся из ниоткуда зверек беспрестанно терся о его холодные ножки, словно пробуждал из летаргического сна. Сиротка очнулся и, подув на ладони, что практически превратились в ледышки, взял кота на руки, укрывая лохмотьями. Одиноко умирая в толпе равнодушных людей, мальчонка не забыл, что такое милосердие, и пытался согреть уличное животным своим теплом.       А люди эти, вельможи и работяги, продолжали заходить и выходить из церкви. Вероятно, они были слишком заняты праведными мыслями, ведь никто так и не заметил, как совсем рядом погибает ребенок.       Хлопья снега, падающие с ясно-голубого неба, таяли на темной шерсти тревожно мяукающего кота и на сером худом личике, что безжизненно склонилось набок.       — Праведники дали ему умереть, — чёрт щекотал ледяным дыханием ухо Влада. — Но я-то знал, что мальчишку ждут великие дела.       К воротам, где валялось мёртвое тельце, приближалось черное пятно. С каждым шагом оно проявлялось, обрастало телом, чертами лица. Прекрасная дева с длинной косой, та самая утопленница, что привиделась Владу, вынула из муфточки ладони и, приложив их к ледяным щекам ребенка, заставила его распахнуть глаза. Снежная королева, вдохнувшая жизнь в бездыханное тело Кая, мягко улыбнулась:       — Здравствуй, человетинка.       Бес провел рукой в воздухе, и картинка сменила яркие краски на темные. В комнате, погруженной в полумрак, сверкающей убранством и предметами роскоши, перед зеркалом крутился красавец лет двадцати. Он примерял пальто, отлично севшее по фигуре, и, любуясь собственным отражением, не замечал ничего вокруг. Рядом, обвивая парня за плечи, словно змея-искусительница ветви молодого деревца, стояла «утопленница», столь же юная и прекрасная, навсегда застывшая во времени. Парнишка, очевидно, был слишком увлечен собственной статью, потому не замечал, что его спасительница отражается в зеркале черной дымкой, а глаза ее мерцают красным светом.       — Сколько дел мы переделали! — мечтательно вздохнул чёрт, наблюдая, как ручки «утопленницы», заботливые, будто материнские, пристегивают к пальто красавца серебряную брошь. — Харизматичный был гад, толковый. Кого угодно заболтает! Кстати, ранг после кончинушки занимал ничуть не меньше моего. И все просрать умудрился, чванливый мудень.       Влад не был уверен, что хочет знать ответ на свой вопрос, но всё же еле слышно просипел:       — Как это?       — Хлоп! — бес так хлёстко вдарил в ладоши, что аж стены задребезжали. Образы испарились, а комната, заставленная антиквариатом, вдруг снова стала сараем из облезлых досок. — Хлоп и всё.       — Что значит «хлоп»?       — С начальством не сложилось, — лукавый в обличие красавца из видений состроил мину вроде «так бывает». — Спорить любил, зубоскалил. Хозяину не подчинялся. Вот и канул в небытие. А шкурка мне его всегда нравилась, — бес размял плечи, игриво ухмыляясь, — удобно и уютно.       Влад почувствовал, как сердце в глотке бьется. Очень уж ему не хотелось, чтобы и его «шкурку» однажды кто-то напялил, предварительно отправив обладателя в вечное забвение.       — Так что, когда по счетам платить будем? — любимой походкой, заложив руки за спину, бес прохаживался по сараю. — Моё терпение на исходе.       — Я себя спасать не просил, — вдруг похрабрел Влад. — Уходи к чертовой матери и не снись мне больше.       В подобных снах юноша решил придерживаться следующей стратегии: он будет играть по правилам творящегося, но и о собственной воле забывать не станет. Образы, которыми его нагло пугает фантазия — всего лишь символы внутренних переживаний. Необходимо раскопать в себе мужество, чтобы стойко обороняться от страхов, и тогда всё это непременно закончится.       — Хм, — подслушав чужие мысли, бес хамовато ухмыльнулся и закусил губу, выжидающе глядя на Влада. Глаза его, жадные, алчные, бродили по парнишке, и что-то темное стремительным вихрем носилось по лабиринтам мальчишечьих мыслей. — Думаешь, это всё — игра?       — Сон и только, — прорычал Влад, сжимая кулаки. Он исподлобья зыркал на лукавого и больше не собирался поддаваться на его дешевые провокации. — Уходи, говорю! Пошел вон!       — Лучше не зли меня, человетинка, — покачал головой бес, напряженный, точно ощетинившийся зверь. — Ты по гроб жизни мне обязан, на веки вечные!       — Тогда действуй, — юноша широко развел руки, демонстрируя, что готов принять кару. Его вновь разобрало истеричным смехом. — Что, кишка тонка?       — Кишка не тонка, — сдерживаясь из последних сил, прошипел чёрт. — Вместо тебя там уже отдуваются. А ты, потрах сучий, не ценишь даже, что Сила на зов откликнулась.       Влад, признаться, проигнорировал часть про некую, якобы пришедшую на зов Силу, ведь был всецело сосредоточен на мысли, что вместо него кто-то «отдувается». Сердце попустило удар, тело накрыла волна мурашек. Спесь плавно сошла на нет.       — Как это понимать?       — Ты же сам всё знаешь, — идеально выбритые щеки беса растянула омерзительно хитрая ухмылка. — Зачем глупые вопросы задаешь?       Влад рухнул на пол, схватившись за голову. Виски сковало тисками, глаза горели от боли. Замелькали образы, часто сменяющиеся кадры.       …Серо-болотные оттенки, лес, застилающие небо макушки деревьев. Кусты шиповника, прыгающие по веткам белки. Кора деревьев, мох, паутина. Опушка, пять быстро перемещающихся силуэтов. Запачканный кровью ствол березы. Крики, эхом доносящиеся будто бы со дна Марианской впадины. Черная вспышка, еще и еще. Жжение в области солнечного сплетения. Тупая боль в затылке. Вспышка, снова вспышка.       — Не надо! Хватит! — кричит мальчишка, но крик его тонет, исчезает во времени.       Лес, опушка. Тревожно каркающее воронье. Ветка, на которой, покачиваясь, висит забитый до смерти подросток. Хулиган и повеса Лёшка Елизаров…       Шумно выдохнув, Влад распахнул глаза. Видение исчезло, оставив в распахнутой настежь душе панику и животный ужас.       — Что ты наделал? — пытаясь отдышаться, прохрипел юноша.       — Око за око, человетинка, — сияя беззаботной ухмылочкой, отозвался бес. Отпрянув от стены, о которую он опирался плечом, лукавый, веселый и крайне довольный собой, направился к Владу. — А хочешь еще кое-что покажу? Думаю, тебе будет очень интересно.       Подобные вопросы, согласно философии беса, считались строго риторическими. Влад застонал, схватившись за голову.       …Перекресток, размытая дорога. Скрипучая калитка, дом с синими ставнями. Двор, полный мирно спящих на земле малышей. Надкусанные персики валяются на полу. Внутри они гнилые, кишат червями.       — Открывай глаза, против воли открывай! — шипел чёрт и ухохатывался свистящим смехом, как шакал или гиена.       По двору, обходя детские тельца, бродила баба Дуся. Остановившись около спящей Русланки, старуха запрокинула голову и начала изрыгать из себя страшные проклятья. Кожа ее вдруг стала такой гладкой и ровной, как у только что появившегося на свет младенца…       Влад вскрикнул и каким-то невообразимым усилием воли смог прервать жуткое видение, прогоняя всё чужое и темное, что так нагло хозяйничало в его мыслях. Чёрт покосился на юношу странным взглядом, то ли оценивающим, то ли восторженным.       — Крошка-сын пришел к отцу, и спросила кроха: что такое хорошо, что такое…       Договорить бес не успел — Череватый бросился на него с желанием растерзать, однако врезался в голую стену. Трус растворился в воздухе, оставив юношу в полном одиночестве.       Через окна сарая пробивались лучи летнего солнца, улица гудела какофонией хуторских звуков. Влад сполз по стене и, притянув колени к груди, уложил на них голову.       — Это пиздец. Это полный пиздец, — бормотал мальчонка, понимая, что безвозвратно слетел с катушек.       Галлюцинации, слуховые и зрительные, поджидали его на каждом шагу. Воображение не щадило и выдавало желаемое за устрашающую действительность. Ведь зимний Петербург — просто давняя мечта, а смерть Лёшки Елизарова — травмирующее потрясение. Бурная фантазия пыталась дорисовать картинку, предположить, каким образом мог заклятый враг Влада покинуть этот бренный мир. А баба Дуся сегодня была слегка не в духе, поэтому и явилась во сне злобной ведьмой.       Собравшись с мыслями, парнишка поднялся с пола. Да, во сне он обречен играть по правилам, что диктует больной рассудок, зато бразды правления настоящей жизнью в его, Влада, руках. И он не позволит воображению превратить свое существование в ад.       Лелея мнимую надежду, что существует путь к спасению, юноша покинул сарай. Тяжело ступая по дорожке к дому, он почувствовал зуд в области уха. Пальцы его обнаружили опарыша, вцепившегося в прядь темно-каштановых волос мертвым хватом.