Четыре сна, в которых ты сгорел дотла

Они погружаются в тихую домашнюю жизнь. Баки — первый, кто находит постоянную работу вскоре после того, как начинает регулярно выходить из дома. Он бухгалтер в местном магазине, всего в двадцати минутах от дома, и Баки работает не то чтобы с радостью, но с мрачной решимостью, которая в равной степени разбивает и успокаивает сердце Стива. Стив никогда не разбирался в цифрах, пока сыворотка не изменила ему мозг, но Баки всегда был хорош в этом. — Унаследовал от мамы, — обычно говорит тот с кривой ухмылкой, но и с неподдельной гордостью в глазах. Это единственное, что было у них общего, когда они случайно встретились ещё тощими мальчишками: оба с яростной искренностью любили своих матерей. Сары Роджерс больше нет, но Уиннифред Барнс по-прежнему живёт в Бруклине, и всё, что у неё осталось от Баки — письмо с соболезнованиями и коробка с немногочисленными вещами. Они не говорят об этом. Однажды, когда Стив нерешительно попытался затронуть эту тему, Баки так замкнулся, что два дня не разговаривал со Стивом, пока тот не стиснул зубы и не пробился сквозь неловкое напряжение натянутым весельем. Если бы Стив думал, что исповедь со слезами в феврале решит все их проблемы, то он бы сильно ошибся, однако он не настолько идиот, поэтому ничего подобного не ожидал. Отношение Баки к нему постоянно колеблется между непринуждённой фамильярностью бруклинских дней, осторожной привязанностью, которую он проявлял к внезапно появившемуся на войне другу, вдруг ставшему на сотню фунтов тяжелее и на фут выше, и отстранённостью, которая нарастала между ними с момента отъезда с той советской базы. В лучшие дни это эмоциональный марафон, и Стив не сказал бы, что счастлив или доволен, но… он видит их будущее, вот такое — более мрачное, чем те смутные фантазии времён Коммандос, но бесконечно более реальное. Иногда он задаётся вопросом, доживут ли они до того времени, из которого вернулся Стив. Оно будет другим, в нём будут другие люди, но ход событий в мире должен быть похож — к лучшему или к худшему. Стив не может подобрать нужных слов, чтобы описать чувство вины, которое поднимается в нём, когда он думает о войне, за идеалы которой когда-то погиб, а теперь просто умыл руки. Не может избавиться от влажного оцепенения при виде числа погибших в Хиросиме и Нагасаки, не может перестать думать о трудовых лагерях, газовых камерах, зверствах, разрушающих этот мир, пока он здесь, играет в дом… «Нам обоим нужно наладить свою жизнь», — сказал он Нат. «Ты первый», — ответила она, и он пытается. Он пытается. Он не знает, как сыворотка повлияла на его старение; он совсем не изменился за десять лет после заморозки. У него нет ни седых волос, ни морщин. Как и у оставшегося в другом мире Баки, хотя тот провёл вне крио гораздо меньше времени, чем Стив. Он не знает, как это скажется на них в долгосрочной перспективе. Эти мысли не новы. Раньше он представлял это бесчисленное количество раз: как останется молодым, пока Тони и Клинт стареют и в итоге становятся похожи на родителей. Каково потерять Наташу, своего верного спутника, не из-за пули или бомбы, а из-за неумолимого течения времени. Наблюдать, как уходит Сэм — так же, как и Пегги. Стиву кажется, что в мозгу образуются зыбучие пески. Раньше это до чёртиков пугало. Он не может точно определить, что изменилось. Может быть, дело в том, что Тони мёртв, Нат в другом мире, а оставшиеся в живых — Баки, Сэм и Ванда — так же далеки от него, как звёзды на небе. И всё же он тоже не может сказать почему. Он спрашивает себя, не совершил ли ошибку, придя сюда, смотрит на Баки — однорукого и измученного, но без боли в ввалившихся глазах и многочисленных шрамов, которые Баки из прошлого будущего носил как броню, и всё ещё не знает ответа. Только то, что жизнь никогда не будет простой. *** У Стива, в отличие от Баки, рабочий день не имеет чётких рамок. В основном потому, что у него нет постоянной работы, хотя они живут тут почти год. Это не значит, что у него совсем нет работы — будучи неутомимым трудоголиком с нечеловеческой силой, он умудряется подрабатывать случайными заработками: от перевозки ящиков до строительных работ. Иногда он возвращается за несколько часов до Баки, а иногда приходит ближе к полуночи, ожидая, что тот спит, но находит его свернувшимся калачиком с книгой на диване. Баки часто просыпается благодаря одной только дьявольской силе воли. Тот, кто возвращается первым, готовит ужин, и ни один из них никогда не был великим поваром, но они справляются. Сегодня очередь Стива, который вернулся почти за час до окончания рабочего дня Баки. Он варит суп — это единственное блюдо, которое даже он не может испортить. Выходит не так хорошо, как у Баки, потому что когда им было по пятнадцать, именно он выпытывал рецепты у Сары и Уиннифред, после чего с такой серьёзностью назначил себя сиделкой Стива, что тот швырнул в него подушкой. Сейчас он думает, что был неблагодарным сопляком: он постоянно злился на предательство собственного тела и то, как нуждался в помощи Баки, а не радовался тому, что у него настолько чертовски преданный друг. Чудо, что жарящийся в лихорадке мозг Стива просто не выдумал его. Баки по-прежнему чертовски предан, несмотря на всё, что случилось, но Стив терял его слишком много раз, чтобы принимать это как должное. И он без особого успеха пытается не думать, что в последний раз потерял Баки по собственной долбаной вине, потому что ушёл… Входная дверь открывается и захлопывается, вырывая Стива из мыслей. Столько шума от Баки — это и хороший, и плохой знак. Это означает, что он расстроен, но ещё — что готов показать это, а не просто уйти в себя, так глубоко, что Стив не сможет достучаться до него, как бы отчаянно ни пытался. Баки врывается в дом и резко останавливается при виде Стива, раскладывающего еду на широком шатком столе, который они решили выбрать обеденным. — Привет, Бак, — небрежно приветствует Стив, не отрываясь от своего занятия. — Долгий день? Баки резко втягивает воздух и направляется прямиком в спальню. Стив заставляет себя сначала закончить раскладывать посуду на столе, а затем подождать ещё десять минут. Секунды ползут. Из спальни доносятся тихие звуки, которые Стив слышит только благодаря усиленному сывороткой слуху. Он ждёт девять минут и сорок восемь секунд, прежде чем следует за Баки. После того, как закрывается дверь, в комнате становится совсем темно, но глаза Стива, как всегда, привыкают к темноте неестественно быстро. Он может различить очертания Баки, сидящего на краю кровати спиной к нему. — Пойдём, съешь что-нибудь. — Я не голоден. Стив подавляет вздох и опускается на кровать, решив просто проползти вперёд, а не кружить вокруг. Технически это две кровати, просто они сдвинули их. Он знает, как это выглядит, но, хоть у них с Баки никогда и не было таких отношений, друг с другом они были безумно тактичны. Началось всё с того, что их кровати стояли по разные стороны комнаты, но недели регулярных кошмаров хватило, чтобы это изменилось. Баки протестовал, когда Стив сдвинул кровати, но перестал жаловаться уже на следующий день: именно он разбудил Стива ото сна, в котором Баки превращался в пыль на дне ледяного ущелья. Баки не замечает близости Стива, даже когда тот кладёт руку ему на плечо. Оно голое, и тогда Стив замечает, что на Баки только боксеры. — Ты собираешься игнорировать меня весь вечер, Бак? — Нет, если поймёшь грёбаный намёк. Стив смеётся, а Баки дрожит, ёрзая под его рукой, но не отстраняясь. — Я хоть когда-то понимал? — Всегда можно начать, — ворчит Баки. — Не-а. Даже если бы мог, то с тобой не стал бы. Тебе достались мои худшие стороны, приятель. На это Баки реагирует. Он поворачивается всем корпусом, сбрасывая руку Стива, но в то же время наклоняясь ближе, даже протягивая руку, чтобы сжать в кулаке низ его рубашки. — Заткни свой чёртов рот, Роджерс. — М? — говорит Стив, специально не закрывая свой чёртов рот. — Я что, тебе не нравлюсь, Барнс? — Господи Иисусе, — огрызается Баки, не слишком нежно ударяя Стива в грудь. — Я не про это, сам знаешь. Ты так и будешь донимать меня до смерти или что? — Вообще-то — донимать тебя просьбой поесть. Иначе смерть придёт намного быстрее. — Да, твой жалкий суп спасёт меня от могилы. — Чертовски верно. А в благодарность просто помой тарелку. — Ты мне не начальник, — жалуется Баки, тон его становится очевидно ворчливым, когда Стив стаскивает его с кровати. Только когда они выходят из спальни и оказываются на свету, Баки замирает: его спина превращается в камень под ладонью Стива. — Баки? — Я… я пойду надену рубашку, позволь мне просто… — Зачем? — разумно замечает Стив, загораживая дверной проём. — Сегодня жарко. — Сегодня грёбаный ноябрь, Стив. — Не по сезону жаркий ноябрьский день, чёрт возьми, что ещё сказать. Да ладно, ты просто весь пропотеешь. Поедим и ляжем спать, пойдём. Ни то, ни другое не ложь. Для конца ноября не по сезону жарко, хотя и не до такой степени, как кажется Стиву. Он разделся до трусов и майки, и когда-то Баки, не задумываясь, сделал бы то же самое или вообще оголился бы настолько, насколько это могло сойти с рук — из них двоих он всегда был более бесстыдным. Они оба чертовски хорошо знают, почему Баки так хочет надеть рубашку и почему Стив хочет, чтобы он ходил как есть. Они не говорят об этом, но хитрости обоим не занимать. Первые несколько месяцев Стив старался не давить, но увы, это никогда не было его сильной стороной, особенно когда дело касалось Баки. Ему нравится думать, что важно, чтобы Баки позволил ему это сделать. Сегодня Стив выигрывает невидимое перетягивание каната. Баки резко вздыхает и отходит от него, однако направляется прямо к столу и плюхается на задницу, запихивает в рот ложку супа и свирепо глядит на Стива. В другой раз Стив, возможно, отпустил бы колкость по поводу манер за столом, но он доволен уже тем, что Баки не ругается с ним из-за футболки, так что решает оставить его в покое. Судя по тому, как свирепеет взгляд Баки, когда Стив присоединяется к нему за столом, он просёк все его мысли и вряд ли им рад. Он выказывает недовольство тем, что набрасывается на хлеб, как бешеный волк, а Стив беспомощно наблюдает за ним. Он скучал по этому. Не важно, сколько времени они осваиваются в новой реальности, создавая повседневную рутину. Эта мысль продолжает преследовать его почти каждый день. Он скучал по этому. И скучал по Баки. Если не считать заморозки, большую часть жизни Стив провёл рядом с Баки, и сейчас особо ярко понимает это. — На что, блядь, смотришь? — воинственно спрашивает Баки. — На твою уродливую рожу, — радостно говорит Стив. — Не знаю, как такое случилось, Бог, должно быть, спал, когда создавал тебя. Он видит, что Баки неохотно поддаётся и пытается не показывать веселья, хотя всё это они уже проходили бесчисленное количество раз. — Пошёл ты со своим выдуманным богом, Стивен. Стив просто согласно кивает, хотя когда-то, даже на войне, он мог бы предпринять хотя бы символическую попытку защитить Его. Но он потерял веру где-то между падающими с неба богами в плащах и камнями бесконечности, разрушающими вселенную, так что за богохульство Баки получит лишь тёплое согласие. Баки фыркает и опускает голову, якобы для того, чтобы доесть суп, но Стив замечает улыбку, которую у того не получается полностью скрыть. После этого они вместе убираются, бок о бок. Стив моет посуду, Баки вытирает её. Такую схему они разработали вскоре после переезда, когда обнаружили, что мыть Баки труднее, чем вытирать. Он не так давно потерял руку, и свежесть этой раны вызывала у него приступы ярости или депрессивные спады: и то, и другое проходили тяжело. Не то чтобы сейчас он больше не тосковал из-за руки, просто по большей части смирился. Стив понимает это, когда Баки рычит посреди мытья посуды. Он отбрасывает тряпку и кладёт руку на стойку, наклоняясь вперёд с резкими, прерывистыми вдохами. Стив смывает пену с рук и подходит ближе, протягивая руку Баки, сначала нерешительно, а затем, когда тот не отстраняется, более уверенно. Он обхватывает рукой бицепс Баки и выводит его из душной кухни. Баки послушно следует за ним, и это беспокоит. Он подводит его к дивану и мягко толкает вниз, а затем, не отпуская ни на секунду, садится рядом. Баки, кажется, едва замечает это: сидит опустив голову, волосы падают ему на лицо и скрывают взгляд. — Баки, — тихо зовёт Стив, поглаживая Баки по спине. — Поговори со мной, Бак. — Это глупо, — выплевывает Баки ещё до того, как Стив успевает договорить. Обычно из него так трудно что-то вытянуть, что Стив на несколько секунд впадает в ступор, а к тому времени, как он приходит в себя, Баки снова начинает говорить. — Её нет, я знаю, что её нет, но я... я, блядь, забыл, Стив. Как я могу всё время забывать? Баки поднимает взгляд, его голубые глаза широко раскрыты и полны боли. Он умоляюще смотрит на Стива, как будто у него может быть ответ. — Иногда мне кажется, что она всё ещё со мной, — шепчет Баки так тихо, что Стив едва слышит его. — И тогда я… Он внезапно замолкает и снова смотрит вниз. Его единственная рука сжимается и разжимается на коленях, вены выступают — кажется, будто кто-то окунул кисть в нежно-голубой цвет и нарисовал на его коже карту рек. Стив не думает, его рука движется совершенно неосознанно: пальцы с силой скользят между пальцами Баки. Тот вздрагивает, рвано дёргается и замирает. — Стив. — Фантомная конечность, — бормочет Стив. — Верно? Это… это естественно, Баки. У меня, гм, был один друг, который многое знал о том, с чем боролись ветераны. Он много рассказывал мне об этом, такое бывает. Ощущение, что она ещё есть. Это не глупо. Ты… Боже, Баки, ты через столько всего прошёл. Будь к себе снисходительнее. Баки фыркает, и в этом звуке нет ни грамма веселья. Он поднимает взгляд на Стива. — Ага, сказал долбаный король снисходительности к самому себе. Мне пришлось, блядь, буквально сидеть на тебе, чтобы удержать в постели, когда у тебя была грёбаная пневмония, Стив. — Ты на мне не сидел, — легко говорит Стив, неуверенно улыбаясь. — Вероятно, это убило бы меня. — Теперь он это признаёт, — ворчит Баки, толкая плечом плечо Стива. Он снова замирает, потому что сидит справа от Стива, и соприкасается с ним культей левой руки. У Стива всего одна лихорадочная секунда, чтобы оценить, что будет хуже: наклониться ближе или отстраниться. Он решает совершить прыжок веры навстречу первому. Баки издаёт звук, в котором слабо угадывается некое слово, и пристально смотрит на то место, где соприкасаются их тела: покрытая шрамами плоть Баки плотно прижата к гладкой коже Стива. И это в каком-то смысле забавно: если бы на коже Стива могли оставаться шрамы, всё его тело было бы картиной Пикассо. — Бак. Чары рассеиваются, и Баки отшатывается, но не может далеко уйти, поскольку Стив всё ещё держит его за руку. Хотя Баки и не пытается, замирая, как только между их телами остается пара дюймов пространства. — Не надо… тебе, блядь, нечего доказывать, Стив. — Я, по-твоему, этим занимаюсь? Баки смотрит на Стива упрямым и вызывающим взглядом. — Разве нет? — Бля, нет. Если только дело не в том, что мне похуй на шрамы или культю, что я не испытываю грёбаного отвращения, чего ты от меня ожидаешь. Но ты говоришь не об этом, да? — Я не… это не отвратительно, я это пиздецки хорошо осознаю, но разве ты не видишь? Я не он, Стив. На мгновение Стив видит только Баки из 2017 года: только что вышедшего из криокамеры, длинноволосого, поджавшего губы, вырывающегося из объятий Стива с теми же проклятыми словами. На мгновение Стиву кажется, что он видит того, о ком говорит Баки — самая ироничная инверсия в мире. — Я не тот парень из Бруклина, — говорит Баки, разрушая иллюзию. — Я знаю, что ты пришел за ним, но я — не он. Стив резко втягивает воздух и, хоть убей, не может сказать, испытывает ли облегчение или ужас. — Это неправда, ты… — Прекрати врать, — шипит Баки, вырывая свою руку из ладони Стива. Ноготь его большого пальца случайно царапает кожу на костяшке Стива, но больно не от этого. — Я же сказал тебе… — Баки Барнс, заткни свой чертов дурацкий рот и, блядь, послушай меня. Я пришёл сюда ради тебя. Тебя. Я не… прости, прости, ладно, что не смог прийти раньше, не смог спасти до того, как ты упал, чёрт возьми, до того, как тебя призвали в армию, и эта грёбаная война попыталась сожрать тебя целиком. Я не мог, когда Стив Роджерс из этого мира был готов перевернуть небо и землю, чтобы добраться до тебя. Я не мог… я эгоист, Бак, но даже тогда я не мог так поступить с ним. Я знаю, каково это — жить без тебя. Ему всё равно придётся, и было бы жестоко заставить его пройти через это раньше. Это несправедливо по отношению к тебе. Я всё испортил, я всегда всё портил, прости меня. — Стив… — Но я не хотел невинного бруклинского мальчишку. Он не сломлен, но и ты тоже, Бак. Я просто… я хотел спасти тебя. Столько об этом думал. Это было лучшее, что я мог придумать. Мне жаль, что этого было недостаточно, но иди ты нахер за то, что решил, будто я сделал это только для того, чтобы найти ту версию тебя, которой не существовало ещё задолго до того, как ты упал, ещё до Крайшберга. Долгое время Баки ничего не говорит, только тяжело дышит через нос. — Ты закончил? — Да, — выпаливает Стив, хотя короткие волоски у него на шее встают дыбом. — Хорошо, потому что какого хрена, Стив? Нет, заткнись, моя очередь, мир не только вокруг тебя крутится, долбаный придурок. Как будто, чёрт возьми, у тебя было право… забрать меня у Стива, моего Стива, человека, спящего сейчас во льду. И, бля, это было несправедливо по отношению ко мне. Я принадлежал ему, ты понимаешь? Я, блядь, принадлежал ему, и это всё, чего я, чёрт возьми, когда-либо хотел. И парнем из Бруклина, и сержантом в армии, не важно. Я бы, блядь, тебя возненавидел и вытряс из тебя душу, если бы ты попытался отнять его у меня. Это был мой выбор. Стив был моим выбором. Разговор, смутно замечает Стив, резко вышел из-под контроля. Он не знает, как это произошло, не может точно определить, что случилось. Разговор воспроизводится в его голове, как искаженное видео — постоянно меняющие цвет квадраты, не показывающие ничего. Он кристально чисто помнит другой разговор. Разбомбленный бар и Пегги Картер — её тёплое прикосновение едва ли могло разогнать холод, пронизывающий его до самых костей. — Ты сожалеешь об этом? Баки смотрит ему прямо в глаза. — Нет. — Ты упал. Потерял руку. Не смог вернуться домой. Только об этом я думал после поезда и после того, как снова нашёл тебя. Что ты мог бы вернуться домой, жениться на какой-нибудь милой девушке, которая приняла бы тебя таким, какой ты есть, привела бы тебя в форму, вы бы завели маленьких голубоглазых детишек-демонят. Ты мог бы быть счастлив. — Господи, — шипит Баки, закрывая глаза. Его рот кривится, он дрожит. — Ты идиот, Стив Роджерс. — Ты всегда так говоришь. Баки открывает глаза, и он снова тут: призрак. Забавно, что это прозвище, кажется, прилипло к Баки, как клей — не к этому Баки с его гладко выбритым лицом и раздраженно нахмуренными бровями, а к тому, которого оставил Стив. В такие моменты, как сейчас, он витает между ними, в их мыслях, вертится на кончиках языков, но в конце концов ускользает. Это несправедливо по отношению к нему, всё это несправедливо; Стив не жалеет, что пришёл сюда и спас этого Баки, но это не значит, что он не сожалеет о другом. — Этому никогда не суждено было случиться, — говорит Баки. — Об этом ты думал, когда распланировал моё будущее в своей большой, тупой голове? А ты подумал о том, чего хотел я? У Стива нет ответа на этот вопрос. Точнее, есть, но если он озвучит его, то тогда Баки даст ему в челюсть, и вполне заслуженно. — Грёбаный идиот, — снова говорит Баки, плотно сжав губы. — Тогда чего ты хотел? — вынужден спросить Стив. — После того, как всё закончится, когда не нужно будет сражаться, чего ты хотел? — Домой, — просто говорит Баки. — Ох. Мне очень жаль, Бак. Мы можем… однажды мы сможем вернуться, но придётся подождать какое-то время, возможно, годы, может быть, десятилетие, и мне правда жаль… — Идиот, — уже смиренно вздыхает Баки. — Стив, та крошечная дыра в Ред-Хуке не была домом. И дом моих родителей — тоже. — Но… — Это был ты. Я перестал думать, что смогу пережить войну, ещё до Золы… до того, как он едва не подтвердил, насколько я был в этом прав, но когда я всё же осмеливался надеяться, то представлял тебя и меня: мы жили так, как годы прежде, старели вместе. Я не думал ни о чём другом. И не хотел думать. Стив не может говорить, не может даже дышать. Тело Баки становится всё напряжённее и напряжённее по мере того, как проходят мгновения, а Стив молчит. Когда он поднимает глаза, у него такое же выражение лица, какое было, когда он ввязывался в драки, закатав рукава рубашки и не боясь испачкаться. Затем он внимательно вглядывается в лицо Стива, и напряжение покидает его, сменяясь резкими чертами знакомого беспокойства. — О, господи, Стив, не смотри на меня так. Стив наконец находит силы говорить: голосовые связки будто опустились куда-то в глубину грудины, и Стив заставляет их вернуться на место, а слова — лечь на язык. — Как? — хрипит он. — Как будто я твоя дама, разбивающая тебе сердце, — тон Баки лёгкий, почти дразнящий, но взгляд — нет. — Да ладно тебе. Я не это имел в виду. — Я… а что тогда? — Боже. — Баки откидывает голову на спинку дивана. Его горло открыто, сухожилия натянуты и напряжены. Стив пристально смотрит, тяжело дыша и не в силах вымолвить ни слова. — Как мы вообще до этого дошли? Он говорит лишь мгновение, но Стив цепляется за него, как за спасательный круг. — Твоя рука. Мы, э-э, начали с твоей руки. Баки на самом деле смеётся. — Да. Блядь. Такое случается время от времени, и сегодня было, э-э, плохо. С самого утра. Споткнулся по дороге на работу и чуть не врезался лицом в стену, потому что попытался затормозить рукой, которой у меня не было. Это испортило мне весь день. Извини, мне не следовало срываться на тебе. — Ты не срывался, — говорит Стив, и ответный взгляд Баки такой резкий, что может содрать краску со стены, но он только ухмыляется. — Без обид, Бак, но у нас и без того нет недостатка в межличностных проблемах. — Межличностные проблемы, — вторит Баки с недоверчивой усмешкой. — Ты бы слышал себя. И, блядь, нам нужно завязывать. Стив моргает, и его первая мысль — о собственной руке, что снова нашла дорогу к бедру Баки и лежит на нём так непринужденно и невинно. Стив смотрит на неё и пытается вспомнить, когда положил туда. Он трогал Баки так часто, как только мог, то есть много, и тот, кажется, не возражал, не считая тех случаев, когда Стив подбирался к левой руке, но, может быть… — Эти разговоры, — говорит Баки, эффективно прекращая бурю у Стива в голове. — Мы не способны поддерживать разговор, чтобы в итоге он не сорвался и не уехал в ебучие глубокие воды. Нужно прекращать, они плохо сказываются на моём сердце. — Не преувеличивай, — говорит Стив, пытаясь и каким-то образом преуспевая в том, чтобы быть весёлым и суровым одновременно. — Они хорошо на нас влияют. Сэ… мой друг согласился бы. Быстрая поправка не ускользает от Баки, но он не выпытывет у Стива подробности. — Отъебись, — это всё, что он говорит. — Иди в постель, я устал. Как и Стив, и эта усталость не имеет никакого отношения к физической. Они почти не разговаривают, готовясь ко сну. Чистя зубы, Стив вспоминает о недоеденном супе и тут же решает отложить уборку на утро. Баки продолжает хмуриться из-за пустяков, но морщины на его лице разглаживаются, стоит ему заметить взгляд Стива. В общем, это обыкновенная ночь. Как только они оказываются в постели и ложатся на спины каждый со своей стороны, Баки говорит: — Я не могу, ты же знаешь. Не сейчас. Стив, к его чести, пытается разобраться в этом целую чёртову минуту. — Что? Баки тяжело вздыхает. — Обижаться на тебя. Ненавидеть тебя. Я — нет. Не верю, что твой помятый мозг не зациклится на этом после того, что я сказал о… о нём. Моём Стиве. Но ты тоже мой Стив. Ты другой, но не настолько. «Означает ли это, что ты тоже мой», — вот что хочет спросить Стив, глупо и беспричинно. Ему не нужен ответ, хотя бы потому, что невыносимо будет услышать его, будь то «да» или «нет». — Спасибо, Баки. — Заткнись и спи. *** Честно говоря, Стив ничего не замечает, пока ситуация не выходит из-под контроля. Кажется, что это произошло за одну ночь, будто Стив проснулся после редкой ночи спокойного сна и обнаружил, что волосы Баки рассыпались по плечам. На самом деле всё было не так, по крайней мере, так Стив говорит себе всё утро, стараясь не пялиться на Баки слишком пристально и невероятно благодарный за то, что ранним утром тот слишком занят, чтобы заметить его озабоченность. Эти мысли не оставляют его даже после того, как он выходит из дома — сначала на пробежку, пока Баки медленно приходит в себя, а затем после быстрого мытья. Баки уже ушёл к тому времени, как Стив запер входную дверь и отправился на работу — он наконец-то получил полупостоянную работу на местном складе. От него требуется только тупая работа мускулами, и он в состоянии выполнять её, задействовав всего четверть мозга — обычно всё нормально, хотя и ошеломляюще тупо, но сегодня это настоящая боль, потому что остальные три четверти мозга непрерывно гудят. «Баки! Волосы!» — снова, и снова, и снова кричит голос у него в голове. Баки! Баки! Баки! Волосы!!!!! Стив проклинает себя — то мысленно, то вслух себе под нос, когда никто не слышит, но втайне согласен со всеми восклицательными знаками. Он не ожидал увидеть это снова. Волосы Баки не той длины, какой были после Ваканды и криокамеры. Ближе к тому, какими были в Бухаресте, может всего на дюйм длиннее, чем у Зимнего Солдата. Затем Стив делает паузу, поражаясь, насколько ярки воспоминания о волосах Баки, а потом списывает это на сыворотку. Важно то, что Баки, по-видимому, отрастил волосы с тех пор, как они переехали в Берн, и теперь, два года спустя, он выглядит как призрак из прошлого будущего Стива. Но всё же не совсем, решает Стив в тот вечер, наблюдая, как Баки возится с приготовлением ужина. Стив предложил помочь, но он, хоть и не замечал этого, готовил два вечера подряд, и у Баки, видимо, пунктик на таких вещах, потому что он смотрел на Стива исподлобья, пока тот не сел задницей на стул и не смирился с тем, что ему придётся просто наблюдать. Втайне он рад такой возможности, пусть и всего лишь для того, чтобы поглазеть на волосы лучшего друга. Дело в том, что длинноволосый Баки из 1947 года совсем не похож на длинноволосого Баки из 2014, 2016 или 2018 годов. Он не похож даже на длинноволосого Баки из 1991 года, которого Стив мельком увидел в том проклятом видео, которое им подсунул Земо. Он похож… ну, он похож на Баки Барнса: молодого, с гладким лицом, сверкающими голубыми глазами и блестящими на свету каштановыми волосами. Он выглядит как человек, который хорошо ухаживает за собой. Стив ощущает трепет, когда эта мысль приходит ему в голову, но вскоре за этим следует приступ самобичевания, потому что он ничего не замечал. Конечно, он заметил, что кошмары Баки, хоть и по-прежнему яркие и реальные, приходили уже не каждую ночь. Он заметил, что Баки больше улыбается и говорит о коллегах так, словно действительно знает их, а не просто обменивается бессмысленными любезностями, как в первые несколько месяцев. Он заметил, что Баки не флиртует с девушками и часто даже не смотрит на них, когда они со Стивом ходят куда-нибудь выпить. Последнее — не единственное отклонение от довоенного образа Баки, поэтому Стив отнесся к нему так же, как и к большинству вещей, с новым Баки: спокойно принял то, что люди меняются. Ему всё ещё немного больно сознавать, что он упустил самое важное. Лёгкое прикосновение к щеке заставляет его вздрогнуть, чуть ли не опрокинув стол. Баки смотрит на него сверху вниз, нахмурив брови, совершенно не испуганный. Он отступает назад, когда Стиву удаётся встать, не повредив мебель. — Что не так? — прямо спрашивает Баки, словно это могло бы скрыть беспокойство в его взгляде. Стив не думает, просто говорит и выпаливает правду, как и обычно. — Ты счастлив. Чего бы Баки ни ожидал, но не этого. Он ошеломлённо делает шаг назад, но тут же ещё один широкий вперёд, придвигаясь к Стиву вплотную. Он — единственный, кому когда-либо удавалось делать это, не навевая чувство угрозы, и Стива охватывает беспомощная нежность, когда Баки кладет тыльную сторону ладони ему на лоб, как будто проверяет, нет ли температуры. Он раздраженно убирает руку, и в выражении его лица столько же облегчения, сколько и замешательства. — Я больше не могу заболеть, Бак, — нежно говорит ему Стив. — Ну, с тобой ни в чем нельзя быть уверенным, только тебе бы удалось пойти и отыскать… Он с глухим звуком замолкает, и Стив осознаёт: это из-за того, что он ухватился двумя пальцами за прядь волос Баки и дергает её, как ребенок с навязчивой идеей. –…суперзаразу, — ошеломленно заканчивает Баки. — Они такие длинные, — тихо говорит Стив, снова дергая Баки за волосы. — Я не заметил. Баки пару раз быстро моргает. — Эм, эм, да. Я догадываюсь. Удивлялся, почему ты ничего не сказал. — Я не заметил, — тупо повторяет Стив. В голове отдаленно проскакивает мысль, что ему стоило бы убрать руку, что это странно, но он физически не может отпустить. — Да, — выдыхает Баки. — Это странно? — А? Что? — Волосы. — Что? Нет, нет, это не… выглядит очень мило, Бак. Тебе идёт. Ты, эм, очень красивый. И снова Баки смотрит так, будто внутренне смеётся, но улыбается самыми уголками губ, легко и застенчиво — Да? Ты считаешь меня красивым, Роджерс? Да, хоть Стив и дразнил его уродливой рожей, он всегда знал, что Баки по-настоящему красив. Чёрт возьми, у него есть глаза. Что-то в нем всё ещё яростно восстает против того, чтобы произнести это вслух; раньше в этом никогда не было необходимости, потому что Баки и сам отлично это знал. Каждую неделю он, взяв под руку, провожал домой новую девушку, а ещё — тайно — иногда и парней; об этих встречах Баки не столько говорил, сколько намекал одновременно с самодовольством и нервозностью. А позже, в двадцать первом веке, Стив просто не мог сказать это Баки — им потребовалось полгода, чтобы привыкнуть только лишь к объятиям. Однако сейчас Баки где-то между двумя этими версиями себя: уже нет той дерзкой уверенности, которую он носил в Бруклине, словно плащ, однако он далёк и от того состояния, когда едва ли осознавал свою физическую привлекательность. — Да, Бак, — говорит Стив в конце концов. — Ты правда красивый. И Баки… Баки краснеет. От этого у Стива что-то сжимается в груди. Он сильнее дергает Баки за волосы, и звук, который тот издает, заставляет Стива ухмыльнуться. — Держу пари, будет ещё лучше, если их заплести. Станешь настоящей принцессой. Даже сейчас пиздецово наблюдать, как Баки заводится, пылая негодованием — и никто, кроме Стива, не смог бы сказать, что это чистой воды показуха. — Эй, нахуй иди, приятель. — Всего-то и стоит сказать парню, что он симпатичный, и вдруг он перестает уважать твои идеи. — Это не идеи, Стив, это катастрофа на начальном этапе. Косички, — говорит он, — будто я не знаю, насколько это выглядело бы нелепо. Это сбивает Стива с толку. Дело не в том, что он забыл. Он не смог бы. Но он пытается не вспоминать, пытается не ворошить прошлое, но ничего не может поделать: воспоминания вылетают, как пули, в самые неподходящие моменты. И всё, что он помнит сейчас, это… — Тебе бы пошло, — говорит Стив и глупо добавляет: — Ему шли. Баки становится очень тихим. Веселье исчезает с его лица, глаза странно темнеют, когда впивается в Стива взглядом. Они не говорят о будущем, об оставшемся там Баки, и вот почему. Они оба не могут это вынести. Но тут Баки заговаривает. — Да? Ты заплетал бедняге грёбаные косички, Стив? — Я? Нет. — Голос Стива слабый, и он делает глубокий вдох. — Дети. Из деревни, где он жил какое-то время. Они были очарованы им. Один из них, десятилетний мальчик, однажды заплёл ему косу. Выглядело очень здорово. Паренёк знал, что делает. А затем ему в волосы вплели цветы. У меня есть фотографии. Эм, были. Он удалил их с телефона в припадке ярости и горя, через два года после Щелчка. А ещё через три часа пошёл умолять Наташу, потому что не знал, как их вернуть: она помогла, и её глаза были непроницаемы, когда она наблюдала, как Стив сжимает телефон и смотрит на фотографию Баки. На ней его волосы были убраны с лица, коса с вплетёнными яркими цветами лежала на плече. Лепестки одного из них выглядывали из-за левого уха, и рука Баки зависла рядом с ним, его неуверенность сквозила даже через экран. Он улыбался, и даже сейчас Стив помнит эту широкую, кривую улыбку, немного скованную и до боли искреннюю. «Ты выглядишь жалко, Стив», — сказала ему тогда Нат, и это, должно быть, было правдой, потому что он не нашёл в себе сил даже на символический протест. — Ха, — это всё, что говорит Баки. Он внимательно смотрит на Стива, и тот понятия не имеет, что Баки может увидеть в выражении его лица. — Он любил детей? Стив открывает рот, чтобы пробормотать бездумное «да», но закрывает его, не сказав ни слова. — Я не уверен. Никогда не спрашивал, но у меня… у меня такое чувство, что ему нравилось, что они его не боялись. Что им было всё равно, что он сделал. — Да? — такое тихое слово, но в нём так много вызова. — Тогда он, должно быть, чертовски любил тебя. «Я бы этого хотел», — не говорит Стив, но это очень близко к истине. Вместо этого он одаривает Баки натянутой улыбкой и отступает назад, в последний раз потянув его за волосы. В следующую секунду он уже скучает по ним, жаждет ощутить их мягкость на коже. — Еда подгорает, Баки. Баки одаривает Стива взглядом, который лучше всяких слов говорит, что он о нём думает, но всё же возвращается к плите и принимается спасать их ужин. Стив наблюдает за ним и старательно ни о чём не думает.