Четыре сна, в которых ты сгорел дотла

Последнюю неделю или около того Стив лениво, но часто представлял, как вместе с Баки навестит Пегги и её семью, и всегда в голове возникали образы приятных ужинов и неловких бесед. Безопасные, хотя и несколько банальные образы. Это что-то новенькое даже сейчас; конечно, они с Баки уже давно привыкли к спокойной, размеренной жизни, не слишком отличающейся от той, которую видели вокруг себя, когда росли. Но до сих пор они жили по большей части изолированно: другие люди были всего лишь мимолетными посетителями. С Пегги всё по-другому. А уж когда в деле замешан Говард, спокойствия не остаётся больше ни в чём. Стив пытается осознать тот факт, что тут действительно замешан Говард. Он бы предпочёл делать это не в тёмном безымянном подвале, пока Пегги и Баки в стороне обмениваясь взглядами, которые слишком сложны, чтобы Стив хотя бы попытаться их понять. Он чувствует, как надвигается головная боль. Мстители и Щ.И.Т. первым делом научили его распознавать психосоматические боли. — Он опаздывает, — вздыхает Пегги после чуть больше часа ожидания. — Приятно видеть, что кое-что не меняется, — бормочет Баки из своего угла. Стив проводит ладонью по лицу и даёт себе всего секунду, чтобы просто подышать. Затем он встаёт, расправляя затекшие от напряжения конечности. Ходит немного, но комната не слишком просторная, и Стив уже за пару секунд понимает, как раздражает остальных его мельтешащее огромное тело. Он возвращается на место — в мягкое кресло с расшатанными пружинами, которые умудряются впиваться ему прямо в задницу. Он не чувствует себя более расслабленным, но знает, что не исправит этого, сколько бы не ходил. Ему требуется ещё несколько мгновений, чтобы обдумать вопрос, который он собирался задать с тех пор, как Пегги притащила его и Баки сюда. — Пеггс, ты уверена, что это хорошая идея? Она одаривает его долгим, пристальным взглядом, чем немного напоминает Кэрол, что забавно, потому что, встретив Кэрол, Стив подумал, что та напоминает ему Пегги. Его жизнь — парадокс, созданный им самим, и в некоторые дни носить его тяжесть на плечах легче, чем в другие. — Даже я не могу бороться с Гидрой в одиночку, Стив. Честер и Говард — единственные, кому я могу доверять, а Честер в Щ.И.Т.е. Сейчас только формально. — Ему бы на пенсию, — очень тихо говорит Баки. Оглянувшись, он видит, что тот, закрыв глаза, привалился к стене. — Оправиться от седых волос и морщин, которыми вы двое наградили его. — Мои извинения, — коротко говорит Пегги, но улыбается и выглядит чересчур довольной. — Справедливо, — говорит Стив, и ему это не слишком нравится, но он может понять, когда ничего не может сделать. Пару раз Стив действительно подумывал встретиться с Пегги, когда та всё ещё состояла в Стратегическом научном резерве, или даже сразу после основания Щ.И.Т.а — предпочтительно до того, как был завербован Зола. Но в конце концов каждый раз отговаривал себя от этого. Слишком много переменных для обработки слишком большого количества информации. Он не мог доверять Резерву, а ещё Пегги, как их агент, обладала куда меньшей властью, чем как соучредитель Щ.И.Т.а. Он решил, что 1950 год, примерно через два года после основания Щ.И.Т.а — достаточно безопасный вариант. Гидра уже поселилась внутри, но не настолько проела стены, чтобы для избавления от мышей пришлось сжечь весь дом. За пределами Щ.И.Т.а их гораздо больше, но с этим будет легче справиться, как только они наведут порядок в доме. И дело не в том, что он передумал — скорее, жалеет, что не продумал получше новую встречу с Говардом. И теперь, когда она вот-вот случится, Стив понимает, что сильно запутался. Тони — тот Старк, которого он лучше знал и больше любил. И он немного знает о сложных отношениях Тони и Говарда. Или, по крайней мере, знает достаточно, чтобы захотелось врезать Говарду по лицу. Рядом с ним опускается кто-то, осторожно присаживаясь на подлокотник кресла. Стив поворачивает голову, почти что ожидая увидеть тёмную юбку и накрахмаленную блузку Пегги, но вместо этого обнаруживает Баки: тот смотрит перед собой, тщательно удерживая на лице безразличие. Стив не может удержаться и переводит глаза на Пегги. Она встречает его взгляд, и в её теплой улыбке есть что-то, что напоминает о собственном отражении в зеркале в тот первый раз, когда он прочитал папку с делом Пегги. Он улыбается в ответ, и она отводит взгляд. Наступает секунда напряженного молчания, прежде чем она подходит к двери и грациозно выходит, мягко давая понять, что просто на всякий случай проверит периметр — как будто все они не делали этого уже полдюжины раз, пока засели здесь. — Тонко, — замечает Баки ей вслед. — У неё было не так много вариантов. — Стив поднимает глаза. Наконец, Баки смотрит на него, и в изгибе его губ сквозит нечто, напоминающее извинение. — Ты в порядке? — Да. Извини. Это… странно. — Я понимаю. Он понимает, по крайней мере, умом. Иногда ему всё ещё приходится взять пару мгновений, чтобы осознать, что Баки годами был в него влюблен. Это сюрреалистичность, но в каком-то смысле хорошо. Это мешает ему слишком часто думать о другом Баки, том, которого он оставил, и о том, был ли тот тоже… Эти мысли не сулят ничего хорошего. Баки ёрзает, глядя на колени Стива так, словно хотел бы забраться на них. Но он этого не делает, и Стив не удивлён. Это ещё одна вещь из будущего, по которой он скучает — относительная свобода быть тем, кто ты есть. Но Баки никогда не знал её. Это — единственный мир, который он знает, и даже во время их редких разговоров о будущем Баки восхищался лишь компьютерами и автоматическими кофемашинами. Они избегали социальных тем. Нет, это неправда. Стив никогда не поднимал эту тему, потому что у него пересыхал язык и болезненно сжималось сердце всякий раз, когда он пытался заговорить о чём-нибудь значимом. — Не думал, что увижу её такой после войны, — внезапно говорит Баки. — Всё время думал о… о тебе — что ты будешь жить в каком-нибудь доме за белым заборчиком. Вместе с ней. Может быть, с парой детишек — надеялся, что ум им достанется от неё, чтобы без твоих глупостей. На мгновение у Стива вдох застывает в лёгких. Когда он говорит, голос напоминает скрежет наждачной бумаги. — Почему ты об этом думал? — Не знаю. Говорил себе, что пора к этому привыкнуть. Только с каждым разом было больнее. Потом я свалился с этого проклятого поезда и подумал… нет. Всё это не имеет значения. Это просто шок, вот и всё. Стив не может найти слов для ответа. В конце концов, всё, что ему удается — слабое: — Мне очень жаль. Баки смотрит на него суженными глазами. — Не будь грёбаным идиотом. Дело в том, что Стив теперь, похоже, никак не может быть другим. Воцаряется тишина. Стив не слишком внимательно прислушивается, пытаясь различить звуки шагов Пегги. Ничего; что бы она ни делала, это вне пределов его слышимости. Стив снова начинает чувствовать себя взаперти, а неминуемый приезд Говарда не добавляет спокойствия. Что касается их убежища — подвал полуразрушенного дома на окраине города не лучший вариант, но, учитывая ситуацию, и не самый худший. Пегги утверждает, что не поднимала шума во время расследования после рассказа Стива, и, скорее всего, она права, но здоровая толика паранойи никогда не повредит. Рука Баки мягко опускается ему на плечо, и Стив поднимает на него взгляд. Баки впивается пальцами в напряженные мышцы. — Почему ты такой взвинченный? — спрашивает Баки и тут же добавляет: — Ты ведёшь себя странно с тех пор, как она упомянула Говарда. Стив морщится. — Это так очевидно? — Не хочу тебя расстраивать, приятель, но твоё лицо не смогло бы сохранить секрет, даже если бы ты надел пакет на голову. — Эй, — безжалостно протестует Стив. Он пожимает плечами, говорит: — Просто… это странно. Я знал его сына. Глаза Баки расширяются. Он приоткрывает рот, но прежде, чем успевает что-то сказать, Стив заставляет его замолчать, заслышав приближающиеся шаги — и идёт не один человек. В следующую секунду Баки вскакивает на ноги, и Стив, чуть помедлив, тоже. Он почти уверен, что знает, кто собирается открыть дверь. Говард ничуть не утратил своего чутья. Тем не менее, когда Говард чуть ли врезается в него, Стив почти уверен, что слышит рычание Баки. Это не столько объятие, сколько ощупывание — осмотр, который Стив переносит с невероятным терпением, мягко отводя руки Говарда и отключаясь от его предсказуемой болтовни. Пегги сказала, что он знает о Стиве и Баки уже почти три дня. Стив, если честно, не думал, что за это время он успокоится, но надежда умирает последней. — …поверить. Блядь, Роджерс! Стив делает тактический шаг назад. Баки, не особо скрытничая, встаёт между ним и Говардом — это мило, но, возможно, он жалеет о своём великодушии, когда Говард поворачивается к нему с маниакально расширенными глазами. По крайней мере, он не настолько глуп, чтобы пытаться прикоснуться к Баки. Стив не может видеть его лица, но прекрасно может представить холодный взгляд. — Барнс, — говорит Говард слишком громко. — Я не могу поверить… твоя рука… Но такое падение, это чудо, что ты… Говард, уверен Стив, обычно более тактичен и менее взбудоражен. Внимательный взгляд помогает ему заметить тёмные круги, покрасневшие глаза и целый ряд признаков недосыпания и стресса, о которых Стиву стало известно благодаря Тони. Это плохая идея — думать о Тони, когда рядом Говард. Стив встречается взглядом с Пегги, и он вынужден сдержать улыбку при виде явного раздражения на её лице. — Зола правда воспроизвёл сыворотку? — спрашивает Говард. Это его первое законченное предложение, и оно заставляет Баки едва заметно вздрогнуть. — Говард, — спокойно говорит Пегги. — Серьёзно, заткнись. Чудесным образом он это делает. Стив трёт рукой глаза, делает глубокий вдох и шагает вперёд, чтобы встать рядом с Баки. Он впервые смотрит Говарду в глаза и испытывает потрясающее облегчение, обнаружив, что Тони унаследовал свои не от него. — Мы должны присесть, — говорит он. — Думаю, это займёт некоторое время. *** Говард действительно успокаивается, как только вникает в суть. На самом деле у него нет выбора. Путешествия во времени и альтернативные измерения могут заинтересовать его как гениального учёного, но ещё он далёк от возможностей технологий будущего. — Тессеракт… — начинает он один раз, и Стив, обрывая его, чувствует, как вздувается вена на виске. — Ещё раз прикоснешься к нему, Говард, и я лично разорву тебя на куски, даже если умру сам. Я не шучу. После этого Говард замолкает, и даже Пегги бросает на него многозначительный взгляд. Раньше они уже говорили об этом. Стив точно не может отобрать эту чёртову штуку у Щ.И.Т.а, да и смысла в этом всё равно нет. Он всё равно останется на планете. А Танос придёт. Лучше всего позволить истории идти своим чередом, насколько это возможно, чтобы, когда Танос действительно прибудет, у земли были герои, способные её защитить. Забрать Тессеракт у Щ.И.Т.а — и не будет Капитана Марвел. Без неё пропадет не одна планета. Стиву хотелось бы, чтобы было легче выбирать, что он может изменить, а что следует оставить в покое, но это не так. Он всё ещё может отправить всю эту реальность в пылающую адскую дыру. На данный момент он слишком увяз, чтобы сделать что-то ещё, кроме грёбаного обязательства. И он должен довести дело до конца. Достаточно скоро разговор переходит на менее острые темы. Они достаточно легко решают судьбу Золы. — Убейте его, — говорит Стив. Пегги не выглядит удивлённой, и даже Говард не реагирует, если не считать долгого пристального взгляда. Сидящий рядом на полу Баки ёрзает, случайно задевая коленом бедро Стива. — Хорошо, — говорит Пегги, и всё. Стив помнит, как Тони упоминал что-то о том, что Говард обращался к Золе по имени. Но это было в 1970-е годы, в другом мире, и здесь всё будет по-другому. Он не слишком задумывается над тем, была ли Пегги так же хорошо знакома с ним. Это вопрос не к этой Пегги — той, кто может и будет всё менять. На самом деле Стиву и Баки не обязательно быть тут. Всё, что есть у Стива, — информация, большая часть которой скоро устареет. Всё, что он знает о Гидре, включая будущих участников и международные махинации, зависит от продолжающейся, но скоро прекратившейся работы Золы с Щ.И.Т.ом. Есть и другие проблемы — Красная комната, Танос и Камни Бесконечности, и со всеми нужно разобраться, но не сейчас. И Баки здесь ради Стива, он ясно дал понять это ранее. По большей части он молчит, но внимательно слушает: проницательный взгляд его голубых глаз перебегает со Стива на Говарда, на Пегги и обратно на Стива. Стив не может избавиться от ощущения, что чего-то ждёт. Всё это кажется слишком простым. Почти абсурдно, что ход истории может быть изменён сидящими на грязном полу четырьмя людьми, в чьём разговоре неоправданно много здравого смысла. Он ждёт подвоха, и он есть, просто не такой, как ожидалось. — Знаешь, — говорит Говард, и Стив ожидает продолжения дебатов о том, убивать или захватывать членов Гидры, но вместо этого тот говорит: — Я нашел тессеракт, когда пошёл искать тебя. Самолёт так и не нашли. Я всё ещё хожу на поиски, раз или два в год, но буду откровенен с тобой, Стив. Я искал тело. Стив спокойно встречает прищуренный взгляд Говарда. — Даже Эрскин не мог точно предсказать действие сыворотки. Я шёл ко дну, не думая, что выживу. Баки рядом незаметно придвигается ближе, и Стиву на самом деле не нужно утешение, но он искренне его ценит. Он небрежно кладёт руку на колено Баки, и зацикленность Говарда на катастрофе лишь подтверждается тем, что он даже бровь не выгибает. Пегги тоже не реагирует, хотя она, слегка хмурая, сосредоточена на Говарде. — Дело не в этом, — говорит Говард, резко тряхнув головой. — Ты Стив, но ты из будущего. Где тот Стив, который погиб вместе с «Валькирией»? Стив медленно моргает и поворачивается к Пегги. — Ты ему не сказала. — Нет, — коротко отвечает она. — Будет лучше, если он услышит это от тебя. Стив поворачивается к Говарду, оценивая ожидание, смешанное с нетерпением, на его лице. Он правда подумывает соврать. Баки и Пегги знают правду, но ни у одного из них нет такой иррациональной привязанности к Капитану Америке, как у Говарда. Они заботились о Стиве Роджерсе, поэтому оба прислушались, хотя и неохотно, к его мольбам оставить этого человека во льду — по крайней мере сейчас. Говард — дело совершенно иное. Но Стив со вздохом говорит ему правду. — Он там, Говард. Во льду. Спит. Реакция не такая взрывная, как ожидает Стив, хотя Пегги выглядит знакомо озадаченной, а бедро Баки напрягается под рукой. Говард просто несколько раз кивает и говорит: — Да. Да, я могу с этим поработать. Кое с чем придётся повозиться. Сначала расскажи подробнее. Самое сложное — найти, ты должен представлять… — Нет, — отрезает Стив. — …координаты, хотя это сместило бы… В любом случае, это не так уж и… — Говард продолжает говорить, едва ли слушая Стива, пока внезапно не осознаёт. — Подожди, что значит «нет»? — Шансы на то, что ты его найдешь, невелики. Меня по чистой случайности нашли в 2011 году, и сейчас, что бы ты ни делал, мал шанс что-то изменить. — Это не проблема, потому что я найду его. — До сих пор тебе не удалось. С чего ты решил, что внезапно добьешься успеха только потому, что я здесь? — Если бы ты просто дал мне координаты… — Я их не знаю, — резко перебивает Стив. — Не мог узнать до падения, а после просто не спрашивал. У тебя не больше информации, чем было раньше, Говард. Перестань. Лицо Говарда искажается жёсткими, упрямыми морщинами, и это… это так знакомо. Боже, Тони ещё даже не родился. — Мы можем попробовать, — чуть громче яростно говорит Говард, на тон выше. — Нет ничего плохого в том, чтобы… блядь, это ты. Он там, во льду, живой… — Заткнись. Вздрагивают все, кроме Баки, который свирепо смотрит на Говарда, сжав челюсти от гнева. Говард приходит в себя первым, но прежде, чем он успевает настоять на поисках Валькирии, заговаривает Пегги. Она кладёт руку Говарду на плечо столь же примирительно, сколько и сдерживающе. — Прекрати, Говард. Мы не знаем, какими будут последствия. — Его всё равно найдут, — огрызается он в ответ. — Да, — отвечает она спокойно, но с предупреждающим блеском в глазах. — Но сначала мы посмотрим, что произойдёт дальше. Насколько стабилен мир. И если будет безопасно, мы поищем Стива. Вытащим его. Говард выглядит не очень довольным. Как и Стив, но теперь он часто задаётся вопросом, почему так настойчиво хочет сохранить другого Стива во льду до двадцать первого века: из-за искреннего желания сохранить временную шкалу или чистого, эгоистичного страха, что его возвращение поставит под угрозу хрупкое будущее с Баки. Одна мысль об этом заставляет его чувствовать себя чёртовым ничтожеством, поэтому он считает, что в обоих вариантах есть доля правды. Встреча, какой бы неофициальной она ни была, вскоре после этого завершается. Говард поедет один. Пегги сначала собирается подвезти Стива и Баки. Может быть, она присоединится к ним за ужином, воплотив странную фантазию Стива. — Я не понимаю, почему вы двое не хотите драться, — жалуется Говард, когда они выбираются из подвала. — Такое было бы зрелище. Если всё из-за руки Барнса, я могу соорудить ему новую, без проблем. Подойди ко мне… — Отсоси, Говард, — мягко и невозмутимо говорит Баки. Пегги смеётся. Стив быстро следует за ним, и Баки даже не улыбается, но на долю секунды обхватывает мизинец Стива своим. *** Пегги действительно остаётся на ужин. После её ухода Стив чувствует себя странно измотанным. Баки милостиво позволяет ему свернуться калачиком у себя на коленях и даже запускает пальцы Стиву в волосы, почёсывая кожу головы. Это божественно, и с каждым мгновением Стив всё больше обмякает на бёдрах Баки, прижимаясь носом к податливой коже. Он погружается в приятную полудрему, когда Баки заговаривает. — Расскажи мне о сыне Говарда. Вот так просто Стив окончательно просыпается. — Почему ты спрашиваешь? — спрашивает он. Голос чуть приглушён, потому что губами он прижимается к животу Баки. — Мне любопытно, — говорит Баки, и голос у него слишком расслабленный, чтобы Стив поверил. Он говорит осторожно, как будто аккуратно прощупывает почву, готовый тут же отступить, если Стив проявит хоть малейший признак настороженности. Но Стив знает, что Баки это не доставило бы радости — по крайней мере, что касается определённых, важных вещей. Это тяготило бы его и однажды вырвалось бы наружу либо в виде резких взаимных обвинений, либо в виде тихой агонии. И ты бросил его. Стиву всё ещё требуется время, чтобы решить, хочет ли он сейчас вести этот разговор. Тони — не такая сложная тема, как другой Баки, но с тем эмоциональным минным полем мало что может сравниться. Это не значит, что говорить о нём легче. Не легче обо всех них. Но спрашивает Баки, и Стива всегда раздражала необходимость что-то от него скрывать. Стив о многом ему не рассказал, но не потому что так хотел. Просто трудно подобрать слова для того, от чего сердце пульсирует, как свежий синяк, а Баки всегда прекрасно умел прощупывать, но не давить. Стиву иногда нужен толчок. Он думает, что Наташа понимала это лучше, чем кто-либо другой, и, боже, он ужасно скучает по ней, когда позволяет себе вспоминать. Над ним вздыхает Баки. Его пальцы замирают в волосах Стива на едва заметное мгновение, прежде чем снова начинают медленно, успокаивающе перебирать пряди. — Не бери в голову, — говорит он, и в его голосе нет горечи, просто смирение. — Забудь, что я… — Я с ним спал. На этот раз Баки замирает всем телом. — Что? Стив открывает рот и закрывает его, не произнося ни единого звука. Это… не то, что он хотел сказать, не то чтобы у него вообще было в голове что-то конкретное. И это — даже близко не самый важный или показательный аспект его сложных отношений с Тони. Хотя теперь он точно не может сказать Баки «забудь, что я это сказал». — Я не знаю, почему я это сказал, — говорит он, снова пряча лицо на коленях Баки. — Это неправда? — Это правда. Просто… это не очень важно. — Ответное молчание умудряется звучать достаточно скептически, чтобы Стив повернулся, лёг на спину и посмотрел Баки в лицо. — Ладно, может быть, это важно. Но Тони не был моим партнёром. — Тони — это его имя? — Да. Энтони. — Тони Старк, — с сомнением произносит Баки, и его интонация так устрашающе похожа на интонацию другого Баки — тот точно так же растягивал слова этого имени, когда Стив сказал ему, кто, скорее всего, попытается остановить их в аэропорту в Германии. После Сибири Баки больше никогда не произносил имени Тони. — Да. Он был… интересным. Энергичный. Иногда настолько, что становился невыносим, но большинство из нас могли с этим справиться. Мы не всегда сходились во взглядах, но мы были друзьями. — И трахались, — категорично говорит Баки. — Никогда не считал тебя ревнивцем, — говорит Стив, отвлекаясь. — Тебя никогда особенно не волновало, что девушки, с которыми ты ходил на свидания, бросали тебя ради другого красивого личика. Баки так сильно закатывает глаза, что Стиву хочется самому себе посочувствовать. — Конечно, мне было всё равно, ты, тупой мудак. Я был зациклен на тебе. И ты никогда не давал мне повода для ревности, пока не появилась Пегги. — О! — А затем мягче, удивлённо: — О. Хмурые складки на лбу Баки разглаживаются: его лицо выражает нечто среднее между смущением и симпатией. — Идиот, — говорит он с нежностью. — Расскажи мне об этом своём друге по перепиху. — Это было всего несколько раз, — говорит Стив, нежно прикусывая живот Баки и наслаждаясь тем, как он испуганно вздрогнул. — Он нашёл своего человека задолго до того, как мы встретились, но они… они продолжали расставаться и снова сходиться. И мы много ругались, Тони и я. Однажды, в один из таких моментов, всё вышло из-под контроля. Полагаю, это такой же хороший способ снять напряжение, как орать до хрипоты? Потом это повторилось ещё раза два или три. Нас устраивало. Баки, несмотря на заявления о ревности, слушает, кажется, не слишком обеспокоенно. Он выглядит задумчивым, красивыми голубыми глаза спокойно наблюдая за движением губ Стива. — Этот твой двадцать первый век и правда нечто, ха, — небрежно говорит он, а затем добавляет: — Ты его не любил. Стив улыбается. По крайней мере, объясняет отсутствие ревности. — В каком-то смысле любил. Но не в этом, нет. И он меня тоже. Какое-то время мы были хорошими друзьями. — А потом? — Потом перестали. Баки наклоняет голову. Такие маленькие жесты заставляют Стива с острой болью скучать по длинной завесе волос. — Ты собираешься рассказать подробнее? Стив закусывает губу. Баки прищуривается, чувствуя что-то неладное. — Это, эм, это связано с ним. Ему не нужно уточнять с кем. Есть только один человек, о котором они говорят с такой серьёзностью. Баки перестает гладить Стива по волосам и кладёт руку ему на лицо, обхватывая за подбородок и проводя большим пальцем по щеке. Нежно, твёрдо и успокаивающе, хотя Стив не уверен, кого из них Баки пытается утешить. Может быть, их обоих — это было бы не так уж плохо. — Расскажи, — говорит он, и Стив рассказывает. Баки остаётся на удивление невозмутимым, пока Стив медленно рассказывает о том, что случилось с Говардом и Марией Старк в его временной линии. Он реагирует живее, когда рассказ доходит до боя в Сибири. Стив вдается в подробности больше, чем планировал, удивляя самого себя, даже когда понимает, что ему это нравится — возможность рассказать Баки это, не утаивая неприглядной правды: что он был в ужасе, когда Баки упал и не поднялся, что в какую-то секунду он подумал, что действительно может убить Тони. Баки встал на ноги, и Стив не убил Тони, так что это были не так уж и важно — лишние подробности, о которых он умолчал, когда коротко рассказал о всем Сэму, Нат и Ванде, а позднее ни разу не обмолвился даже в более личных беседах с ними. Приятно рассказать Баки и приятно иметь возможность после посмотреть ему в глаза. — Хреновая ситуация, — говорит он, как только Стив заканчивает. — Полагаю, у тебя их было много, да? Баки нежно проводит большим пальцем по щеке Стива, тонкой коже под глазом, горбинке носа. Стив закрывает глаза и чувствует, как внутри развязываются узлы, о существовании которых он даже не подозревал. — Несколько, — признается он. — Это было одно из худших. — Звучит так, будто я доставляю тебе неприятности во всех мирах. — Не-а, — удается прохрипеть Стиву. Он изображает лёгкость, которой не чувствует. — Уверен, что есть какой-то мир, где я всё ещё тот пятифутовый ничтожный засранец, и это тебя втягивают в мои неприятности. И в конце концов ты… ты последовал за мной в битву, Бак. После всего. Ты это сделал. — Никогда не жаловался, да? — спрашивает Баки, щёлкая Стива по носу. — Не думаю, что он мог бы поступить иначе. Может быть, я не рожден для насилия, но я бы сражался в тысяче войн ради тебя. — Я не хочу, чтобы ты это делал. — Это не тебе решать, дорогой. Раз или два Стив задавался вопросом, не навлекла ли неприятности сыворотка — будто мир каким-то образом почувствовал, как он изменился, и решил насылать проблемы посерьёзнее — проблемы, которые разлучили его с Баки. Кажется ужасным, когда он слишком надолго запускает в мозг подобные мысли. — Я тоже не, — говорит Стив, открывая глаза и ловя взгляд Баки, — жалуюсь. Если ты доставляешь неприятности, тогда ты моя проблема, Бак. Глаза Баки то вспыхивают, то темнеют, и Стив не может сказать, от возбуждения или нежности по его шее ползёт слабый румянец, но ему нравится смотреть, нравится, что он может протянуть руку и прикоснуться пальцами к тёплой коже, будто может перенести немного жара на собственную. Баки наклоняет лицо навстречу прикосновению, как избалованный кот. Момент приятный, но проходит он слишком быстро. — Мне жаль, что тебя вообще поставили в такое положение, — говорит Баки. — Что тебе пришлось выбирать. — Милый, я… спасибо. Но ты должен знать, что я бы всегда выбирал тебя. Баки долго смотрит на него, в его глазах что-то серьёзное и тревожное. — А если между нами двумя? — Что? — Я и он. Кого бы ты выбрал? Это сбивает Стива с толку. Стив мыслит достаточно здраво, чтобы не оскорблять Баки поспешным, необдуманным ответом, пусть даже из-за простой неуверенности. Вместо этого он думает, стискивая метафорические зубы: разум восстает против самой возможности такого сценария, заставляет идти по тому пути, по которому он хочет. Стив никогда об этом не думал, потому ему никогда не придётся делать такой выбор. Он оставил тот мир позади, прекрасно зная, что не сможет вернуться. Но если бы он мог… если бы он должен был… если бы он прожил достаточно, чтобы застать оставленное будущее, чтобы это стало возможным… Он старательно отводил разум от мыслей о Баки, которого бросил, с тех пор, как узнал, что тот всегда любил его — до войны и во время. Он думает, сохранились ли чувства после того, как Баки изо всех сил цеплялся за сержанта Барнса, когда Зола пытался превратить его в Солдата. После того, как он позвал Стива, и ему показали газету с заголовком о его смерти. Вспомнил ли он об этом позже, когда вырвался из всепоглощающих лап Гидры. Баки волновался о нём, Стив это прекрасно знает. Хотя они никогда не говорили об этом. Стиву всегда лучше давались действия, чем слова, и было бесконечно легче сбить вертолет с неба, чем сказать: «Я не считал себя живым до того, как ты вернулся». Может быть, ему следовало сказать. Это дурной тон, но он задаёт Баки вопрос вместо ответа. — Как думаешь, он любил меня? После всего. Баки не выглядит удивлённым. Его улыбка немного мрачная, но рука всё ещё нежно касается лица Стива. — На это я ответить не могу. Я не могу представить, что никогда не любил тебя, но мне не пришлось прожить полвека, даже не помня о тебе. — Он сглатывает, и Стив беспомощно обводит взглядом изгиб его горла. — Хотя, наверное, нетрудно было влюбиться снова. Ты… тебя чертовски легко полюбить, Стив. После этого Стив не может смотреть ему в глаза. В горле стоит неприятно жгущий комок, из-за которого больно дышать. — Я эгоист, — говорит он. — Абсолютный эгоист. Баки с бесконечной нежностью похлопывает его по щеке. — Всегда думал, что тебе не помешало бы быть хоть чуточку эгоистичнее. Но ты никогда ничего не делал наполовину, да? Стив фыркает, хотя ему не следовало смеяться. Баки мягкими касаниями проводит по его веку, трогает уголок глаза, пока Стив не моргает, открывая их. Баки улыбается ему сверху вниз. Он не выглядит обиженным, и было бы так легко представить на его лице выражение другого Баки — более резкого, более затравленного — и принять его как прощение, но Стив не осмеливается так оскорблять никого из них. — Изменило бы это твой ответ, — тихо спрашивает Баки, — если бы он любил? Стив делает глубокий вдох и медленно выдыхает. — Нет. Нет, не изменило бы. — Ты уверен? Стиву приходится неловко сесть — диван определённо недостаточно велик для них двоих. Но это стоит того, чтобы иметь возможность сидеть рядом с Баки и обнимать его — обхватывать ладонями его лицо, нежное и немного печальное. — Ты спросил, кого бы я выбрал из вас двоих. Я любил его. Всё ещё люблю. Может быть, если бы мы поговорили, если бы мы просто… Может быть, я бы никогда не ушёл. Может быть, существует временная шкала, где я не уходил. Но я выбрал, Бак. Я выбрал, и я нашёл тебя. И я обещал, что никогда не уйду. Баки утыкается лицом в руку Стива, тихо дышит ему в ладонь. — Я бы не стал заставлять тебя давать это обещание, если ты не хотел оставаться. — Бак, если бы ты мог заставить меня, я бы не давал его. Сам бы не захотел. Баки понемногу расслабляется, мышца за мышцей, дыша Стиву в ладонь. Затем наступает очередь Стива посадить Баки к себе на колени, обхватив торс и укладываясь вместе с ним боком на диван, сливаясь телами на узком сидении. Стив знает, что держит слишком крепко, цепляется с чем-то, похожим на страх, но Баки так податлив в его руках, словно не хотел бы быть нигде больше. — Я бы хотел увидеть его ещё раз, — признаётся Стив на ухо Баки. — Извиниться за то, что сделал. Баки нежно кладёт ладонь поверх обеих рук Стива. — Он бы это оценил, — говорит он. — Я знаю, что да. — Я не знаю, Бак. Я просто… я не знаю. — Эй. Внутри мы — один и тот же человек. Та же душа. Стив позволяет дрожи пробежать по телу. Ощущение сюрреалистичности происходящего давно стёрлось, но иногда оно всё ещё вспыхивает. Некоторое время они молчат. Стив всё ещё измотан, но спать больше не хочется. Он просто расслабленно лежит, тычась носом в затылок Баки и вырисовывая пальцами ленивые круги на голом участке кожи там, где задралась рубашка. — Спасибо, что рассказал о Тони, — говорит Баки. Стив зарывается носом в волосы Баки и мгновение просто вдыхает его, пока давящее чувство в груди не ослабевает, и не возвращается голос. — Было… приятно рассказать тебе. Не думал, что будет. В моей голове множество людей, и иногда они едва ли кажутся реальными, но… я слышу их голоса. Помню их смех. Я знаю, что это не одно и то же, но хорошо быть не единственным человеком, который знает. — Господи, Стив. — Я знаю. Моя жизнь — полный бардак. — Нихера. Ты не… ты не говорил о них. Я решил, что ты не хочешь. — Хочешь, чтобы я рассказал? — Дело не во мне, Стив, — рявкает Баки. Он слабо извивается в руках Стива, но крепче прижимается к нему, как только тот начинает ослаблять хватку. — Я не говорю, что не хочу знать, ты прожил целую жизнь, но… прошло пять лет, и если ты всё ещё не заговорил… Я не знаю. Это как-то неправильно. Сэм однажды сказал, что он слишком хорошо подавляет эмоции. Стив инстинктивно напрягся, когда услышал это, ожидая большего, ожидая, что его заставят поговорить об этом, но Сэм просто остро глянул на него и сказал: «Остынь, я твой друг, а не твой психотерапевт. Хочешь белый диван — иди и плати за него». Конечно, тогда они были в бегах, так что Стив легко мог найти предлог отложить подобный разговор. — Я знаю, — говорит он Баки. А потом, как всегда, не контролируя свой язык, добавляет: — Можешь спросить. Я не… я бы не возражал. Он не предполагал, что Баки начнёт спрашивать сразу же. — Кто такой Сэм? А Нат? Стив моргает и не может удержаться от резкого хриплого смеха. — Тебе просто не терпелось, да? — Иногда у тебя в разговоре проскальзывают эти имена, — просто говорит Баки, пожимая плечами. Потом он становится очень тихим. — Но ещё ты говоришь их во сне. Эти и моё. Стив даже не осознавал, что разговаривает во сне. Конечно, он просыпался почти каждую ночь, смаргивая ужас с глаз и сглатывая пересохшим горлом, но ему всегда казалось, что он просто… кричал. Они оба кричали. — О… Эм. Баки похлопывает его по руке. — Ты не обязан отвечать. Я знаю, ты провёл всю свою чертову жизнь, занимаясь тем дерьмом, которым, как считал, должен, но сейчас… — Я тоже тебя люблю, — говорит Стив, и Баки замолкает со странным, каркающим звуком. — Сэм был военным. Из авиации. Ему сделали механические крылья, и, Бак, если бы ты только видел, как он летал. Я часто думал, что в воздухе он был счастливее, чем на земле. Мы вечно шутили, что он говорил с птицами, потому что он называл себя Соколом. И Нат… Наташа, ей богу, она самый удивительный человек, которого я когда-либо встречал. Её было трудно понять, она была сложным человеком, и мне потребовалось много времени, чтобы увидеть её настоящую, понимаешь? И она постоянно говорила, что была плохим человеком, но она была хорошей. Мне так и не удалось заставить её увидеть это, и я не думал, что смогу. И ещё Ванда, совсем ребёнок, но она уже повидала столько дерьма, что не выглядела столь юной, как следовало бы. Роуди, Вижн… — Эй, — мягко прерывает Баки, и его голос смертельно тих, но Стив замолкает на середине фразы. — Дыши, Стиви. Всё в порядке. Не спеши рассказывать обо всех. Я здесь, приятель. У нас есть время. Стив с удивлением обнаруживает, что зрение затуманилось: он моргает, и по щекам стекает влага. — Я не знаю, что сказать, — шепчет он, снова зарываясь лицом в волосы Баки. — Так много людей. Они были… они были невероятными, Бак. — Конечно, — легко говорит Баки, его рука в ладони Стива крепкая и теплая. — Ты всегда умел выбирать людей. Как насчёт того, чтобы начать с тех крыльев? Ты не можешь сказать, что кто-то сделал блядские крылья, и замолчать. Стив запечатлевает крепкий, почти отчаянный поцелуй на шее Баки, затем отстраняется и говорит. *** Говард не слушается, и когда Стив узнаёт об этом несколько недель спустя, он даже не может сказать, что удивлён. В том, другом мире Говард всю жизнь был одержим Стивом, сывороткой в его венах, и если её успешное воссоздание и погасило его маниакальный пыл, то никто не успел узнать об этом — Баки убил его. Слишком самонадеянно было считать, что слова предостережения, даже от самого Стива, остановят его в этом мире. Он удвоил усилия, говорит ему Пегги. Активно искал целый месяц, подпитываясь знанием того, что Стив жив. Но ничего не нашёл. Ни самолёта, ни Стива. Тень беспокойства скользит по телу Стива, и он видит его отражение в выражении лица Баки. Но страх неоправдан. Говарду так и не удалось найти его той временной шкале. — Хорошо, — говорит Стив им обоим, глядя вниз на свои крепко сжатые руки. — Это значит, что кое-что мы не можем изменить. Он даже немного верит в это.