Четыре сна, в которых ты сгорел дотла

Баки возвращается домой через несколько минут после восьми. Стив лежит навзничь на дощатом крыльце и не обращает внимания на прекрасное кресло, уютно стоящее в углу. Прошло почти десять лет, но это кресло всё ещё пахнет кем-то другим — дом цепляется за реальность, которая давно поблекла. Стив понимает это. Он позволяет дому иметь собственных призраков. Глаза Стива закрыты, он даже не дёргается, когда машина въезжает на подъездную дорожку. Звуки знакомы. Ожидание возвращения Баки потеряло новизну, но Стиву нравится. Хлопает дверца машины. Шаги. Тихий, раздражённый вздох. Закругленные носки ботинок Баки пинают его руку. Стив, не открывая глаз, обхватывает рукой лодыжку Баки. — Мудила, — нежно зовёт Баки. — Вставай, туша ленивая. Стив драматично вздыхает. Баки толкает его сильнее: рука Стива не особо-то ему мешает. — Сорок лет брака, и вот что я получаю, — говорит Стив, всё ещё не открывая глаз, исключительно для того, чтобы позлить Баки. — Меня обзывают тушей в моём же собственном доме. Мой же собственный муж. — О, боже мой, — бормочет Баки себе под нос. Его жёсткая нога отступает, но Стив вытягивает руку и хватается за неё, вдавливая пальцы в острый выступ кости на лодыжке Баки, смягченный слоями ткани. — Вставай, пчёлка. Стив таращится на Баки, чувствуя себя преданным. Баки ухмыляется, вырывает ногу из хватки Стива и шагает в дом, гордо вскинув голову. Стив смотрит ему вслед, неприлично скользя взглядом по длинным ногам и прекрасной выпуклости задницы. Баки исчезает в доме, и притворный шок Стива сменяется довольной ухмылкой, потому что Баки не стал отрицать комментарий о муже. Поначалу ему пришлось привыкать. Долгое время. Не к самой идее брака, просто он хотел, чтобы произошло что-то, похожее на настоящую свадьбу, прежде чем Стив воспарит на седьмое небо от счастья и назовёт Баки своим мужем. Или себя мужем Баки. Но он ничего не мог с этим поделать. Ему нравилось, как это звучит. Теперь Баки пропускает это мимо ушей, никак не комментируя. Он носит кольцо на шее; Стиву пришлось купить новое, потому что Сару он похоронил вместе с её кольцом, а кольцо Джозефа давным-давно пришлось заложить. То, что носит Стив, на серебряной цепочке, такое же, как у Баки, принадлежит отцу Уиннифред. Баки попросил маму отдать его, и в тот момент Стив был рядом. В её глазах было наполовину страдание, наполовину смирение, которое говорило: она точно знала, зачем Баки кольцо. Не принятие, но что-то. Баки всё ещё немного странно относится к браку — вероятно, его преследуют образы женщин в белых платьях, мужчин в костюмах и украшенных цветами церковных залов. Социальные традиции, говорит внутренний голос Стива, — сильная штука. Принадлежащий Сэму внутренний голос сейчас проявляется нечасто, поэтому Стив время от времени сам зовёт его. Он не цепляется за прошлое, уверяет он своего внутреннего Сэма. Он просто вспоминает, потому что не должен забывать. Он качает головой. Возвращает себя в нужное русло. Только что Баки даже не съязвил по поводу сорока лет. Стив считает это победой. — Стив! — слышит он голос Баки. По эху Стив понимает, что тот стоит на лестнице. Он поднимается с пола и неторопливо заходит внутрь, намереваясь последовать за Баки в постель, потому не важно, как давно и насколько близко они знакомы: некоторые огни никогда не угасают. Баки оставляет дверь спальни открытой. Стив прислоняется к дверному проёму и наблюдает, как Баки демонстративно раздевается, хотя на деле не снимает с себя ни единой шмотки. Вообще-то Стив не жалуется. Баки сегодня был при галстуке, а значит, что могла быть инспекция. Баки слишком квалифицирован для работы менеджером в сетевом магазине в ближайшем городе, но переезд в английскую сельскую местность повлёк за собой последствия. В любом случае, они не страдают из-за отсутствия денег. У Стива есть кое-какие сбережения: он использует в корыстных целях часть своих знаний о будущем. У них есть деньги, отложенные с зарплат на прошлых работах, хотя и не так много. Большая их часть ушла на оплату колледжа. Кто-то дотрагивается до его плеча. Это Баки, и он ближе, чем был секунду назад. Может быть, больше секунды. Сейчас Стив склонен погружаться в мысли. Он винит во всём природу. Баки говорит, что это полный бред, но аргументов не приводит. Они говорят об этом. Это помогает. Баки наклоняется, чтобы поцеловать его. Ничто так не притягивает Стива, как мягкое тепло его рта. Он прикасается к Баки, сначала мягко, как перышко, касаясь кончиков его волос, а затем настойчивей ведёт ниже, к ровному пульсу Баки и твёрдой линии его груди. — Дорогой, — говорит Стив, не отрываясь от его губ. — Добро пожаловать домой. Баки тихо, чуть раздражённо смеётся. — Чувствую себя по-настоящему желанным гостем, — говорит он. — Пришлось отдирать тебя со сраного пола. — О, милый, ты же знаешь, дому не удастся меня у тебя увести. Баки качает головой и отступает. Он пытается взглядом заставить Стива признать собственную нелепость, но улыбка, трогающая самые уголки рта, портит весь эффект. Баки сдаётся и снимает штаны, на этот раз по-настоящему, а не просто вяло возится, как раньше. Стив всерьёз отвлекается. — Подожди, — говорит он, когда Баки собирается снимать галстук. Баки останавливается. Он наклоняет голову в сторону Стива, приподнимая бровь. Стив не объясняет, ничего не говорит. Только закрывает дверь и проходит дальше в комнату. Баки стоит довольно далеко от кровати. Тут достаточно места, чтобы Стив мог кружить вокруг, рассматривая его со всех сторон. Прошла целая вечность с тех пор, как Стив переживал из-за того, что Баки слишком худой. Он будто созрел: великолепное сочетание мускулов, плоти и мягкой, податливой кожи. Этот человек никогда не был создан для войны, и Стив наконец-то перестал втягивать его в свою борьбу. И он такой отзывчивый. Стив ещё не прикасался к нему, даже не подошёл достаточно близко, но Баки уже тяжело дышит, его грудь высоко вздымается и опускается. У него краснеют кончики ушей. Но он не говорит ни слова, даже не смотрит требовательно Стиву в глаза. Это — знак того, как именно всё произойдёт. Стив останавливается у Баки за спиной и подкрадывается ближе. Его расправленные плечи напряжены. Он не оборачивается, даже когда Стив оказывается так близко, что Баки, должно быть, чувствует жар его тела. Стив наклоняется и очень нежно прикусывает зубами мочку уха Баки. А потом сильнее. Взвинченный Баки удивлённо скулит. Он вздрагивает всем телом, откидывается назад, навстречу Стиву, который обхватывает его руками — и это наполовину объятия, а наполовину ловушка. Баки извивается, но весьма вяло. Стив утыкается лицом ему в шею сбоку. После целого рабочего дня запах Баки тяжелее от пота, в нем ощущается намек на резкую сладость. Это — уникальный, неповторимым запах Баки, то, что Стив узнал бы и во сне. Когда Стив резко пробуждается от кошмара, едва ли способный видеть и соображать, то успокаивается от аромата жмущегося к нему тела. Он лижет шею, оставляя влажную полоску на тонкой коже и ухмыляется ответному хныканью Баки. Тот выгибает шею, выпрашивая зубы Стива. Он просто целует нижнюю часть его челюсти и немного отстраняется, кладя подбородок Баки на плечо и ослабляя объятия. В нижнем белье Баки уже заметна выпуклость. Стив не прикасается к нему там, пока нет. Он берётся за рубашку Баки, расстегивая пуговицы одну за другой, снизу доверху. Руки Баки совершенно неподвижны, хотя время от времени по правой пробегает дрожь. Его так приятно трахать. Стив говорит ему об этом: шепчет слова на ухо и дразнит языком мочку. — Стив, — задыхается Баки. — Ты не можешь просто… Он замолкает, и Стив не знает — потому ли, что закончились слова, или потому, что он двумя большими пальцами теребит его соски. Они уже твердые, дёрзко торчат, и с ними так приятно играть. Сиськи его мягче, чем раньше, и когда Стив накрывает их ладонями и хорошенько сжимает, Баки откидывает голову назад и прерывисто выдыхает. Стив недолго дразнит его. Он стягивает нижнее бельё Баки вниз по ногам, но оставляет рубашку и галстук. Раздевается сам, и Баки оборачивается посмотреть: его глаза широко раскрыты и блестят, щёки порозовели. Его желание обнажено, ничем не скрытое, и Стив никогда не любил быть столь открыт, но сейчас он принимает это как должное. В этом есть доля утешения — в осознании того, что он так же нужен Баки, как и тот Стиву. Он подходит ближе к Баки, который делает широкий шаг назад. Стив делает паузу, наклоняет голову. Улыбается. Если Баки так хочет, то именно так они и будут играть. Он делает ещё один шаг вперёд, и Баки снова отступает, пристально вглядываясь в лицо Стива и мрачнея от того, что видит. Это медленный, нежный танец. Баки ударяется о кровать ногами и падает на неё, складывается, как карточный домик. Стив шагает вперед, и Баки успевает лишь упереться локтями в матрас, прежде чем он склоняется над ним с неприлично широкой улыбкой. — Вот я тебя и поймал, — тихо говорит он. Баки поворачивает голову в сторону. Его горло соблазнительно двигается, когда он сглатывает. — И что ты собираешься со мной делать? — спрашивает Баки так же тихо. — У меня есть пара вариантов, — с лёгкой ухмылкой говорит ему Стив. Баки замечает это и улыбается, маленькое, застенчивое. Стив прищелкивает губами и проводит этим пальцем по своей шее, затем в сторону. — Но сначала… хочешь это оставить? Баки смотрит на свой протез так, словно забыл, что он существует. Он быстро качает головой, но не двигается, полулежа под нависающей фигурой Стива. Стив прослеживает шрамы в месте, где плоть встречается с металлом. Извинительный подарок Говарда — произведение искусства, и, к счастью, он не похож ни на одну из металлических рук другого Баки, несмотря на то, что функционирует аналогично. Стив даже сейчас считает это чудом. Баки наблюдает за Стивом, полуприкрыв веки и слегка скривив губы, как будто знает, о чём тот думает. Он мог бы. Иногда кажется, что он читает мысли Стива. — Можно мне? — спрашивает Стив. — Продолжай. Теперь на то, чтобы снять её, уходит меньше минуты. Прошло много времени, прежде чем Баки позволил ему это сделать, но Стив всегда быстро учился. Он всё ещё спрашивает разрешения. И всегда будет. Он осторожно кладёт протез на прикроватный столик. Потом поворачивается обратно к Баки, который массирует левое плечо. Стив целует его запястье, пальцы, кожу между ними. Баки смеётся и вяло ругается себе под нос. Он позволяет Стиву толкать его, пока не оказывается распластанным на кровати, а Стив нависает над ним. Они целуются медленно и нежно. Баки на вкус как паршивый кофе, который выпил перед уходом с работы. Стив посасывает его язык, и уже скоро всё, что он может ощутить на вкус, — тёплую плоть. Когда он отстраняется, румянец Баки расползается до середины шеи. Стив чувствует жар, который говорит о том, что он не в лучшем состоянии, но именно Баки делает это прекрасным. — Великолепно, — говорит он, сладкая дрожь пробегает по нему, когда Баки извивается под ним. — Мой красавчик, да, Бак? Баки сглатывает, слышно, как работает горло. — Твой навсегда, Стив. — Ммм. Такой красивый. Баки краснеет ещё сильнее и не отвечает. Он стесняется самых странных вещей, но Стив видит, что ему нравится. Он бы понял, даже не видя его. Теперь он знает тело и сердце Баки лучше, чем собственные. Это действует в обе стороны, и когда-то Стив бы волновался, что обременяет Баки, но теперь он знает лучше. У каждого своё прошлое, но они могут поделиться болью, облегчить свои страдания. Он целует веки Баки, затем отстраняется, откатываясь в сторону и улыбаясь, когда тот жалобно скулит. Стив ложится на спину и тянет Баки за руку, пока тот не перестает ворчать и не садится. Всё раздражение Баки исчезает, как только он видит Стива, распростертого перед ним. В глубине души Стиву лестно осознавать, что даже сейчас он столь легко может завести Баки. — Иди сюда. Баки моргает, глядя на него. Стив похлопывает себя по бедрам, и сияющий румянец Баки темнеет. Однако он действует быстро: перекидывает ногу через бедро Стива, устраиваясь мягкой задницей на его бёдрах. Он устраивается поудобнее, их тела сливаются воедино с такой лёгкостью, как могут старые, давно обтесанные друг под друга шестеренки. Баки хватается за край расстегнутой рубашки. — Нет, — говорит Стив, хватая Баки за запястье. — Оставь. И галстук тоже. Баки, похоже, разрывается между вздохом и улыбкой. — Извращенец, — только лишь говорит он, но убирает руку с рубашки. Как всегда, Стив принимает обвинение с ухмылкой. — Только для тебя, Бак, — говорит он. — Собираешься устроить мне шоу? Баки наклоняет голову, но это не скрывает его ухмылки. Стив складывает руки за головой и делает вид, что не собирается больше и пальцем шевелить. Баки смотрит чуть зло, но желание слишком сильно: оно видится в его глазах и уголках рта. — Ленивый ублюдок, — говорит он, безуспешно пытаясь изобразить неодобрение. — Просто будешь лежать, как большое, бесполезное бревно, да? — Ага, — весело говорит Стив. — Что могу сказать, у меня настроение смотреть. Баки снова ёрзает. Он пытается скрыть возбуждение, но Стив его знает. Он точно подмечает момент, когда Баки решает промолчать и вместо новой остроты тянется к смазке. Для этого ему приходится наклониться над Стивом, и даже с заложенными за голову руками Стиву достаточно слегка выгнуться и влажно лизнуть ближайший участок кожи. Баки ахает и отстраняется со смазкой в руке и хмурым выражение лица. — Веди себя прилично, — говорит он, уже немного запыхавшись. — Мм, нет. Не хотел бы утомлять тебя. Баки отказывается от шуток и переходит к делу. Стив попросил горячее шоу; он получает это и многое другое. Наблюдать, как Баки готовится, — невероятное зрелище, и единственная причина, по которой Стив не всегда просит его сделать это, заключается в том, что так же приятно видеть, как он корчится и сжимается вокруг пальцев Стива. Он красив, кожа раскраснелась и покрыта бисеринками пота, пока он, запустив руку за спину, растягивает себя. Он расставляет колени, упираясь в постель по обе стороны от бёдер Стива, и тот видит, как движутся его пальцы, но смотрит на лицо Баки. Его глаза зажмурены, влажный рот приоткрыт; время от времени Баки высовывает язык, чтобы облизнуть губы, а зубами с силой впивается в нижнюю губу, когда как надо поворачивает пальцы. Он ведёт себя тише, чем когда Стив помогает ему растянуться, но прерывисто дышит. Невыносимо эротично. Баки с тихим вздохом вытаскивает пальцы. Мгновение он просто сидит, кусая губы и глубоко дыша через нос, и игривая решимость Стива держать руки при себе испаряется. Он надёжно обхватывает лицо Баки обеими ладонями. Тот широко распахивает глаза: серо-голубая радужка поглощена темнотой зрачков. Баки моргает пару раз, прежде чем фокусирует взгляд. Он трётся щекой о руки Стива, приятно царапая кожу лёгкой щетиной. Затем Баки сдвигается, и Стив скользит руками вниз, сжимая его бёдра. Ухмылка Баки дразнит губы, он трётся задницей о член Стива и опускается вниз. Его дырка, влажная от смазки и горячая от желания, трётся о ноющую головку члена Стива. Баки снова двигается, медленно прогибаясь, горячо, сводя с ума. Стив сам навлёк на себя эту беду, он это прекрасно знает, но точно не собирается жаловаться, что у него на члене извивается симпатичный парень. Но каким бы прекрасным ни был вид, Стив не особо терпелив. Он сильнее сжимает руки и тянет Баки вниз, толкаясь бёдрами вверх, и головка его члена проникает в узкую маленькую дырку Баки. Баки вскрикивает, запускает руку назад и стискивает бедро Стива. Когда удивление в широко раскрытых глазах проходит, выражение его лица становится самодовольным. — Думал, ты собирался просто наблюдать, — говорит он, ухмыляясь и сверкая зубами. — Передумал, Стиви? Он тянет Баки вниз. Вскрикнув, Баки откидывает голову назад, крича, стискивая член внутри. Стив жмурится, резко выдыхая от ощущения влажного, тугого и горячего вокруг члена. — Да, — говорит он, как только вспоминает, как пользоваться языком. — Думаю, так и сделаю. Он притягивает Баки к себе для поцелуя, и член немного выскальзывает. Стив не знает, кто кричит — он сам, Баки или они оба, но звук едва ли успевает просочиться в крохотное пространство между их губами, а потом приглушается, раздавленный поцелуем. Стив наматывает болтающийся галстук Баки на кулак и притискивает к себя, ухмыляясь сдавленному выдоху. Тянет ещё — не так сильно, чтобы помешать Баки дышать или сделать больно, но достаточно, чтобы тот почувствовал давление. Баки хнычет, сжимая член внутренними мышцами, и Стив снова тянет, потому что то, как Баки отдаётся ему, заставляет его кровь петь сильнее, чем любая битва. В конце концов ему приходится отпустить галстук, хотя ошеломленное, раскрасневшееся лицо Баки, когда тот садится прямо и вновь опускается на Стива, принимая до конца, само по себе вызывает пьянящий трепет. Стив приподнимается, сажая Баки к себе на колени, и это всё, что нужно, чтобы привести его в себя. Он выглядит как одержимый: потемневшие глаза широко распахнуты, а потрясающие губы приоткрыты, пока он доводит себя до исступления на члене Стива. И Стив крепко сжимает его в объятиях и с головой окунается в их близость. *** — Я не сдвинусь с места до ужина, — говорит Баки, распластавшись на кровати рядом со Стивом и закинув ногу на его бедро. — Я тоже, — хрипит Стив, изо всех сил пытаясь собрать воедино разбежавшиеся мозговые клетки. Все тело гудит. Он признаёт, что, возможно, немного увлекся, но на самом деле виноват Баки, по крайней мере, частично. Стив что, должен был просто лечь и лежать после того, как Баки кончил на его члене без рук? Он всего лишь человек. Ну, в основном. Вероятно. Он заставляет своё бескостное тело перевернуться. Придавливает собой Баки, который шипит, как мокрый кот. Но быстро приспосабливается, обхватывая Стива всеми конечностями и превращая его в своё одеяло. Их тела вырабатывают достаточно тепла, и всё же Баки нравится лежать под Стивом. Не похоже, что Стив когда-нибудь будет жаловаться. Он целует его в уголок рта, приоткрытыми губами касается острого выступа ключицы Баки и очень нежно прикусывает. Баки слегка дёргает Стива за волосы, а потом, когда до того не доходит намёк, тянет сильнее. Поцелуй нежен; кажется, они не могут перестать лениво улыбаться, и от этого болят щёки. Стив ёрзает, устраивается чуть поудобнее, упирается локтем в кровать и приподнимается, чтобы лучше рассмотреть Баки. Кольцо лежит в ложбинке между грудными мышцами Баки, цепочка местами согнута. Его улыбка становится шире. — Сотри эту лыбу с лица, — говорит Баки, но в голосе нет жара. — Сопляк. Стив переводит взгляд на лицо Баки. — Лицемер. Баки фыркает, но взгляд его всё ещё мягок. Он выглядит счастливым, довольным и таким же молодым, как в тот день, когда Стив нашёл его на дне ущелья. Прошло сорок два года. Но для их тел будто бы четыре. Стив смотрит в зеркало и обнаруживает, что черты его лица не изменились, а золото волос не тронуто сединой, и для него в этом нет ничего нового. Для Баки принять это было сложнее: беспомощное облегчение от того, что он наконец-то не одинок, и мучительное осознание того, что Баки так же обречен, как и он сам, в любом мире. Баки было нелегко в полной мере принять то, что сделала с ним сыворотка, но у них обоих было время ко многому привыкнуть. Словно по сигналу, входная дверь захлопывается с такой силой, что содрогается крыша. Стив обмякает, утыкаясь лицом в горло Баки. — Господи, — выдыхает Баки, и Стив не уверен, из-за того, что он случайно раздавил ему трахею, или из-за двери. — Эй, ты запер дверь? — Парадную? — Нет, в спальню. Ох, о да, это было ужасно — тот единственный раз, когда к ним ворвались. Это не только смутило сразу всех — за этим последовал совершенно убийственный разговор. — Да, я… ну, я больше не забываю. Баки вздыхает. Где-то в доме хлопает ещё одна дверь. — Ой, — бесцветно произносит Баки. — Не мог бы ты… — Нет. — Но, Бак… — Нет, Роджерс. Я в прошлый раз играл роль родителя и нагрёб себе целую неделю проблем с чужим отцом. — Ну, своих у тебя всё равно не было. Баки заслуженно отталкивает от себя Стива. Переворачивается и бросает на Стива унылый взгляд. — Такими темпами проблемы можно генерировать путем осмоса. Иди к ребёнку, Стив. Стив открывает рот, чтобы возразить. И затыкается, не успев сказать ни слова, когда взгляд Баки становится резче. — Прекрасно, — говорит он. Баки фыркает и зарывается лицом в подушку. Стив с тоской смотрит на нежную выпуклость задницы Баки и влагу между его ягодицами. Он мог бы остаться здесь, заползти обратно в постель, просто раздвинуть их и… — Прекрати фантазировать и иди, — говорит Баки, не поднимая головы, и его голос звучит приглушенно из-за подушки. Стив вздыхает и шаркает в ванную, чтобы привести себя в порядок. Быстро справляется с этим и натягивает первую попавшуюся одежду. Он наклоняется, чтобы поцеловать Баки в затылок, прежде чем уйти, и на этот раз звук, который тот издаёт, явно довольный. Он тихо поднимается по лестнице, прислушиваясь к любым тревожащим звукам. Но в доме только тишина, даже когда он останавливается перед единственной спальней на втором этаже. Он стучит. В ответ тишина. Он дёргает за ручку, и она поворачивается, что приносит одновременно удивление и облегчение. Тони раскинулся на кровати по диагонали, ноги в носках свисают с одного края. Вся комната пахнет дымом, выпивкой и сексом. Стив закрывает дверь и усиленно старается не морщить нос, хотя Тони смотрит в потолок, а не на него. — Привет, малыш. По-прежнему ничего. Смутное раздражение от того, что пришлось отрываться от Баки, вспыхивает и тут же гаснет. Обычно Тони хотя бы язвил по поводу того, что его назвали малышом — не то чтобы Стив когда-либо называл его как-то иначе. И даже если и называл, то редко когда по имени. Образ, который его разум окрестил «Тони Старк» и аккуратно спрятал в укромном уголке, — это мужчина лет пятидесяти с небольшим, с проседью в волосах и с ребёнком, который в их первую встречу был ненамного старше этого Тони. Неудивительно, что его разум яростно бунтовал — и продолжает бунтовать — против использования этого имени. Хотя этот парень совсем не похож на того Тони. Стив узнаёт частички того человека в голосе, который только недавно стал глубже, и в маниакальном энтузиазме ко всему, что связано с техникой. В остальном — он семнадцатилетний парень с прыщавым лицом, который в минуты особой наглости называет Стива «Дядя Америка». Да, им не долго удалось держать это в секрете от Тони. — Будешь вечно там торчать? Стив моргает, до него доходит смысл слов. Тони по-прежнему не смотрит на него, но в его теле читается напряжение. Он вздыхает. — Нет, думаю, что нет. Не возражаешь, если я присяду? Тони машет рукой; это может означать что угодно, от «будь как дома» до «засунь себе кактус в задницу». Стив оптимистично воспринимает это как нечто, близкое к первому варианту, и направляется к кровати, осторожно присаживаясь на край, ближайший к лицу Тони. — Ты в порядке, малыш? Вопрос настолько нелеп, что Тони даже жалеет усилий, чтобы пригвоздить Стива к месту пустым взглядом. Он вскидывает руки и морщится. Баки в этом лучше всех разбирается. Стив великолепно умеет помогать Тони справиться с подростковыми проблемами — и отчасти с печально оправданными семейными — затягивая в спарринги. Он не думает, что другой Тони когда-либо учился рукопашному бою или хотя бы самообороне, но Тони этого мира общался с несколько дисфункциональным трио Стива, Баки и Пегги с тех пор, как научился уверенно. У всех них слишком сильна паранойя, так что Тони просто не смог бы отвертеться от обучения какому-нибудь трюку — или двадцати. Но именно Баки лучше всего справляется с эмоциями. Пегги достаточно уравновешенна, но постоянно занята и ближе к Говарду, чем Стив или Баки. Что касается Стива — Баки любит говорить, что по-настоящему Стив талантлив не в искусстве, а в подавлении эмоций, и им всем хотелось бы, чтобы эта шутка была чуть менее правдива. Ему лучше. По крайней мере, он здесь — пытается заставить Тони заговорить ну или хотя бы вышвырнуть его вон. — Уже думаешь предложить вытащить меня отсюда и извалять в пыли, да? Стив невольно весело фыркает. Он смотрит на Тони, подмечая покрасневшие глаза и потрескавшиеся губы. Он в раздрае, но, несмотря на запах, довольно трезв. Стив гораздо лучше видит разницу, чем хотел бы. — Не-а, — говорит он, протягивая руку, чтобы взъерошить волосы Тони, и не удивляется, когда тот уклоняется. — Не сегодня, малыш. Не сейчас. Тони ворчит и прикрывает глаза рукой. Стив устраивается поудобнее — он абсолютно уверен, что пробудет здесь какое-то время. Он сжимает плечо Тони и не убирает руку, пока тот её не стряхивает. Они сидят так некоторое время. Стив смотрит на шторы и перестает следить за временем. Тони просто лежит и дышит. И затем он заговаривает. — Я должен был вернуться неделю назад. Стив моргает, выходя из лёгкого оцепенения, и оглядывается. Тони всё ещё лежит с закрытыми глазами. Его губы поджаты. Стив предпочел бы смотреть ему в глаза, но придётся работать с тем, что есть. — Да, — осторожно говорит он. — Но ты сказал родителям, что останешься подольше. Тони ничего не говорит. Знакомое чувство смирения поселяется у Стива под ложечкой. — Ты этого не сделал, да? Тони морщится. — Малыш, что мне с тобой делать? Ты никому не говорил? — Джарвису, — говорит Тони после паузы. Стив немного расслабляется. Он должен был догадаться. Эдвин взял бы штурмом это место, если бы Тони просто исчез на неделю. — Хорошо, хорошо. Тогда в чём проблема? Снова тишина. Стив сжимает плечо Тони, надеясь, что так прибодрит его, и ждёт. На этот раз молчание длится не так долго, и Стив ещё до того, как Тони говорит, видит, что он хочет выговориться, но с трудом подбирает слова, которые всегда означают только одно. — Я сказал ему не говорить родителям. Тишина, торопливое бормотание, и даже Стиву приходится напрягаться, чтобы расслышать. Но он слышит и стонет, когда осознаёт слова. — Малыш. Тони пожимает плечами и стряхивает руку Стива со своего плеча. Он садится, подтягивая колени к груди и съежившись в жалкий комочек посреди кровати. Он что-то говорит, но на этот раз так бессвязно, что даже Стив не может разобрать. — Прости, Тони, ты не мог бы ты повторить? Тони ещё сильнее сутулит спину. — Я сказал… плевать, какое это имеет значение, — говорит он, выплевывая слова. — Они не заметили. Он не заметил. О. Боже правый. — А Мария? — натянуто спрашивает Стив. Тони молчит несколько минут. — Её нет дома, — неохотно признает он. — Она в Италии с сестрой. Вернётся только через месяц. — Ох. Это, конечно, объясняет, почему Тони не хотел возвращаться домой — хотя он никогда не стремился вернуться. Но теперь он провёл здесь почти всё лето. Стив знает, что Джарвис — единственный человек, с которым Тони по-настоящему общается в собственном доме, но, должно быть, всё равно неприятно, что кроме него там только Говард. Мария заботится о Тони и, в отличие от Говарда, она знает, как это показать, и она неплохо сглаживает их отношения. — Мне очень жаль, малыш. — Мне не нужна твоя жалость. — Ну, хорошо, больше мне сказать нечего. Это не жалость, Тони. Это де… ужасная ситуация. Мне жаль, что ты с этим столкнулся. — Можешь сказать прямо — дерьмовая, я вообще-то не ребенок, хотя, кажется, никто этого не понимает. — Тебе семнадцать. — Это почти взрослый! — Ты даже не совершеннолетний, малыш. Тони вылезает из своего шара страданий и оборачивается, чтобы злобно посмотреть на Стива. Он открывает рот, но Стив обрывает его. — Нет, ты не убедишь меня в обратном, рассказав, сколько раз напивался и т… занимался сексом. Я надеюсь, ты предохраняешься. Лицо и шея Тони приобретают интересный багровый оттенок. Это не юношеский румянец. Стив слишком хорошо знает, что он перенесется вместе с ним во взрослую жизнь. Непривычно смотреть на Тони и видеть человека, которым он станет через несколько десятков лет. По крайней мере, физически. Как личность он будет другим, по крайней мере, Стив на это надеется. По старой временной шкале чуть более четырех лет отделяет их от даты смерти Старков. На этот раз Зимнего Солдата не существует, а Гидра сгорела дотла, так что они не умрут. — Ты мне не отец, — наконец говорит Тони. Его кожа всё ещё на тон или два темнее, чем должна. Он избегает встречаться взглядом со Стивом. — Нет, — ровным тоном говорит ему Стив. — Но если думаешь, что я прямо сейчас не потащу тебя к Баки и не усажу перед ним для серьёзной беседы, тогда, малыш, ты меня плохо знаешь. И вот так просто Тони снова обретает тревожно багровый цвет. — Нет! — орёт он. — Ты сказал, что больше этого не повторится. — Я всегда могу передумать. — Нет, не можешь! Стив выгибает бровь. На этот раз Тони бледнеет. — Испытай меня, малыш. — Давай не будем, — скрипит он зубами. — Всё нормально, я осторожен, заткнись и никогда больше не говори об этом, ты меня пиздецки смущаешь. — Язык, — мягко поправляет Стив. Тони размахивает руками, как задыхающийся бабуин, что-то отрывисто бормоча. — Ты не можешь… это не… я не… что… И затем он замолкает, легкомыслие резко исчезает с его лица. Тони пристально смотрит на Стива, серьёзно и вдумчиво одновременно, что само по себе тревожит. — Ты ведёшь себя как он. — Хм? — Ты и дядя Баки, — бормочет Тони, отводя взгляд. — Вы ведёте себя как мои отцы. И у вас получается лучше, чем у него. Стив не скучает по тому, что Тони теперь редко называет Говарда папой. Он и сам не часто зовёт его по имени. Это всегда расплывчатое, но безошибочное «он» или «его». Стив хотел бы это изменить, потому что Тони больно, и этот пацан для него пугающе важен, но Говард есть Говард, и его уже не изменить. Он сам с ним не в лучших отношениях. Говард не до конца растерял одержимость Стивом, Баки и их сыворотками, но без Золы в Щ.И.Т.е он не сможет их воссоздать. Пегги пообещала сделать так, чтобы он никогда не смог. И в тех редких случаях, когда они встречаются все вчетвером, лучшее, на что способен Стив, — быть вежливым. Баки чередует свирепые взгляды с каменным молчанием, и он ни разу не надевал протез в присутствии Говарда. Стив считает, что мудрое молчание Говарда по этому поводу — признак роста. Да, он не в том положении, чтобы улучшить отношения Тони с его отцом. — Ему не всё равно, малыш, — говорит он, поднимая руки, когда на лице Тони появляется упрямство. — Я знаю. Этого недостаточно, и я понимаю, почему у тебя с ним проблемы. Но я ничего не могу с этим поделать… — Я тебя об этом не прошу, — вмешивается Тони, на его лице борются зарождающаяся обида и неуверенное облегчением от того, что Стив не навязывает ему речь типа «но он твой отец». — Я знаю, Тони, — мягко говорит Стив. — Всё, что я хочу сказать — тут у тебя всегда будет дом. Со мной и Баки, где бы мы ни были. Всегда. Тони встречается с ним взглядом на короткую секунду и отводит взгляд. Он ничего не говорит, но Стив может видеть его мелькающие мысли. Другой Тони скрывал свою уязвимость за шквалом оскорблений и остроумных шуток. Этот тоже, но он ещё не начал использовать их как меч и щит против людей, которые ему не безразличны. Часть Стива надеется, что он никогда не станет. Он протягивает руку и сжимает колено Тони. — Я обещаю, Тони. Тони долго молча смотрит на руку Стива. В конце концов, он кивает. *** — Когда мы успели стать родителями? — спрашивает он Баки позже тем же вечером, после шумного ужина на троих, когда Тони неторопливо идёт в свою комнату, выглядя так, будто вот-вот впадёт в кому от переедания. Баки отрывается от книги, чтобы с жалостью взглянуть на Стива. — Лет десять назад. Ты просто идиот. Вали спать. *** Он просыпается до восхода солнца и проводит добрых полчаса за наблюдением за спящим Баки. Несколько раз тот заставал за этим Стива и называл его больным мудаком. Потом отворачивался и снова засыпал, так что Стив сомневается, что столь тяжкое обвинение было обоснованным. Как будто чувствуя, что в мыслях Стива его оклеветали, Баки корчит гримасу и переворачивается, чтобы уткнуться лицом в подушку. Секундой позже снова слышится его храп. Стив ощущает такую любовь, что может умереть от передоза. Может быть, он немного мудак. Пока Баки не возражает, всё в порядке. В этот раз привычные полчаса слегка затягиваются, но в конце концов зуд под кожей заставляет встать. Стив надевает свободную, удобную одежду и как обычно отправляется на пробежку. В этот час город спит, оставляя Стиву свободу бегать и бегать, быстрее и усерднее, чем мог бы обычный человек. Он по-прежнему осторожен и по-прежнему опасается посторонних глаз, но, как и в большинстве случаев, его единственная компания — свежий утренний воздух. На последнем круге он всё-таки сталкивается с людьми, когда снижает скорость до нормальной. К тому времени он уже пропотел насквозь и слегка запыхался. Старая леди Харкер любит сидеть на крыльце своего дома и наблюдать за восходом солнца. Он улыбается ей, и она одаривает его ответной широкой беззубой улыбкой. Парень из Брукса, доставляющий газеты, машет ему по пути. Он машет в ответ. К тому времени, как Стив добирается до дома Картеров, уже рассвело. За дверями легко думать об этом месте как о доме. Но снаружи, когда совсем недалеко просыпается город, а старый элегантный дом возвышается в утреннем свете, трудно думать о том, именно тут он нашёл своё место. В душе Стив городской парень, и по сравнению с Лондоном это место всё ещё кажется новым и жутковатым. Предполагается, что он двоюродный брат Пегги. Как и Баки. По легенде мать Пегги переехала в Америку, чтобы остаться с ней, а вдова её брата забрала детей и покинула страну. Ни Стив, ни Баки не были уверены, что переезд сюда — хорошая идея, но, кажется, оба они не жалеют. Они привыкли к городу, а горожане привыкли к братьям Картер. Люди более-менее верят в эту ложь, и если у кого-то и есть подозрения, потому что Стив и Баки совсем не похожи друг на друга, то они держат их при себе. Помогает то, что Баки может очаровать кого угодно, а Стив, несмотря на репутацию отшельника, пользуется популярностью у стариков и детей. Тони выходит из дома только для того, чтобы съездить в ближайший крупный город и развлечь себя способами, о которых Стив старается не думать. Он превратил чердак в свою мастерскую, и Баки без зазрения совести ему позволил. Они построили тут что-то. У них комфортная жизнь. Сейчас у него спокойствия больше, чем за всю его жизнь. Стив хотел бы навсегда заставить замолчать ту часть себя, которая продолжает ждать, когда всё вокруг развалится на части, но знает, что не сможет. Это случалось слишком много раз, чтобы он смог расслабиться. Но этот эфемерный страх — не слишком высокая цена, если это означает, что он получит такую награду. Как и что-либо ещё.