Четыре сна, в которых ты сгорел дотла

Сверху доносится громкий пронзительный вскрик, явно человеческий, за которым следует зловещий глухой удар. Стив осторожно откладывает ручку и встаёт, вздыхая и торопливыми шагами направляясь к лестнице. Он не срывается на бег, хотя и хочется. Он всё равно почти уверен, что знает, что только что произошло. И действительно, он открывает дверь в кабинет Тони, превращенный в лабораторию, и обнаруживает, что того душит девятилетний ребенок. Напряженный взгляд Наташи, честно говоря, вызывает больше беспокойства, чем драматические размахивания руками Тони. Стив прочищает горло. Наташа практически телепортируется, спрыгивая с Тони и выпрямляясь со скрещенными за спиной руками. Тони поднимается гораздо медленнее: он лежит, распластавшись на земле, как будто на него напал борец, а не ребёнок. — Кажется, она раздавила мне горло, — скулит он. — Говорить ты можешь, — замечает Стив. — И что только что произошло? Его встречает виноватое молчание. Беглый осмотр комнаты не выявляет ничего компрометирующего, просто обычный набор инструментов и техники, большинство из которых Стиву незнакомы. Он редко сюда заходит. Баки — любимый посетитель лаборатории Тони. Наташе просто нравится повсюду шляться. На одном из столов лежат кусочки красного и золотого металла, которые Стив решительно игнорирует. Когда Тони приблизится к созданию функционального костюма Железного Человека, Баки сообщит, и тогда он позволит себе волноваться. В любом случае, на данный момент Тони больше вкладывается в кодирование искусственного интеллекта — как Стив надеется, будущего ДЖАРВИСа. Если смотреть на Наташу, вскинув бровь, то это ничего ему не даст. Она выпрямляется и безучастно смотрит перед собой взглядом, который кажется пугающим на лице маленького ребенка. Какая-то часть Стива думала, что, убрав Красную комнату ещё до её рождения, он подарит ей нормальное детство, но всего через пять минут знакомства с ней стало ясно, что это не так. Он поворачивается к Тони, который теперь сидит, скрестив ноги, и потирает целую шею, и пристально смотрит. Тони обмякает, как мокрая ткань. — Я просто сказал, что она слишком маленькая, чтобы драться со взрослыми мужчинами! Стив моргает. — Контекст? — Я дралась со взрослыми мужчинами, — говорит Наташа, чётко проговаривая каждое слово, и за ними нет ни капли эмоций. — Раньше. Он мне не верил. Тони делает дикие жесты обеими руками, указывая на размер Наташи. Это правда; она крошечная даже для своего возраста. Она не была особенно крупной и взрослой женщиной, но это не делало её менее смертоносной. Стив только вздыхает. — Наташа, — Он протягивает руку. Она пересекает комнату и берет ее, стоя рядом с ним без жалоб. — Ты в порядке, малыш? Тишина. — Я тебя спрашиваю, Тони. Снова крик, и Стиву приходится признать, что наблюдать, как Тони не может подобрать слов, всегда забавно. — Почему малыш до сих пор я? Она в буквальном смысле ребенок! Мне двадцать три! — Двадцать два. — До моего дня рождения всего лишь пять недель, Стив, дай мне пожить. — Малыш, — с удовольствием говорит Стив, — ты в порядке? Тони задыхается от возмущения. — Конечно, я в порядке, она не причинила мне вреда, она… Наташа издаёт очень тихий звук, и Тони с щелчком закрывает рот. — Она очаровательный ребенок, который не причинил бы вреда своему вроде как старшему брату, — с широкой ухмылкой заканчивает он. Стив чувствует головную боль — психосоматическую, но почему-то такие ощущаются хуже настоящих, которые возникают, когда недостаток нормального сна и еды истощает даже способность сыворотки управлять организмом. У него давно по-настоящему не болела голова, но эти двое с лихвой компенсируют это. Он, наверное, сумасшедший, раз даже не хочет жаловаться. — Хорошо. На будущее, Тони, не провоцируй её. Наташа, в этой семье мы не душим Тони, даже когда он бесит. — Эй! — крикнул тот. Наташа только хмурится. — Мне больно, — говорит Тони. — Мне так больно… — Хочешь, чтобы я рассказал Эдвину? Тони морщится и бросает виноватый взгляд на стену, вдоль которой выстроились компьютеры. — Я буду хорошо себя вести, — говорит он. — Мудрый выбор, — говорит Стив, мягко вытаскивая Наташу из комнаты и закрывая дверь, притворяясь, что не видит улыбки Тони, чтобы избавить его от унижения. — Итак, эта история была правдой? Она бросает на него испуганный взгляд, затем осторожно кивает. — Хочешь рассказать мне об этом? Она прищуривается. — Нет. — Ладно. Она продолжает смотреть на него, подозрение сквозит в каждой черточке ее лица. Она насторожена с ним и Баки, отстранена с Пегги. Кажется, ей нравится Джарвис. Она обожает Тони и выражает это очень странными способами, которые тот, кажется, не менее странно ценит. Когда Стив с головой окунулся в прошлое, он действительно не думал, что его жизнь закончится так. — Есть хочешь? — импульсивно спрашивает он. Это вызывает незамедлительный отклик. Она всегда голодна; прежняя Нат тоже всегда была голодной. Хотя Стив стал намного лучше готовить. Она терпеливо ждет на стойке, болтая ногами и не сводя с него глаз, пока он готовит макароны с сыром. Ладно, в ближайшее время он не станет звездой кулинарных шоу, но он справляется. С Баки и Джарвисом ему всё равно редко удаётся много готовить. Они доверяют ему чуть больше, чем Тони. По крайней мере, это не особняк Говарда, который кишит прислугой. Никому из них там не комфортно — слишком много людей и, по мнению Тони, слишком много призраков. Ему всё ещё приходится время от времени проводить там выходные, проверяя персонал и развлекая акционеров, но обычно его сопровождает Эдвин. Стив заманивает Наташу едой к обеденному столу, пока та не успевает состроить щенячьи глазки и поесть прямо на стойке. Однако она садится прямо на стол, почти что вызывающе глядя на Стива. Когда они впервые встретились, Наташа была тихой, с полными решимости широченными зелёными глазами, и с тех пор она давит и напирает, пытаясь прощупать границы, как пугливая кошка, которая настолько же храбра, насколько и напугана. Если раньше Стив не верил в единство души, то верит сейчас, видя столько угрозы и ехидства из прошлого будущего в этом взбалмошном ребёнке, который по закону является его дочерью. Так или иначе, это был самый простой выбор, который он когда-либо делал. Пегги подёргала за ниточки, и теперь и у Стива, и у Наташи поддельные документы, но они действительны и настолько реальны, насколько нужно. — Стив, ещё, — просит Наташа, доедая еду в тарелке. — Пожалуйста. — Конечно, солнышко. Ласковое розвище заставляет её нахмуриться. Стив пожимает плечами и накладывает ещё макарон в её тарелку, думая, что он отчасти рад, что она не называет его папой. Это было бы слишком странно. Наверное. На самом деле больше он ни в чём не уверен. — Если я спрошу, кто научил тебя драться, ты ответишь? Его встречает пустой взгляд. — Стоило попробовать. Он улыбается ей, и это искренне, даже если в груди вертятся вопросы. Она фыркает и возвращает внимание к еде, и Стив делает то же самое. Наташа молчалива даже в лучшие дни. Но она живёт у них всего несколько месяцев. Она даже сказала, что ей здесь нравится. Конечно, это было всего один раз, но даже это имеет большое значение, не так ли? — Девушка. Стив не уточняет, но соблазн велик. Наташа гоняет ложкой по тарелке макаронину, не глядя на него, но Стив знает, что всё её внимание сосредоточено на нём. Он ощущает его почти физически. Он спокойно ждёт. — Она была старше, — говорит она наконец. — Самая старшая из нас. До того, как ушла. — И она научила тебя драться? — спрашивает Стив, и вопрос излишен, но он знает, что должен что-то сказать, и не может придумать ничего лучше. Наташа напряженно кивает. — Что ж, было любезно с её стороны. Она вскидывает голову. Искреннее замешательство на её лице — самая сильная эмоция, которую она когда-либо показывала перед ним. Или кем-то ещё, думает он. Стиву приходится прочистить горло, прежде чем заговорить. — Приятно это знать, — говорит он. — Раньше я постоянно ввязывался в драки. Не зная, что, чёрт возьми, делаю. На самом деле это не остановило меня. Научился драться методом проб и ошибок. Способ так себе, не рекомендую. Наташа моргает. Шок прошёл, но теперь она смотрит оценивающе. Это тревожно и в то же время мило. И знакомо, но Стив смирился с тем, что теперь повсюду мерещатся призраки. — Я мог бы записать тебя на занятия, если хочешь. Карате или что-то в этом роде. Она долго смотрит на него. В её глазах вспыхивает интерес и нетерпение, которые она не может скрыть. На мгновение Стива охватывает неистовая гордость. Но под ней — страх, который никогда по-настоящему не проходит. Отцовство просто случилось, он никогда этого не планировал; Баки постоянно говорит, что они неплохо справились с Тони, хотя его настоящие родители были рядом и серьёзно всё усложнили, но что ж. Это — жизнь, от которой Стив отказался целую вечность назад и в которую вслепую вступил, и большую часть времени он в полнейшем ужасе. Но не в плохом смысле. Вот что важно, думает он. — Да, — наконец говорит она. Открывает рот, как будто хочет добавить что-то ещё, но поджимает губы и опускает взгляд. Волосы скрывают её лицо, но Стив замечает румянец на щеках. Стив смотрит на то, что осталось от его порции, и очень старательно прячет улыбку. — Я уеду днём, — говорит он через некоторое время, уверенный, что она обрадуется смене темы. — Думаешь, вы с Тони сможете вести себя прилично несколько часов? Когда он поднимает взгляд, Наташа выглядит настолько возмущенной, насколько может быть вечно невозмутимый девятилетний ребенок. — Я приму это как «да». Она, не спрашивая, помогает ему помыть посуду. И когда он пытается взъерошить ей волосы, Наташа секунду колеблется, будто раздумывает, позволить ли, прежде чем бросается прочь и взбегает по лестнице. *** Входить в здание Щ.И.Т.а со значком, приколотым к лацкану пиджака, всё ещё немного странно. Каждый раз он почти ожидает, что охрана остановит его, хотя знает, что лучше этого не показывать. Борода, от которой чешется лицо — по словам Баки, не его, — в любом случае хорошо скрывает его выражение. Она гуще, чем когда-либо, и выкрашена, как и его волосы, в более тёмный цвет. Стив не фанат краски; в зеркале он видит незнакомца, а в нос бьёт адский запах, но сама борода не так уж плоха. Баки любит жаловаться на жжение от неё, но ни разу не делал этого, когда Стив сгибал его пополам. Он спускается на лифте на один из нижних этажей, направляясь прямо к месту назначения. Если бы Пегги была тут, он бы заскочил навестить её, но сейчас она на пенсии. Дергает за ниточки, как и всегда, но официально она больше не директор. Хотя эта конкретная целевая группа по-прежнему отчитывается перед ней. Дверь полуоткрыта, и Стив не стучит, прежде чем войти. Одна стена большого помещения уставлена вычислительными системами. Здесь всего несколько стульев, два из которых заняты. Баки перебирает какие-то файлы, а Фьюри сидит за компьютером, хмуро глядя на экран. До сих пор шокирующе видеть его таким молодым. С двумя глазами. И с волосами. Чёрт, волосы — самое странное, пока он не улыбнётся, и ты не поймёшь, что он физически способен улыбаться, не выглядя при этом разъяренной акулой. Фьюри первым приветствует его. — Капитан, — говорит он, потому что одно дело дурачить случайных сотрудников Щ.И.Т.а, которые мельком видят его в коридорах, и совсем другое — убедить одного из самых умных людей, которых он когда-либо встречал, что он «Грант Барнс». Секрет раскрыт, но по большей части всё ещё остаётся в тайне. — Фьюри, — приветствует Стив. — Привет, Бак. Баки рассеянно улыбается и возвращается к файлам. Стив склоняется над ним и просматривает страницу за страницей крошечных букв с дохренищей цифр. В этом Баки сильнее. — Есть успехи? — тихо спрашивает он Фьюри. — Не особо. Координаты, которые вы дали, полезны, но арктический лёд не очень-то склонен к сотрудничеству. Технология Старка не может творить чудеса. — Это всё ещё что-то, — говорит Баки, так тихо, что Стив едва слышит. — Мы ближе, чем раньше. Его голова откинута на спинку стула, глаза закрыты. На мгновение он выглядит на все свои семьдесят шесть лет. Стив нежно проводит костяшками пальцев по лбу Баки, разглаживая морщины. Губы Баки изгибаются в мягкой улыбке, и тогда он становится просто усталым тридцатилетним мужчиной. Когда Стив поднимает взгляд, Фьюри наблюдает за ними. В его глазах читается понимание, но на лице нет отвращения или дискомфорта, и Стив смирился с тем, что в это время для этого требуется редкостное мужество. Он ненавидит это, все эти предрассудки. Но это — часть той цены, которую ему приходится платить за сделанный выбор. И, что ж, двадцать первый век был лучше, но всё же не идеален. Сейчас Стив ближе к покинутому году, чем к тому, в который попал. Он с нетерпением ждёт, желая узнать, что изменится и что останется прежним, ощущая любопытство и настороженность одновременно. — Я оставляю вас двоих наедине, — говорит Фьюри, экран перед ним гаснет. — У меня встреча с боссом. — Эй, — говорит Стив, когда дверь за Фьюри закрывается. — Ты в порядке? — Бывало и лучше. Я просто… я просто хочу найти его. Стив наклоняется, чтобы прижаться лбом ко лбу Баки. Он тёплый и слегка вспотевший. От него пахнет домом. — Мне жаль, — говорит Стив. — Мы должны были сделать это раньше. — На это были причины, — говорит ему Баки, и он слишком добр, всегда был. — Да. Не уверен, что они были правильными. Баки вздыхает. Стив отстраняется. Даже столь измождённый, Баки всё ещё чертовски хорош. Стив рискует и тянется поцеловать его, едва ощутимо касается губами. Рот Баки мягкий и податливый, губы двигаются Стиву навстречу. — Мы найдём его, — говорит он, отстраняясь. — Чего бы это ни стоило. Я сам пойду поплаваю во льдах, если понадобится. Баки издает испуганный смешок. — Это мило, приятель, и чертовски глупо. Однако какие благородные чувства. Тебе это хорошо даётся. — Ты бы так не говорил, — говорит Стив, — если бы знал, как я пиздецки боюсь тебя потерять. Взгляд Баки смягчается. Для него это не новость. Иногда Стиву кажется, что у них больше нет возможности хранить секреты друг от друга. Но, возможно, дело в том, что с каждым годом и каждым десятилетием секретов всё меньше. — Нет, — говорит Баки, — я бы так и сделал. Из-за страха, а не вопреки ему. Стив ничего не может на это сказать. Этот разговор происходил в миллион разных вариаций. Он всегда заканчивается на одной и той же ноте. Повторение всё равно успокаивает. — Ты занят? — спрашивает Стив, кивая на папки на столе Баки. — Я могу чем-нибудь помочь? — Не особо. Фьюри был прав. Мы мало что можем сделать, кроме как ждать, пока зонды обнаружат что-нибудь полезное. И ты знаешь, что мы с тобой здесь только из-за наших… личных инвестиций в проект «Возрождение». Баки неприятно кривит губы, произнося это название. Стив находит это слишком драматичным. Чувства Баки по этому поводу гораздо сложнее. — И Пегги, — добавляет Стив. — Она тоже увлечена. Это не делает нас бесполезными, Бак. Этот парень во льду… техника может оживить его, но не поможет ему жить. Не даст покой. Ты будешь нужен ему. Ему будет нужна Пегги. Я обещаю. — Ты тоже, — мягко говорит Баки. — Ты тоже будешь нужен ему. Стив в этом не особенно уверен, но молчит. — Тогда пошли. Поехали домой. — Ты проделал весь этот путь, чтобы меня увести? Не могу сказать, польщён я или оскорблен. — А если ни то, ни другое? Я хотел выбраться из дома, пока его кто-нибудь не поджёг. Баки издает смешок и начинает перебирать файлы. — Тони снова взорвал лабораторию? — Нет, он заставил Наташу на него напасть. Плечо Баки трясётся от тихого смеха. — И? — Ммм. Он рухнул, как унылый мешок с картошкой. — Господи, ну что за девчонка. Мы ни в коем случае не должны знакомить её с Шэрон. — Ты знаешь, что это неизбежно. Баки ворчит и встаёт, но улыбается, в уголках его глаз морщинки. Стиву хочется прижаться к этому месту губами и впитать его сладость. Баки иногда вызывает у него тихий, яростный голод. Он испытывает его с тех пор, как они были детьми, которые думали, что будут жить вечно, слившись жизнями в лёгкости и гармонии. Теперь Стив знает то, чего не знал тогда, и жизнь была какой угодно, только не лёгкой, хотя моментами она именно такая. Он просто лучше знает, что на самом деле значат эти моменты. — Грант, — многозначительно говорит Баки, — если продолжишь так на меня смотреть, я могу не то подумать. — Надеюсь, мысли хорошие, — беспомощно бормочет Стив, наклоняясь вперёд. Лёгкий румянец расцветает на щеках Баки. — Нет, — ворчит он. — Они ужасны. Ты ужасен. Боже. Он потирает лицо и бросает на Стива взгляд, который, вероятно, призван его успокоить. Стив послушно держит руки при себе, и, в любом случае, Щ.И.Т. — в низу списка мест, где он хотел бы осквернить своего парня. Он не хочет, чтобы какая-нибудь скрытая камера засняла его член, а Баки слишком блядски красив, чтобы позволить глазеть на него какому-нибудь ублюдку. А ещё есть закон. Тем не менее, идущий на шаг позади Баки продолжает притягивать его взгляд, а Стив всего лишь человек. — Эй, — говорит он, хватая Баки за локоть. — У меня есть идея. — О, боже милостивый, — с чувством говорит Баки. — Я в заднице. — Пока нет, — бормочет Стив себе под нос. — Давай, устроим спарринг. Это тебя взбодрит. Баки явно ожидал не этого. Эффект неожиданности позволяет Стиву мягко увести его к лестнице, и через мгновение Баки фыркает и просто спускается по ступенькам вниз, идя рядом со Стивом и качая головой. — Хочу отметить, что это тебе нравится, когда тебя бьют, — говорит он с тем же обиженным выражением, которое появляется у него всякий раз, когда он пытается изобразить большее раздражение, чем есть на самом деле. — Я — невинная жертва. — Да, да, конечно, — Стив наклоняется и шепчет, касаясь губами уха Баки: — Тебе нравится, когда тебя бьют, но только членом по губам. Баки невыносимо трогательно стонет и отталкивает его. Стив выскакивает на лестничную площадку, радуясь, что они тут одни, и никто не заметил, как он спрыгнул вниз, пролетев целый лестничный пролёт. Баки хлопает себя живой ладонью по лицу. Сквозь щели между пальцами Стив видит, как он пытается подавить ухмылку, и да, миссия выполнена. До ближайшего пустого тренировочного зала они добираются без инцидентов. Баки сохраняет иллюзию многострадального терпения, даже когда они снимают костюмы, но когда становятся на маты и поворачиваются друг к другу, он уже не может скрыть нетерпеливый блеск в глазах. В эти дни Баки не склонен к насилию — на самом деле никогда и не был. Просто так получилось, что он очень, очень хорош в этом, в чём иногда Стив винит себя, потому что Баки приходилось вытаскивать из каждого закоулка его проблемную задницу. Баки нанёс первый удар, защищая Стива, и, вспоминая их рукопожатие окровавленными ладонями, он не может избавиться от чувства, что тогда они навсегда связали свои души, хорошо это или нет. — Ты когда-нибудь жалел меня? — выпаливает Стив. Он открывает рот, чтобы уточнить — или, может быть, взять слова назад, — но не может придумать нужных слов, потому просто кусает губы, беспомощно глядя на Баки. Баки просто улыбается. — Ни разу. Стив закрывает глаза. — Хорошо, — говорит он. — Спасибо, Бак. Баки смеется, качая головой. — Ты неисправим, запомни уже имена, — это всё, что он говорит, и да, Баки сейчас зовут Джеком Барнсом, и по легенде они двоюродные братья, но по мнению Стива фальшивые имена портят момент. Он рад, что они никогда не пытались стать шпионами; Пегги бы их возненавидела. — Ты готов? — спрашивает Баки. — Или хочешь ещё немного поболтать? Это снова тот нетерпеливый блеск, потому что да, Баки не любит насилие, но с таким телосложением порой возникает желание просто отпустить, отдаться току крови в венах и позволить ей разгореться. Они с Баки идеально подходят друг другу. Будет стыдно не воспользоваться преимуществом. — Тогда начнём, — говорит Стив. — Покажи, на что способен. Баки смеётся и показывает. Несколько лихорадочных минут спустя Стив швыряет Баки лицом в мат и вытирает пот с лица одной рукой, проводя пальцами по влажным волосам. Другой рукой он сжимает затылок Баки, а коленом упирается ему в спину. Вид Баки, прижатого к его животу, приятен и знаком, и некоторые части тела Стива рефлекторно отзываются, будто у собаки Павлова. — И это всё? — спрашивает он. — Тот бездомный котенок, которого ты когда-то выкармливал у моей мамы, дрался лучше. — Нахуй иди, — выплевывает Баки, всё ещё смеясь. — И память твоя тоже. Затем наступает очередь Стива валяться на мате, потому что бёдра Баки вытворяют нечто непристойное с его шеей. То, как он двигается, зажигает кровь Стива, и внезапно он жалеет, что сейчас они не в старом обшарпанном клубе рядом с домом. Там легче остановиться, когда становится слишком жарко, и затащить Баки домой в постель. Баки фыркает, как будто может прочесть всё это по жару в глазах Стива. — Ещё один раунд, — говорит он, а затем наклоняется. С длинных волос Стива капает пот, но он не такой горячий, как губы, которые касаются его ушной раковины. — Если выиграешь, я позволю тебе трахнуть меня у стены. Стив выдыхает ровно и медленно. — А если ты выиграешь? — Тоже дам трахнуть, но только на кровати — поебемся как милая и скучная пожилая парочка. Хотя ею мы и являемся. — О, нет. Только не это. Нужно вернуть нашу полную приключений молодость. — Значит постарайся, блядь. Он пиздецки старается, и Баки не облегчает ему задачу, не смягчает удары новой рукой, которую сделал для него Тони, и, в конце концов, Стив получает несколько недолговечных симпатичных синяков и симпатичного мужчину, что надолго останется лежать на мате, придавленный всем его телом. Заманчиво, так чертовски заманчиво, просто опустить бёдра и вжаться в Баки, жёстко, быстро и грязно, но они в общественном месте, и в шпионском агентстве никогда не бывает так одиноко, как хотелось бы. — Значит, стена, — говорит Стив, скатываясь с Баки. Он поднимается на ноги и протягивает руку, которую Баки пожимает с дьявольской ухмылкой на губах. — Мне повезло. *** Огонь в крови немного остывает по дороге домой: тёплое бедро Баки под ладонью успокаивает лучше, чем что-либо ещё. Краем глаза Стив изучает профиль Баки, потому что он — самое красивое, что есть во вселенной; Стиву удалось не потратить целых две жизни за безнадежными мечтами о нём и надеждой, что когда-нибудь это изменится. Волосы Баки длиннее, чем когда-либо, из-за чего он время от времени привлекает пристальные взгляды, но из-за этого и неряшливой одежды никто при виде него не подумает о сержанте Джеймсе Бьюкенене Барнсе, герое войны и парне, который погиб за Капитана Америку. Об этом снято уже три фильма, с каждым из которых играющий Баки актер всё меньше походил на него настоящего. На его висках нет седины, но когда Баки смеётся, у его глаз появляются морщинки, такие же, как у Стива. Их тела стареют — медленно, но стареют. Это обнадеживает сильнее, чем Стив может выразить словами. Баки ловит на себе его взгляд больше раз, чем может сосчитать, и каждый раз отворачивается, улыбаясь. Он лишь раз касается колена Стива тыльной стороной ладони — случайное прикосновение, в котором живут одновременно вопрос и утешение. Они не спешат трахаться, как только оказываются дома. Возможно, когда-то так бы и было. Но теперь спешка стала медленнее, плавнее. Баки никуда не денется, как и Стив. Не говоря уже о том, что они больше не живут одни, и легче фантазировать о сексе на всех поверхностях дома, чем реально им заниматься. Они снимают обувь и пальто, как цивилизованные люди, и останавливаются, чтобы убедиться, что шум, доносящийся сверху, не напоминает звуки надвигающегося взрыва. Баки запирает дверь спальни, и Стив прижимает его к ней, но лишь целует ухо и манящую линию шеи, нежно проводя губами по капелькам пота. Баки мягко дрожит и откидывается назад, прижимаясь к Стиву, позволяя принять на себя его вес. Стиву нравится, каким твёрдым он кажется, каким реальным. Он обхватывает рукой горло Баки, впиваясь большим пальцем в его челюсть, обняв пальцами трепещущий пульс. Не давит, просто придерживает Баки, окружая теплом и безопасностью своих рук. Баки просто дышит, откинув голову назад и положив её Стиву на плечо. — Я люблю тебя, — говорит Стив, слова вырываются совершенно бессознательно; момент располагает к признанию. — Я тоже тебя люблю, — легко отвечает Баки, а затем, доказывая, что действительно знает Стива настолько хорошо, что читает его мысли, говорит: — Всегда буду любить. Я никуда не ухожу, Стив. — Я верю тебе, Бак. — Да? — говорит Баки, каким-то образом разворачиваясь в узком пространстве между телом Стива и дверью, и они внезапно оказываются нос к носу. — Или веришь, что я в это верю? Баки всегда, всегда мог вытащить то, что пряталось в самой глубине его души. — Боже, — шепчет Стив, тихо и пылко. — Я не знаю. — Я знаю, ты напуган, — говорит Баки, обхватив ладонями лицо Стива. Тёплая плоть с одной стороны, холодный металл с другой — ощущается странно, но это то, что даёт ему ощущение дома. — А ты нет? — спрашивает Стив. — В ужасе. Он ведь совсем не изменится, да? — Он будет прятать чувства. Я так и сделал. — Я не хочу, чтобы ему приходилось это делать. — С тобой он мог поступить бы иначе. Он видел, как ты умер. Для него прошли всего лишь недели. Баки зажмуривается. Когда он открывает глаза, они блестят. — Но я не умер. И он тоже. Или ты. Сколько бы усилий мы не прилагали, чтобы себя угробить. Брось, дорогой. Мы зашли так далеко. Теперь мир не развалится на части. Если Стив попытается вспомнить, когда Баки превратился в оптимиста, то потерпит неудачу. Он был таким ещё до войны. На ней он был каким угодно, но только не оптимистичным. А после, ну… после оказалось не так уж и здорово. Но это было другое будущее, не это, и здесь Баки более целостен, чем Стив когда-либо будет. Он упивается лицом Баки, яростным огнем в его глазах и жестким изгибом рта. Даже если Стив всё испортил, обрек этот мир на разрыв космическими силами, по крайней мере, он сделал это правильно. Баки счастлив и исцелен, прожил годы, которые у него украла другая жизнь. — Я не жалею об этом, — тихо говорит Стив. — Стиви, я знаю. Я знаю. Поцелуй медленный и глубокий, он согревает Стива до глубины души. Баки запускает руки в ему волосы и крепко сжимает, до тупой, приятной боли. Его зубы царапают губы Стива — игривый укус, который он возвращает в десятикратном размере. Баки задыхается, когда Стив прокусывает губу до крови, и бессвязно ругается, когда тот зализывает ранку, засасывая губу в рот до тех пор, пока не перестает ощущать медный привкус. Он кладёт руки Стиву на грудь и толкает, и тот отшатывается назад, едва успевая выпрямиться, прежде чем Баки валит его на пол. Они оба всё ещё одеты, но Баки прижимается задницей к его паху с достаточной силой, чтобы по позвоночнику пробежали мурашки. — Ты знаешь, — задыхается Баки, покрасневший и с тёмными глазами, — что делаешь со мной. — Это… это была твоя блядская идея, приятель. Он рычит, и у Стива на мгновение кружится голова от того, как быстро меняется настроения, и забавно, что Баки всё ещё способен застать его врасплох, что в жизни никогда не иссякают сюрпризы, и, черт возьми, ему это нравится, он любит жизнь, и что за пиздецовый момент для осознания? Он переворачивает Баки, заламывает ему руки над головой и вжимается в извивающееся тело, слизывая с припухших губ высокие, непрерывные стоны. Стив мог бы кончить прямо вот так, и Баки тоже; сколько бы лет ни было их телам и душам, их члены, похоже, застряли в подростковом возрасте. Стив правда хочет держаться с достоинством, но извивающийся под ним тёплый Баки опьяняет, и он слаб перед ним: пойман в ловушку и очарован своим рабством. Он покусывает подбородок Баки и спускается к горлу, отводит в сторону несколько липких прядей волос и с силой вонзает зубы в мягкую плоть. Баки вскрикивает, выгибаясь под Стивом, и тот чувствует, как он прижимается к его бедру. Он сдвигается так, чтобы их закованные в одежду члены оказались на одном уровне. Искры пробегают по позвоночнику с каждым движением их трущихся друг о друга тел, и Стив оставляет засосы на горле Баки, сильно кусает, пока кожа под языком не становится влажной и горячей. Баки подстегивает его, хваля и проклиная. Смеется, когда он случайно прихватывает зубами воротник, но смех переходит в сдавленный крик, когда Стив сильнее стискивает зубами ткань и дёргает, неаккуратно срывая рубашку с груди Баки. И, боже, какое же непристойное зрелище: грудь Баки наполовину обнажена, раскрасневшаяся так же, как и его хорошенькое личико. Стив низко наклоняется, сильнее прижимаясь членом к паху Баки, и не знает, что именно заставляет того скулить, как уличного кота: давление на член или зубы, которые смыкаются вокруг его соска. — Стив, — наполовину охает, наполовину стонет он, извиваясь под Стивом как безумный, и тот с жадностью вырывает своё имя у него изо рта, впивается зубами в губы, а Баки ломается под ним, вздрагивая, когда влажное тепло разливается по его штанам. Стив прекращает целовать, перестает двигаться, смотрит вниз и видит расползающееся пятно. Баки тяжело дышит и обмякает под Стивом. Когда Стив снова начинает двигаться, Баки скулит и сопротивляется, пытается вывернуться из его хватки. Стив просто сжимает руки крепче и вжимается в его истощенное тело. — С-Стив, Стив, я не могу… — Да, — рычит Стив, — ты, блядь, можешь. Баки крупно вздрагивает. Он вытаскивает зажатую телом Стива ногу и обхватывает ею его бедро, и тот ещё сильнее чувствует нужду войти в него, отчаянное желание прожигает вены. Он хочет избавиться от одежды, блядь, он хочет в Баки, но и в этом есть что-то волнующее — в том, чтобы ласкать и прижимать к себе его сладкое, извивающееся тело. — Давай, — говорит Баки высоким, дрожащим голосом, — давай, просто… Он движется вместе с ним, прижимается к нему, и Стиву требуется мгновение, чтобы понять, что Баки пытается подставиться так, чтобы он тёрся о его бедро. Стив смеётся, прикусывает губы Баки в знак предостережения и сдвигается, притискиваясь пахом к его мягкому члену. Сквозь слои ткани не должно ощущаться так уж плохо, но Баки кричит так, словно Стив убивает его. — Не переигрывай, — хрипит Стив. — Ты выдержишь. Баки качает головой, скулит; его глаза блестят, ресницы слиплись от непролитых слез, и, боже, господи, как он красив: раскрасневшийся и чуточку грязный, и Стив кончает, разваливаясь на части при виде того, как Баки смаргивает слезы. Он держится на ногах, несмотря на разрушительные импульсы в теле, но потом падает на Баки. Баки кряхтит под его тяжестью, но обнимает Стива и придерживает осторожно, будто драгоценность. И боже, именно так он себя и ощущает — чувствует себя драгоценностью, когда дыхание Баки согревает горло, а его ладони легко лежат на спине. — Я ног не чувствую, — жалуется Баки через некоторое время, но без злости. Стив всё равно скатывается с него, морщась от хлюпанья в штанах. Баки замечает это и громко вздыхает, смотря на собственные штаны. Он выглядит так развратно в разорванной рубашке и с мокрым пятном на промежности. — Животное, — говорит Баки. — Ты сумасшедший, Роджерс. — Барнс, — с огромным удовольствием поправляет Стив. — И я без ума от тебя, куколка. Баки кривится и бьёт Стива кулаком под рёбра. Он поддался, и это приятно. Рука левая, и это не так уж и приятно. — Ой, — печально говорит Стив. — Детка. — Милый? — Нет. Детка. Вообще-то я тебя оскорбляю. — Сексуально. Баки хлопает себя ладонью по лицу, как раньше на лестнице, и вздыхает, всем телом излучая раздражение. Вот только ему никого не одурачить, и всё, что требуется от Стива, чтобы он убрал руку и улыбнулся — пару раз поцеловать вдоль линии роста волос. Лицо Баки смягчилось от вещей, которым нет названия. — А вообще-то — да, я такой, — говорит Стив. — И без ума от тебя. — Я вижу. — Тон Баки сух, но глаза полны тепла. — Мой член тоже. — Только член. Хм, не могу этого допустить. Баки, сузив глаза, смотрит Стиву в лицо. — Нет, мы только что кончили, ещё слишком рано тебе так на меня смотреть. — Для нас это не проблема, Бак. И напоминаю, я выиграл спарринг. — Что значит… ой, блядь. Стив ухмыляется и поднимает Баки; тот активно сопротивляется, но это всё показное. Он, блядь, умоляет, когда Стив прижимает его к стене, растягивает пальцами и входит членом во влажный, тугой жар. — Двигайся, боже, пожалуйста, двигайся, — выдыхает Баки почти сразу, как Стив проникает внутрь. Он отчаянно, неистово извивается и царапает стены. — И это всё, что тебе нужно, милый? — спрашивает Стив, прижимаясь ртом к уху Баки, широко и порочно ухмыляясь. — Всего лишь член в твоей узкой дырке, и ты уже умоляешь, как шлюха? Баки реагирует так же, как и всякий раз, когда Стив говорит подобные пошлости: крепко сжимается на члене и кричит так, будто звук идёт из самой его души. Стив болезненно-медленно толкается и становится жертвой собственных действий, потому что скользкие внутренние стенки Баки жадно обнимают каждый дюйм его члена — это рай и ад одновременно, закованный в тело мужчины, которому принадлежит душа Стива. Он трахает быстро и жестко, врезаясь в Баки, придавливая его своим телом. Баки стонет и откидывает голову Стиву на плечи. Он задыхается, его великолепный рот широко открыт, и Стив целует его, развратно проводя языком по мягким розовым губам. Баки вздрагивает: он такой горячий, и весь этот влажный жар лихорадочно сжимается вокруг члена Стива. Каждый чёртов раз в такой момент Стиву кажется, будто его сбил товарный поезд, и он мог бы умирать и проживать целые жизни, находясь у Баки глубоко внутри. — Да, блядь, — говорит Баки, и Стив понимает, что сказал это вслух, прижавшись, как к тайне, к челюсти Баки. — Да, я бы позволил тебе, о боже, Стив. Легкое, бездумное обещание, от которого Стив дрожит. — Скажи мне, — говорит он, снова наполовину выходя и вновь проскальзывая внутрь, медленно, но напористо. — Скажи это ещё раз. — Стив? — Баки задыхается. — Я… конечно, я бы позволил тебе, всё, что захочешь, милый, что угодно, только двигайся, пожалуйста… Стив двигается, трахая Баки торопливыми толчками, едва выходя из него и вновь вбиваясь внутрь, пытаясь проникнуть глубже, ещё глубже, вот только ему никогда не будет достаточно глубоко. Стив может прижаться всем своим телом к Баки и впиться в него губами, руками и зубами, и этого всё равно будет недостаточно, пока он не заполнит вены Баки, свои кости, свою гребаную душу. — Скажи, что ты мой, — тихо, отчаянно говорит Стив. — Скажи, что ты всегда будешь моим. — О, — выдыхает Баки — прерывисто, тихо и понимающе. — Стиви, да, да, я твой, навсегда твой, я обещаю, я… ох! После Стив срывается на бешеный темп, подстегиваемый словами Баки, и неистовая страсть захлестывает их обоих: они, будто волны, расплескиваются друг о друга, кончая вместе. Стив мягко выскальзывает и опускает руку, чтобы пощупать и почувствовать, как его сперма вытекает из дырки Баки и стекает по бёдрам, отмечая внутри и снаружи. От прикосновения Баки стонет, но раздвигает ноги, позволяя Стиву делать что угодно, как и всегда. — Я тебя не заслуживаю, — говорит Стив, и это чистейшая правда. — Но я эгоистичный засранец, Бак. Я не собираюсь тебя отпускать. — Блядь, не будь идиотом, — говорит Баки так легко, будто Стив и правда идиот. — Думаешь, я тебя собираюсь? Ты застрял со мной на всю жизнь, мудила. Стив не подвергает это сомнению. Он верит Баки. И, возможно, верит только в то, что Баки верит в свои слова, но что это меняет? Вера есть вера, и Стив никогда ни во что не верил так горячо, как в Баки Барнса. *** За эту веру он цепляется две недели спустя, когда телефонный звонок будит их посреди ночи, и Баки испуганно бормочет молитву в трубку. На другой стороне телефонного провода молчат. — Это был Фьюри, — говорит он, как будто забыл, что Стив мог слышать каждое слово. — Стив, они нашли его.