Сбросить саван алых песков

♫

Ждать что-нибудь хорошее, когда Кавех вдруг появляется на пороге с некой чрезвычайно важной новостью, — наивно. Ещё наивнее — верить в то, что несвоевременно возникшая проблема, выражаясь его словами, небольшая. Тигнари скользит пристальным взглядом по серебряной броши с эмблемой Академии, что крепится на мантии каждого матра, и убеждается: проблема вовсе не «небольшая». Как и ожидалось, блюстители законов ведут допрос с большим пристрастием; высказываются о своих сомнениях касательно нового проекта студента Амурты и пытаются найти изъян даже в самой безобидной фразе, но Тигнари всё же удаётся возмутительные подозрения парировать учтиво и даже избежать запрета на выезд из города. В кабинете матр он задерживается. Отвечает на стандартные вопросы и расписывается в нужной для отчёта бумаге, пока драгоценное для него время неумолимо утекает сквозь пальцы. За пределами душных служебных помещений — ненавязчивый аромат сумерских роз. Блеск солнца проливается на линию горизонта алым золотом, пронзает хлопья облаков, проплывающих над Авидьей, и постепенно тускнеет. Увы, красота вечернего города в напряжённых раздумьях даже не замечается. Кавех, успевший сотню раз измерить шагами ближайшую аллею и утомиться ожиданием, подбегает с вопросом в глазах. — Ну, что? — На меня донесли, — спокойно рассказывает Тигнари. — Без понятия, кому это понадобилось, но, видимо, к делу отнеслись с энтузиазмом. Оказывается, я злоупотребляю расположением наставника и использую ресурсы Академии ради удовлетворения личных целей. — Архонты, — Кавех в наигранном разочаровании прикладывает ладонь к груди, — мой друг истинное зло во плоти. Какую ещё гнусность ты совершил, признавайся? Воровал падисары в Саду Разан? — Этого не успел. Зато использовал свой Глаз Бога в ходе учебных экспериментов и незаслуженно получал высокие оценки. — Кошмар. Считай, что мы больше не знакомы. Кавех с непринуждённым изяществом — кто бы сомневался — ведёт плечом, не без удовольствия разворачиваясь к дверям Академии спиной, пока подброшенный им в воздух мешочек орехов падает Тигнари в ладонь. Вполне ожидаемый вопрос прерывает очередной виток размышлений. — Что будешь делать? Тигнари привык иметь в голове хоть какой-нибудь план действий и подстраиваться под ситуацию, даже если та имеет тенденцию постоянно меняться. Он спокоен и собран, когда дела идут откровенно паршиво, а Кавех юлой крутится рядом, сетуя на немилость тех, кому принято молиться. Так уж сложилось, это в натуре Тигнари — сохранять трезвость ума и лишь за редким исключением действовать на эмоциях. Поэтому сейчас, пускай ему и не удается быстро дать обнадеживающий ответ, опасения остаются незамеченными за привычно мягким выражением лица. Кавех не придает сильного значения заминке. — Тобой заинтересовался сам генерал махаматра, — выразительно отмечает он, заглянув в глаза. — Да, он принял пост совсем недавно, но, как по мне, менее допытливым от этого не стал. — Я тоже уступчивостью никогда не отличался, — в слабой улыбке, обозначившейся на губах до странного легко, видится безмятежность, и Кавех на эту удочку вновь клюёт. По крайней мере, Тигнари в это хочется верить. — Что бы там глава матр обо мне не думал, я отстою свою правоту. — Мне просто интересно, — блики вспыхнувших уличных фонарей красят волосы Кавеха в золото, но сам он наступления сумерек не замечает, даже протянутую горсть миндаля принимает заторможенно, — на какого олуха снизошла глупость клеветать на тебя... Светочу Амурты, уважаемому среди сокурсников и не испытывающему недостатка в похвалах преподавателей, пожалуй, трудно не завидовать. Тигнари понимает, что одни видят в его достижениях результат кропотливых трудов, другие — предпочитают списывать успех на везение, если не что-то другое. Однако непреложная истина в том, что наука — единственное, о чём Тигнари вообще печётся, а ответа на вопрос Кавеха у него нет. Да и какая к хиличурлу разница? Какая, думает он, разница, когда исход у чьего-то не шибко умного поступка один? Возможность спокойно заниматься своими исследованиями, при этом не чувствуя, как в затылок дышат стражи академического порядка, всё равно утеряна. На языке в адрес доносчика вертятся не самые лестные слова, но это всего лишь очередное раздражение, на которое просто бессмысленно тратить время. У Тигнари и без того отняли достаточно. А больше медлить он не собирается.

***

Облачённый в тщательно подобранную экипировку, со всевозможной дорожной поклажей за спиной, Тигнари преодолевает последнюю границу, отделяющую его от океана золотых песков. Маршрут прост лишь на словах. Пересечь значительную часть земель Дешрета и добраться до Нижнего Сетеха, желательно не искалечившись по дороге, — миссия отнюдь не из легких. Она звучит, как самый дерзкий вызов, который Тигнари, тем не менее, принимает так, словно речь идёт о каких-нибудь безмятежных прогулках до Пардис Дхяй. Возможно, не будь его характер отлит из чистого упрямства, ничего бы не случилось. Возможно, не будь в его жизни потерь, внезапным образом заставивших чувствовать боль, это путешествие осталось бы невзрачной идеей. Жаль, но судьбе в очередной раз приспичило всё усложнить. Тигнари слышит звон моры, бросаемой на потрескавшуюся древесину стола; слышит грубый говор пустынников у трактира и лязг алебард в руках проходящей мимо стражи. Он видит, как тянется ввысь стена меж двумя мирами, отделяя «варварство» от «цивилизации», и хмурится. Его не переубедить в неправильности её существования, как не переубедить и в том, что жители столицы ошибаются, считая рождённых в пустыне безнадёжным, неисправимым отребьем. От жара солнца идёт трещинами тропа на выходе из Караван-рибата. Людской гул звучит смазанным эхо в разуме Тигнари, и какое-то наваждение — или же обострившееся шестое чувство — заставляет его поднять взгляд в сторону бледно-зеленых куполов каменных башен. Блик солнца — всё равно, что ослепительный ореол, в котором секундно мелькает очертание маски Германубиса.

***

Надежда пройти длинный путь за неделю разбивается об грани действительности. Тигнари пару дней стойко переносит все прелести местного климата и позволяет себе мечтать о прохладных лесных пологах Авидьи, но никак не думает возвращаться домой. Руководство по выживанию в пустыне, весьма предусмотрительно изученное до самого последнего предложения, немного облегчает однообразное бытие. Памятуя о разбойничьих группировках пустынников, Тигнари старается передвигаться по особо опасным районам незаметно и пару раз ловко скрывается из виду наёмников. Отдыхая под широкими листьями пальмы в оазисе, он сквозь дрёму чувствует чьё-то приближение. В разленившемся разуме мелькает подозрение, что нагрянули пустынники, однако на песке мерещится совсем не похожая на них тень. Тигнари размыкает потяжелевшие веки, чтобы получше разглядеть острые уши на маске Германубиса, но тень исчезает, её обладатель — тоже. Приложив ладонь к горячему лбу, вновь погружающийся в сон Тигнари опасается, что следующий мираж сыграет с ним злую шутку. Он думает, что удача откровенно разворачивается к нему задом, когда банда наёмников, очевидно, уже давно не слышавших звона моры, выскальзывает из руин какой-то постройки совершенно неожиданно. Тигнари несуетливо хватается за лук, насчитывая пять неприятелей. Он решительно не понимает, каким образом может быть похожим на подобие состоятельного путешественника, но с вооружёнными пустынниками говорить бесполезно. Борясь с накатившей на тело слабостью, Тигнари прицеливается и выпускает стрелу. Откуда-то появляется ещё двое крепких мужчин. Вспышки дендро, источаемые сверкающим наконечником, удерживают их на безопасном расстоянии, правда, длится это недолго. Где-то сбоку сверкает в свете луны металл. Тигнари выпускает очередную стрелу на тяжёлом выдохе и, не успев вовремя обернуться, получает сильный удар в спину; отпрыгивает в сторону, но лезвие кривого ножа всё же оставляет ему царапину на сгибе локтя. Короткое шипение, яростно стиснутый лук: выстрел получается ярким и распадается над головами людей снопом изумрудных искр.

♫

Меж них, причудливо изгибаясь, вдруг вспыхивает фиолетовым молния. За спиной Тигнари двое наёмников с воплем перекатываются по песку, а сам он, припав на одно колено, наблюдает за тем, как дендро и электро порождают сокрушительную реакцию. Копьё, объятое сиянием элементальной силы, разрезает воздух и заставляет неприятелей окончательно отступить. Тигнари не замечает, что исчезают они так же быстро, как появились. Ранение его тоже волнует мало. Взгляд остаётся прикованным к неуловимой до сего дня фигуре; золоту, опоясывающему талию, белоснежным волосам, скрытым под устрашающей маской. Глазам, которые вдруг сталкиваются с его собственными, сражая то ли необыкновенным цветом радужки, то ли хладнокровием. — Генерал махаматра. «А ты младше, чем я думал», — Тигнари находит время, чтобы слабо усмехнуться сквозь усталость. Обернувшийся глава матр и впрямь выглядит, как его ровесник. Тигнари, наконец, припоминает, что тот окончил Спантамад пару лет назад, и поднимается на ноги. Сайно следит за каждым его движением из-под взъерошенной чёлки и острого носа шлема. После затянувшегося молчания тихий и низковатый голос звучит, как раскат грома. — Ты в порядке, Фенек? Тигнари меньше всего ожидает услышать такой вопрос. Стоя напротив человека, по чьему приказу матры организовали допрос и открыли на его счёт расследование, он действительно не знает, что ответить. Боль, бегущая вдоль позвоночника, отрезвляет, и он размыкает губы, осознавая, что не говорил с тех пор, как покинул Аару. — В полном, — с хрипом бежит по губам. — Значит, я не ошибся. Генерал махаматра всё-таки следовал за мной столько времени? — Между делом. Сайно слегка склоняет голову, сверкая рубиновыми глазами. Тигнари же не видит смысла спрашивать о чужих намерениях, когда относительно него, если подумать, они до безобразия прозрачны. Совершив жест, смутно похожий на кивок, он убирает лук и невозмутимо шагает мимо главы матр. Только аромат сумерских роз бросается ему вдогонку.

***

Наспех обработав рану на руке имеющимися средствами, Тигнари продолжает взбираться по гигантскому бархану и следующий вечер встречает на его вершине. Закат в пустыне не менее прекрасен, чем в столице, однако раньше даже не приходилось подозревать, что прощальный блеск солнца может приносить такую радость. Если доселе тяготы путешествия были терпимыми, то теперь идти с каждым днём становится всё невыносимее. Тигнари спасают лишь крохотные оазисы и то немногое, чем удаётся запастись в Аару. Сайно с этих пор упрямо следует за ним, держась на расстоянии и время от времени пропадая куда-то на долгие часы. Едва видится намёк на встречу с наёмниками, он вновь рядом, чтобы оказать помощь, а затем продолжить путь в абсолютном безмолвии. Тигнари ожидает от него вопрос с подвохом, мнительный взгляд или внезапно оказавшееся под ребром остриё копья, — хоть что-нибудь из того, что по слухам махаматра практикует со всеми подследственными — но их незавидная участь обходит Тигнари стороной подозрительно долго. Настолько, что нервы натягиваются до предела при мысли о том, чем может сменится вся эта обходительность. «Холодком металла меж лопаток и приказом возвращаться в Сумеру, например», — думается Тигнари, и, пожалуй, этот расклад для него куда хуже переломанных костей или шрамов на память о соприкосновениях с электро. Сайно движет не какая-нибудь блажь или беспокойство за одного, возможно, слишком упрямого студента Амурты — это долг службы. А Тигнари знает: за ним следили бы так или иначе. Разве что не ожидает, что в попутчики ему вырисуется лично махаматра, ещё и так, что сразу понятно станет, насколько бесполезно возражать. Напряжением отдаёт по всему телу: когда тень шлема падает на лицо, заслоняя солнце, и рядом под чужим весом проседает песок; когда рука непринуждённо протягивает мех с водой, когда у дальней пальмы в оазисе непременно замечается уже знакомый силуэт. Когда Сайно очевидно отклоняется от того, что ему привычно делать. И Тигнари не понимает, какого чёрта его вынуждают гадать о том, что происходит. Первым оборвать ставшую невыносимой тишину не трудно. Тигнари делает это сразу после того, как ещё один отряд похитителей сокровищ, преградивших дорогу, оказывается поверженным, а Сайно одним движением заставляет копьё снопом искр рассыпаться за спиной. — Скажи, махаматра, — лёгкое раздражение, обострённое дурным самочувствием, чересчур явно проскальзывает в голосе, — давно ли у вас в обязанностях прописана роль телохранителей при подозреваемых? Видят Архонты, Тигнари устал до потери пульса. Тёмная шерсть на ушах и хвосте, несмотря на защитные масла, теряет здоровый блеск, становится совсем жёсткой, а взгляд тяжелеет под гнётом плохого сна. Он бы и рад начать разговор в совсем другой манере, какой-нибудь, от которой у собеседника не просыпается в груди ответное раздражение, но привычная вежливость вдруг оказывается слишком далёким понятием. До привычной вежливости в пустыне никому нет дела. Сайно, вероятно, в том числе. Он смотрит всё так же пронзительно, не меняя бесстрастного выражения лица. Тем не менее Тигнари — растерявшему желание любезничать, но всё ещё внимательному — видно в рубиновых глазах что-то помимо мнимого равнодушия. — Ты ведь не думал, что условная свобода передвижения избавит тебя от внимания матр? Я не прячу оружие в ножны. — Интересно. Махаматра собственной персоной идёт за мной след в след, — осторожность из слов исчезает окончательно. У Тигнари любезный разговор изначально не клеился. — Подай метлу и, наверное, станет даже расчищать песок на моём пути. Какой во всём этом смысл? Ты не пытаешься даже притвориться, что тебя здесь нет, не следишь, а приглядываешь. — Возможно, в твоём представлении матры, крадучись, ищут доказательства в пользу обвинения, но реальность не обещала соответствовать твоим ожиданиям. Сейчас ты — часть моей работы. — Только лишь часть? В чём же заключается эта работа? — Не кажется ли тебе, что из нас двоих только мне уместно задавать вопросы? — существуй возможность усмехаться глазами, Сайно бы определенно ею воспользовался. — Поверь, на данном этапе следствия я тебе отнюдь не угроза. Чтобы так всё и оставалось, ты перестанешь придавать значение моему присутствию. — Если появились новые детали дела, о которых я ещё не знаю… у меня имеется право спрашивать. — И мне, разумеется, положено ответить. Но не сейчас — не когда у меня на руках недостаточно сведений. Сайно, очевидно, хочет поставить в бесполезном разговоре железную точку. И это намерение, и бесстрастный тон, который слух принимает за перекатывание бархата по песку, Тигнари нервируют. — Ладно, — прищур лишён привычной безмятежности. Разворачиваясь, Тигнари неосознанно касается повязки на руке. — Тогда осмелюсь надеяться, что старания уважаемого матра в конечном итоге не приведут к ложным заключениям. Я не хотел бы попасть в тюрьму. — Сейчас ты можешь попасть только в передрягу, — отвечает Сайно ему в спину. — Остановись. Замедлив шаг и обернувшись, Тигнари наблюдает за тем, как Сайно уверенно сворачивает с занесённой песком тропы и движется куда-то на север вместо положенного востока. — Я не собираюсь отклоняться от маршрута. — Тогда пустыня похоронит тебя живьём, — Сайно оглядывает Тигнари через плечо и непреклонно манит за собой жестом. — Идём. Утро сменяется полуднем, но об этом едва ли можно догадаться, когда бурое облако пыли внезапно заслоняет небосвод, а яростные порывы ветра вздымают песчаные волны. Тигнари следует за едва виднеющимся впереди силуэтом и думает о том, что случилось бы, не доверься он безупречному чутью Сайно. Пожалуй, жаркая земля действительно стала бы его последним пристанищем.

♫

Они успевают прийти к заброшенному храму до того, как буря окончательно набирает силу, и, проникнув в просторный тёмный зал, оседают на холодный камень. Тигнари тяжело переводит дух, прижимается затылком к древним стенам и прикрывает веки. Сайно опускает руку на согнутое колено. Снаружи доносится шум разыгравшегося урагана. — Сколько теперь нужно, чтобы дойти до Храма Хемену? — Трудно сказать. Ответ настолько удивляет, что Тигнари приподнимает выжженные ресницы и недоуменно смотрит на Сайно. Тот не только хранит молчание, но и впервые одаривает своим вниманием окружающую обстановку, а не одного лишь студента Амурты. — Ты предугадал приближение бури, но хотя бы приблизительно не знаешь, сколько осталось до Хемену? — Я планировал привести нас к знакомому мне храму. Он находится здесь, в пределах Нижнего Сетеха, откуда ты был бы волен продолжить путь в какую угодно сторону. Но сейчас, закрывая проход, я понял, что ошибся. Механизм на нём зачарованный, хотя не должен быть таковым — мы случайно пришли в совершенно незнакомую мне гробницу. — В пустыне ещё остались места, где от тебя можно спрятаться? Удивительно, — Тигнари задумчиво сводит брови к переносице. — Я наслышан о том, что здесь генерал махаматра как дома. — Без «как». Но иногда просто родиться в пустыне недостаточно для того, чтобы приноровиться к выживанию в ней, — Сайно изучает причудливую роспись на потолке и приглядывается к слабому сиянию огня в глубине открывающегося впереди коридора. А потом с отстранённостью на лице спрашивает. — Никогда не слышал о пирамидах, «сбрасывающих саван»? Тигнари оценивает торжественную мрачность одного только наименования, а Сайно принимает его молчание за отрицательный ответ. Видит краем глаза запоздалое движение головой и любезно поясняет: — Вахумана даже брался изучать этот феномен, но до сих пор не получил существенных результатов. После смерти царя Дешрета его жрецы, якобы, спрятали особо ценные реликвии в подземельях, но с течением времени сама магия поддалась эрозии, и то, что должно было защищать сокровища, стало являть их свету. Поэтому целые пирамиды ныне выныривают из песков. — И может ли эта, — взгляд Тигнари бежит по высоким сводам, под которыми голоса превращаются в эхо, — быть одной из таких? — Вполне. Иначе не могу объяснить, почему впервые вижу её в этом районе. Можно было бы попробовать поискать в словах Сайно учёное высокомерие или что-то очень на него похожее, но тон до невинного ровный, и надменности в нём нет. Только лёгкая примесь замешательства, свойственная человеку, купившему самосу с мясом и обнаружившему, что в ней капуста. Тигнари вздыхает куда-то в сторону. — Мы здесь заперты, да? Ты увидел механизм на дверях — понял, что этим же путем выйти не удастся, но колебаться времени не было, потому что между бурей и неизвестной гробницей лучше выбрать вторую. В ней хотя бы можно попытаться найти другой выход. Он не спрашивает, а утверждает, лишая Сайно необходимости пояснять положение дел, и тот, наконец повернувшись, присматривается к бледности лица напротив. Кивок и короткое «хорошо улавливаешь» действуют на Тигнари отнюдь не обнадеживающе — хочется снова вздохнуть, отпуская груз, которым теперь начинает казаться даже воздух. И пока это не вошло в привычку, взгляд спешит зацепиться за тусклое свечение, которое ещё пару мгновений назад приковывало внимание Сайно. — Факелы зажжены? — Тоже думаю, что это странно. Либо где-то здесь сконцентрировалась элементальная сила, либо мы не единственные, кому взбрело в голову искать убежище в Архонтами забытой гробнице. — Надо бы проверить. Тигнари дёргается, вероятно, совершая попытку встать, но Сайно беззлобно прицокивает языком: — Отдохни. Потом пойдём. — Время... — выдыхает Тигнари, с неприкрытым изнурением прижимаясь обратно к шершавой стене. — Я теряю слишком много времени. — Мне знакомо твоё рвение, но оно ни к чему не приведёт, если соберёшься шастать по здешним углам в таком состоянии. Рекомендую сперва поспать. — Почему мне кажется, что ты, махаматра, собственному совету бы не последовал? В полумраке не видно, как уголок губ ненадолго приподнимается вверх. Мимолётная задумчивость Сайно вновь сменяется серьёзностью, пока он наблюдает за Тигнари. Распознавая риторичность в вопросе, он спустя время задаёт свой. — Фенек, а в пустыне чувствуешь себя плохо. Ты хотя бы знал, на что идёшь? — Мы учёные, и порой не имеем жалости к себе в момент вероятного научного открытия. Получение знаний — превыше всего, — Тигнари почти сразу вспоминает, что в разговоре с главой матр стоило бы подбирать слова. Но отчего-то его не волнует ни текущее расследование, ни сидящий рядом гроза академиков. Он отказывается прятаться от Сайно и едва ли подозревает, что тот в чужом открытом взгляде читает гораздо больше, чем можно было представить. — Что же касается моей слабой выносливости... Мой род — валука-шуна — уже не первое десятилетие живёт вдали от пустыни. Смена ареала обитания сказалась на выживаемости в засушливых местах. Но, признаться, я не думал, что всё будет настолько безрадостно. — В отчёте по допросу писали, что даршан не особо одобрил твою экспедицию. Однокурсники оказались заняты своими проектами, в Караван-рибате ловить удачи не по карману затратно, а посторонних ты брать не захотел. — Не известно, чем закончится путешествие. Я не мог подвергать кого-то риску, — при воспоминании об упёртости Кавеха, которой не хватило для того, чтобы убедить Тигнари в актуальности знаний Кшахревара среди песков, тянет блёкло улыбнуться. — Да и во мне ещё теплится надежда, что здесь можно выжить без компании… — Во всяком случае, теперь тебе этого не проверить. И то верно — Тигнари звучно фыркает, зря пытаясь уколоть Сайно остатками стылого раздражения, на которое ещё хватает сил. Лику Германубиса, чёрным шлемом укрывающему голову, видимо, всё равно. — Это намёк на то, что мне от тебя не отделаться, или на то, что мы обречены здесь схоронится? — Первый вариант явно исключается, — тут Тигнари всё-таки вздыхает, убеждаясь, что Сайно не приучен улавливать в словах сарказм. — А второй… — Мне начинает казаться весьма привлекательным. — У тебя в целом какое-то настойчивое желание поскорее умереть, как я заметил, — Сайно недолго молчит прежде, чем добавить. — Новость о том, что за минувшие дни ещё несколько учёных ходатайствовали в твою пользу, способна вернуть тягу к жизни? — Так разжалобили мои слова, что решил подбодрить? Вопросом на вопрос, без особого желания получать ответ. Тигнари задирает голову, оттягивая узкий ворот кофты и сдувая с лица непослушную зелёную прядь. Усталость окончательно вымывает из голоса резкость, и теперь он глухо шелестит в узком зале гробницы: — Полагаю, их старания не сильно окупились, раз ты здесь. — Твоя правда. Расследование по поводу подлинности договоров на приобретение запрещённых Академией ресурсов лишь подходит к концу. Позже мне ещё нужно будет вернуться в город, чтобы вынести вердикт. Сайно снова выдерживает паузу, и ею Тигнари пользуется для того, чтобы коротко задуматься об оставленных в Академии делах; о наставнике и Кавехе, чьи прощальные взгляды приходилось ловить на себе будто бы в прошлой жизни, и о не исчезнувшей плахе для его, Тигнари, карьеры учёного, которая находит себе человеческое воплощение и непринуждённо сидит рядом. Тоже о чём-то размышляет, демонстрируя неприличную бодрость. — Вижу, у нас обоих куча работы, ради которой стоит выбираться из этого захолустья как можно быстрее, — Тигнари сдаётся: медленно закрывает глаза, прижимая к себе колени и оборачивая вокруг них хвост. — Генерал махаматра, надеюсь, разбудит меня? Сайно наблюдает за тем, как опускаются из-за подступающего сна лисьи уши, и зачем-то рассеянно кивает: — Можно просто Сайно. И да, я разбужу тебя.

***

С помощью чувства стихий Тигнари замечает на одной из напольных плит следы крио и спешит показать их бродящему неподалёку Сайно. Они совсем немного продвинулись в глубь гробницы, а подозрения о чьём-то присутствии уже подтвердились. Сайно заметно мрачнеет, и взгляд его неожиданно скользит по повязке на руке Тигнари. Тот, будучи увлечённым поиском зацепок, не замечает чужих отстранённых раздумий: — Эти начертания здесь явно не для атмосферы таинства. Подозреваю, что эта руна записана неправильно… Головоломка, блокирующая подъёмный механизм, оказывается разгаданной не скоро, однако, когда края подозрительной плиты озаряются голубоватым сиянием, Тигнари и Сайно воодушевленно переглядываются. Под скрежет ветхих конструкций плита опускает их в подземелье, где истончившийся элементальной след тянется к развилке. Очередной обмен взглядами заканчивается тем, что Сайно складывает руки на груди и сурово сдвигает брови, напоминая именно того генерала махаматру, о котором ходит столько пугающих слухов среди учёных. — Нет, — отвечает он на ещё не озвученные слова. — Выслушай для начала, — Тигнари неосознанно повторяет чужое движение, не собираясь легко уступать. — У тебя все намерения на лице написаны. Предложишь разделиться, чтобы ускорить процесс, а то, что мы можем наткнуться на монстров, тебе не очень волнует. — Ты явно не за себя переживаешь, — Тигнари одной фразой заставляет Сайно промолчать, ничуть не смущаясь при этом смотрящих в упор глаз. — Острое чувство справедливости. Я наконец понял. Ты станешь защищать даже преступника, чтобы он не погиб прежде, чем суд решит его судьбу. Но я не настолько слаб. Не бойся, что в исходе этой авантюры тебе будет некого конвоировать. — Я бы поспорил, — Сайно отворачивается. С полминуты стоит в тишине, а потом подходит ближе к разветвлению узких коридоров. — Не пойми неправильно. Будь ты не пустыне, да ещё и который день без отдыха, я бы не усомнился в твоих способностях... Тихий смешок заставляет его прервать речь и обернуться. Тигнари надламывает брови, но легко улыбается, видимо, тронутый сказанным. — Что ж, такая вера в меня приятна. Обычно я придерживаюсь рациональности и трезво оцениваю свои возможности, но сейчас у нас действительно нет выбора, если мы хотим спастись раньше, чем закончатся вода и еда. Молчание Сайно воспринимается как согласие. Во всяком случае, даже пожелай он что-нибудь добавить, торопливо скрывшийся во тьме коридора Тигнари едва ли стал бы тяготиться ответом. До тех пор, пока они могут найти элементальный след друг друга, используя чувство стихий, всё под контролем. Всё, кроме времени. Сайно взламывает парочку ключей-замков и, поплутав по просторным залам, замечает в одном из них отсутствие задней стены. Вместо неё куда-то наверх ведёт пологий, усыпанный обломками руин песчаный ход. Слабый поток ветра, стелющийся вдоль пола и разгоняющий пыль, вселяет в душу надежду. Сайно решает отправиться навстречу Тигнари, но вдруг замирает, чувствуя подкравшуюся со спины угрозу, а потом под высоким потолком раздаётся звон материализовавшейся круглой брони. Сайно тот час разворачивается и совершает рывок, нанося удар по одному из трёх магов Бездны. Те заходятся в злорадном смехе и отрезают ему путь к потенциальному выходу из подземелья. Угрожающе сверкнув глазами, Сайно бросается в бой. Он расправляется с крио-магом, почти добивает гидро, но пропускает серию атак злосчастного пиро. Насколько успевает Сайно рассудить в пылу схватки, стены гробницы так же зачарованы и в определенной степени ослабляют его собственные навыки. Отвлекаясь на нейтрализацию вспышек огня, Сайно упускает момент, когда гидро-маг образует вокруг себя новый щит. К тому времени, как он оказывается уничтожен вместе с его обладателем, тело Сайно дрожит от напряжения. Энергетический выброс копья вызывает у пиро-мага перегрузку, но, увы, ответная атака заставляет тяжело опуститься наземь. Капли крови расчерчивают смуглую кожу вдоль кончика брови. Сайно переводит дух и ожесточённо сжимает древко, а потом удивляется появлению стрелы, пробившей в пиро-броне брешь. Со вторым выстрелом она расходится паутиной трещин, с третьим — маг падает на пол, тут же пронзаемый фиолетовыми разрядами. Последний вопль врага эхом рокочет под древними сводами. Выпрямившись, Сайно оборачивается. Тигнари стоит в проходе коридора с пышущим энергией луком в руках. Боевая стойка и сосредоточенный взгляд придают ему воинственный, нет, поистине великолепный вид, но Сайно уже спустя секунду замечает его истинное состояние. Под опалённым рукавом угадывается ссадина, аккуратный нос подбит, а у левой ключицы расползается алое пятно. И это лишь видимые повреждения. — Тигнари, — зов Сайно больше похож на шёпот с весьма различимым в нём опасением, — ранили всё-таки... — Ага. Шамана защищало несколько хиличурлов. На редкость бешеных, — Тигнари подходит к Сайно и по привычке присматривается к нему на предмет ранений. — Тебе, вижу, тоже пришлось не сладко. — Всё нормально. Ты встречал кого-то ещё? Тигнари отрицательно качает головой. Видя задумчивость Сайно, он верно предполагает, что тот пытается понять причину появления Ордена Бездны в пустынной глуши, но не подозревает, что у половины вопросов уже имеются свои ответы. Сайно снимает со стены один из горящих факелов и ведёт Тигнари к найденному проходу. Вместе они поднимаются наверх, в изолированную часть первого этажа, где плутают по меньше мере несколько часов. Попытки Сайно предложить отдых как никогда тщетны — Тигнари отказывается даже перевести дух и упрямо движется вперёд, надеясь поскорее увидеть дневной свет, который ещё совсем недавно так легко проклинал. Когда в конце одного из коридоров наконец виднеется винтовая лестница, и копьё главы матр пробивает замурованную дыру в потолке, по пустыне проносится прохладный ночной ветер.

♫

Вокруг — ни каких-нибудь руин, ни оазисов; лишь бескрайняя пустошь. Выбравшись из мрачной гробницы, Тигнари жадно вдыхает свежий воздух и, рухнув на песок, долго не поднимается с колен. Сквозь боль и усталость он чувствует касание — невесомое, но многозначительное. Чувствует, как с его плеч снимают рюкзак, как смахивают с волос песчинки, случайно задевая трёхлистную серёжку на ухе. Помогают не сдаться раньше времени и заглядывают в глаза, безмолвно спрашивая: «Ты готов идти дальше?» — Да… — Тигнари отвечает одними губами, поднимая опустевший взгляд на Сайно. — Иду, погоди… Сайно терпеливо ждёт, пока Тигнари не соберётся с силами, а потом они вместе разбивают палатку и греются подле заменившего костёр факела. Сайно хочется спросить Тигнари о его ранениях, но руки вдруг осторожно касается другая — обтянутая перчаткой. От предложенного платка и склянки с мазью сначала порывает отмахнуться, но в уставших, растерявших блеск глазах напротив совсем слабым огоньком вспыхивает настойчивость, граничащая с раздражением. Тигнари с трудом подвигается ближе, и разделяющее его с Сайно пламя обличает цену собственной упрямой самоотверженности. — Я же сказал, что не нужно хлопот. Лучше позаботься о себе, — Сайно считывает ответ с дрогнувших в скептичности черт лица. Ну, конечно, Тигнари ведь рождён был для врачевания. Неудивительно, что первым делом латать он решил не себя. — Мои царапины не столь серьёзны, чтобы тратить на них лекарства. — Просто возьми и не возникай. Сайно окидывает безразличным взглядом вложенный в его ладонь сосуд и проводит по пробке большим пальцем. Слух отзывается лишь на заунывную песнь ветра и тихие шорохи, порождаемые Тигнари в ходе поиска каких-то припасов. Медленно сбросив тунику, он поворачивается плечом и склоняет голову. Сайно видит замершие на воротнике пальцы, прикушенные губы и внезапную нерешительность. Отражение собственного прошлого в другом человеке норовит расцвести в груди внезапной болью, но сердце научено её не чувствовать. Оно вообще уже давно не чувствовало ничего. Сайно только рад посеять в своей душе холод, самолично вплетя в неё остатки души чужой. Древняя магия, для которой он стал вместилищем, невероятно хороша в борьбе с несправедливостью. И ради этой силы, способной менять судьбы, Сайно рискует без сомнений. Поднимаясь с места и ступая за пределы палатки, он думает о том, что между ним и студентом Амурты на самом деле есть что-то похожее. — Я посмотрю, нет ли в округе монстров, и вернусь, — хоть и не лишенный смысла, но выдуманный предлог позволяет Тигнари тяжело выдохнуть. Сайно понимает: сам он не единственный, кто привык переживать страдание в одиночку. Возможно, оставлять Тигнари одного — на первый взгляд не лучшая идея, но сейчас это необходимо, как никогда раньше. Так что Сайно отворачивается. Не видит исказившей лицо боли, запачкавшей пальцы крови; содрогания обнажённых плеч, которых внезапно коснулся ночной холод. Перед взором Сайно лишь привычные виды владений Дешрета и теряющаяся во мраке линия горизонта. Он плывёт по морю песков, не замечая, как за размышлениями проходит время. Однако факел до сих пор горит, встречая тусклым сиянием издалека, и Сайно удивляется тому, что его дождались. Удивляется ещё и потому, что в ослабшем теле Тигнари ничто не отзывается на приближение махаматры: ни привычно дёргающиеся кончики ушей, ни переливающиеся любопытством глаза. Тигнари не шевелится, когда Сайно садится неподалеку, лишь обнимает руками колени и отрешённо смотрит в темноту за пределами света пламени. Его складное тело, тем не менее оказавшееся не способным противостоять пустыне, кажется теперь совсем крошечным. В этот миг слишком знакомая Сайно боль вновь перестаёт быть далёким воспоминанием и предстаёт перед ним, будучи ношей уже другого человека. Ноша эта так тяжела, что гнёт волю, как податливую ивовую ветвь, а потом лишает мир красок, заставляя позабыть даже о самой благородной цели. Она внушает человеку убежденность в своей никчёмности. Сайно не бездушное изваяние, а живой, гибкий ум; ему свойственно сопереживать, хотя бы самую малость. Ведь даже справедливость, которой он неукоснительно следует, требует чувств. Требует гнева, обиды, горечи, исходящих из самого сердца. Поэтому Сайно сопереживает. Возможно, чересчур сосредоточенно размышляя над тем, как облегчить дальнейший путь для измученного Тигнари. Когда-то, в такую же прохладную ночь поднимая взор к небосводу, ещё не существующий генерал матр шептал имя богоподобного царя песков, прося о снисхождении. Искра жизни умирала в нём точно так же, как умирала сейчас в Тигнари, а молитвы были полны отчаяния. Волосы цвета белого золота тогда едва касались плеч. Сайно лишь на мгновение задумался, был ли смысл грезить о шансе. Может ли вообще ребёнок пустыни надеяться на будущее иное кроме того, что наполнено страданиями? — Может ли… — тихого, ослабленного голоса Тигнари достаточно, чтобы вынырнуть из размышлений и поднять на него вспыхнувший вниманием взгляд. — Может ли один студент Амурты найти противоядие от болезни, которую не могли излечить десятки лекарей? «Может. Конечно, может». Веки его прикрыты, а ресницы едва заметно трепещут. Повисший в воздухе вопрос отчего-то так будоражит, что неравнодушие Сайно можно разглядеть беспрепятственно, реши Тигнари просто повернуться. — Может, — твёрдо произносит Сайно. — Ты можешь, Тигнари. А в ответ будто даже мерного дыхания не слышно, и неизвестно, насколько убедительными кажутся слова Сайно. Несмотря на неожиданное желание побыть немного участливым, добавлять что-то ещё он не собирается. Тигнари, кажется, просто не нужно больше ничего. Полночь обозначается аловатым переливом на юго-востоке. Всем пустынникам известно, что отчего-то именно в последний день месяца звёзды проступают вокруг округлившейся луны отчетливее, чем когда-либо ещё, а самая величественная гробница пустыни сияет необычайно ярко, разрезая красочными всполохами чёрное полотно неба. — Тигнари, — осторожно зовёт Сайно, — покажу тебе, чем прекрасна Земля Красных песков. Смотри. Сайно откидывает наполовину припущенный полог палатки на её крышу и присаживается — на этот раз рядом. Тигнари внимает словам не сразу, а, когда всё же поднимает голову, видит, как на россыпь созвездий проливаются багрово-золотистые лучи, создавая картину настолько ослепительную, какой ему никогда не приходилось даже воображать. Сайно смотрит на те же звёзды; смотрит взглядом обыденным, немного уставшим, но неизменно пристальным, потому что последнее уже вошло в привычку. Он успел полюбить это ночное небо много лет назад, будучи никем и ничем, вопреки всему верующим в милость небесных светил над своей головой. Признать, что вера та была напрасна, оказалось трудно. Только эта луна и эти звёзды всегда улыбались ему одинаково. — Я никогда, — завороженно шепчет Тигнари, заставляя Сайно сомневаться в том, что он не тратит на эти слова последнее силы, — не видел ничего красивее. Взгляд Сайно соскальзывает с чарующих видов и падает на чужой профиль, подсвеченный огнём. В оживившихся глазах Тигнари отражается первозданная красота природы; осколок космоса, с усыпающими его искрами света. С трепещущих ресниц незаметно срывается влага. Он замирает, так что даже дыхание его кажется поверхностным, а изгиб бровей выдаёт умело скрываемую боль. Сайно сначала думает, что она обусловлена ранением, но Тигнари сам подсказывает правильный ответ. — Созвездие Песочных Часов, — почти шепчет он, кивая в одному ему известном направлении, — а рядом — Золотого Шакала. — Интересуешься астрономией? — Нет, — так же тихо звучит в ответ, а Сайно, окончательно растеряв интерес к небу, всё смотрит на Тигнари и только больше убеждается — его восхищение замарало мраком тоски. — Мой сосед по комнате был из Ртавахиста. Стоя у окна, рассказывал мне каждую ночь о созвездиях, хотел я того или нет. Не знаю больше никого… кто любил бы купол этого мира так же сильно, как он. Сайно сначала молчит, раздумывая, стоит ли дать волю любопытству. Кто знает, вдруг Тигнари полегчает от откровения? Если и выплескивать боль, то уж здесь и сейчас: глубокой ночью в сердце гиблых земель, наедине со скорбным безмолвием древних статуй и далеким сиянием квазара. Быстро и точно вскрыть запретный ящик давно игнорируемых чувств, принять их всецело, не отрекаясь, чтобы успокоить, наконец, душу и отпустить прошлое, — вот, как нужно сделать. Определившись, Сайно, спрашивает. Тоном ровным, спокойным, но при этом таким, что в горле невольно встает ком: — Почему «любил»? Улыбки на губах Тигнари и раньше не было. Крупицы хоть немного светлых эмоций виднелись лишь в его глазах, но теперь и они понемногу меркнут. По лицу Сайно бежит лёгкая хмурь — сожаление оттого, что приходится идти на этот необходимый вопрос. Безнадежно больную конечность лучше отсечь сразу. И, возможно, Тигнари в этом с ним солидарен. — Арзу мучился элеазаром. Я старался облегчить его страдания, но не смог, — в голове Сайно гнетущие слова никак не соотносятся с ровностью голоса, их произнесшего. Черты лица Тигнари сглаживаются, и до этого едва различимая тень печали исчезает насовсем. Сайно чудом не путает равнодушие с изнурением. — Мы не спасли ни его, ни ещё кого-либо из тех, кто обращались в Пардис Дхяй в надежде на исцеление. Слеза очерчивает кожу на правой щеке — как раз с той стороны, откуда Сайно не будет видно. Его внимание, которое Тигнари с таким опозданием замечает, немного непривычное, но не неприятное. Скорее, наоборот, — отзывчивое. Он позволяет ему существовать, а сам ещё долго смотрит ввысь, прислушиваясь к утихающему в собственной душе урагану. — Но у меня есть шанс изменить жизнь других людей к лучшему, — фраза произносится на грани слышимости. Сайно ощущает знакомый вкус последней надежды и прикрывает ненадолго веки. — Знаю, что не всегда в конце пути нас ожидает успех. Но я и к проигрышу готов. Главное… дойти. — Дойдешь, — шелестит Сайно ему в тон. — Спасибо. — Я ведь не сказал ничего такого. — Не за это, — что-то очень похожее на задушенный смешок, прорывающийся сквозь бесконечную усталость, касается слуха Сайно. Тигнари поворачивает к нему голову так, словно малейшее движение ниспосылает страдания, и смотрит с вымученной улыбкой; на так и не смытую, запекшуюся у виска кровь, белоснежные пряди путанных ветром волос и непонимание в алом отблеске радужки. — Спасибо, что помог мне увидеть что-то хорошее сегодня.

***

Кавех протискивается сквозь толпу студентов к Дому Даэны, едва не роняя по дороге кейс с новыми чертежами и не ругаясь вслух. Погода стоит солнечная, но настроение никак не вторит благодатной атмосфере столицы. Мысль о горящих сроках сдачи проекта назойливой трелью гудит в мозгу, и мотивации от неё больше не становится. Вдохновение в последнее время настолько переменчиво, что даже в отчаяние бросает, хотя Кавех правда старается сохранять присутствие духа. Он лениво думает о зря недопитой кружке кофе за завтраком, когда на плечо опускается чья-то рука, заставляя обернуться. И, честное слово, Кавех ожидает увидеть кого угодно, но день, кажется, обещает быть богатым на события. — Надеюсь, ты здесь не для извещения о том, что моему проекту отказали в финансировании, — он выгибает бровь, пытаясь по выражению лица Аль-Хайтама оценить свою близость к правде, но Секретарь Академии, как и ожидалось, оказывается необычайно скуп на эмоции. — Я приберегу эту новость до момента, когда у тебя будет особенно хорошее настроение, — ладонь соскальзывает с плеча, оставляя тепло на атласе рубашки. Судя по серьёзному взгляду, никакой дружественной беседы ждать не стоит. — Сейчас мне нужны кое-какие сведения. — Ты на редкость бестактен, раз думаешь, что можешь отвлекать людей от работы, когда тебе вздумается, — Кавех слабо усмехается, но задеть Аль-Хайтама, да ещё и так, чтобы равнодушие в глазах сменилось чем-нибудь более ярким, — за гранью возможного. В конце концов, Кавех досадливо прищуривается. — Короче, если не собираешься пригласить меня куда-нибудь выпить или хотя бы обсудить бюджет Кшахревара, даже не подходи. — Речь пойдет о твоём близком друге. Безразличие в голосе Аль-Хайтама раздражает. Первое впечатление собеседников о нём никогда не отличается разнообразием: в интеллектуальном превосходстве секретаря, как правило, видят повод для надменности. Его непреднамеренно колкие высказывания задевают хрупкое эго учёных, а ещё, по мнению Кавеха, он редкостный зануда. Но, что самое неприятное, в круг интересов Аль-Хайтама не входят ни один конкретный выпускник Кшахревара, ни его улыбки, ни что-нибудь ещё из того, что тот готов ему дать — взволновать способна лишь ценность знания. Информация и только информация — желательно, строго по делу — являются его целью, и Кавеху, уставшему от чужой холодности, хочется повыделываться перед тем, как её предоставить. — Проблема, собственно, в чём? — Аль-Хайтам, вероятно, не зря выбирает столик у самого дальнего книжного стеллажа, где разговору может помешать минимум людей. В Кавехе даже просыпается любопытство, пока напротив него садятся с явным нетерпением. Насколько Аль-Хайтам вообще может его демонстрировать. — Расскажи мне об экспедиции. С самого начала. — А ты что это, устал от бумажек и решил сменить род деятельности? — не удерживается Кавех. — М-да, матрам явно не хватало лишних харавататских мозгов. Они, вон, всё никак не отстанут от Тигнари, будто не очевидно, что донос безосновательный... — Поверь, — Аль-Хайтам скрещивает руки на груди, и в этот миг что-то ещё помимо привычного бесстрастия мерцает тёмными всполохами в его глазах, — если ты отбросишь свою язвительность и проинформируешь меня, дело, вероятно, примет новые обороты. Весьма благоприятные для твоего товарища. Иногда слова Аль-Хайтама имеют совсем не тот эффект, какой ему самому хотелось бы наблюдать. Хотя бы потому, что у Кавеха в голове всё ещё взрываются одна за другой мысли об абсолютном нежелании продолжать такой формат беседы, и лишь ради Тигнари он глубоко вдыхает, успокаивается. Смотрит неотрывно на лицо, что уже давно врезалось в память с точностью до мельчайших деталей и улыбалось ему разве что только в самых идиотских фантазиях. — Тигнари ищет лекарство от элеазара, — тихо выдыхает Кавех, прерывая затянувшееся молчание. — У него есть знакомый археолог, который, к несчастью, страдает элеазаром и часто наведывается в Пардис Дхяй за лечением. Несколько месяцев назад этот человек вернулся из очередного путешествия и привез с собой фруктовые косточки. Как оказалось, за неимением еды ему пришлось питаться плодами какого-то дерева посреди пустыни. И они, якобы, ослабили проявления болезни. Ну, что ты думаешь? Тигнари не был бы собой, если бы не зацепился за этот факт. Чёрт возьми, я почти задумался о поступлении в Амурту, пока помогал ему вырастить из тех косточек некое подобие ростков, а потом и тестировать микстуру на их основе. Надо было видеть счастье Тигнари, когда результат оказался чем-то похожим на положительный… Естественно, он оставил заявку на финансирование экспедиции в пустыню. В Нижний Сетех, если конкретнее. — Но даршан, полагаю, восторгов не разделял? — Аль-Хайтам, кажется, вычленяет наиболее полезную для него часть сведений, как неудивительно, касающуюся моры. В конце концов, заявки от даршанов рассматриваются им лично и в первую очередь, а вот независимым проектам приходится ещё дождаться своего часа. Утвердительный кивок Кавеха совсем не удивляет. — На данный момент всё сходится. У Тигнари серьёзная цель, требующая не менее серьёзных ресурсов для её достижения. Такую заявку от Амурты я бы запомнил. — Понятия не имею, какие шкивы у них там заклинило, раз они махнули рукой на вероятный успех Тигнари, — Кавеха вновь накрывает раздражением, едва он вспоминает о скептичных лицах учёных, отказавших его другу в помощи. Где-то в груди разливается тягучим ядом разочарование. Кавеху всё-таки слишком хорошо знакомо, каково это — лишиться почвы под ногами, остаться совсем без поддержки. — Но заявку в итоге он подал сам. И да, пожалуй, спасибо, что не выбросил её сразу, как обычно делаешь это с моими. Аль-Хайтам пропускает мимо новое укоризненное замечание, а Кавех, услышав его ответ, окончательно теряет непринужденный вид. — Я не одобрял её. — Что? — Я не одобрял заявку Тигнари, — настойчивее повторяет Аль-Хайтам и тут же чувствует лёгкий аромат мускуса и падисар, стоит только Кавеху перегнуться через стол. — Её попросту не было. — Хайтам, — ещё один терпеливый вздох. Кавех прикрывает веки, умудряясь даже переносицу тереть изящно, — я понимаю, ты гений, каких Тейват не видывал, и всё такое… но это сейчас серьёзно? Даже в твоей бесконечной памяти могло не найтись места какой-нибудь бумажке. Фактически Тигнари получил деньги, правда, в такой сумме, что срам всему казначейству, но всё же… Кто-то мог одобрить заявку вместо тебя? И, постой, почему это вообще так важно? Аль-Хайтам поднимается с места, случайно скрипя стулом по идеально начищенному мрамору и коротко поправляя съехавшую с плеча накидку. Кавех не тешит себя надеждой на то, что с ним поделятся необычайно мудрыми мыслями — иных же в светлой голове выпускника Хараватата не зреет? — поэтому зовёт Аль-Хайтама снова и даже готовится броситься вслед за ним, если потребуется. Но тот, что удивительно, проникается переживаниями Кавеха о друге, или, возможно, даже клюёт на обнажившееся в золотистых глазах абсолютное и безоговорочное доверие, ему одному адресованное. — Только я могу одобрять заявки. И, как ты, возможно, теперь догадываешься, кто-то очень не хочет, что бы путешествие Тигнари по пустыне было лёгким.