Сбросить саван алых песков

Грудь будто прошивает разрядом тока, когда Тигнари пытается приподняться. Сквозь припухшие веки удается различить в окне знакомые пейзажи и осознать, что ничто из недавно пережитых событий не является всего лишь красочным сном. Тело согревает отрез грубой ткани; в пятне света, источаемого масляной лампой, видно нехитрую отделку стен и мебель из сухого дерева — судя по всему, Тигнари принесли в чьё-то жилище. Запах травяного отвара и тугие бинты, перетянутые через рану под ключицей, вносят конкретику — жилище принадлежит врачевателю. Остаётся лишь выяснить обстоятельства, при которых холодные ночные пески и палатка сменились крохотным помещением лазарета. Тигнари был бы весьма признателен. — Много ты знаешь о его замыслах… — юношеский голос прорезает тишину, а потом за дверью слышится какая-то возня, лязг металла и шелест одежды. — Прояви-ка лучше такую же заинтересованность к своему заданию. — Охранять студента из Амурты, который и дышит-то едва, — раздается второй голос, более тонкий, но сквозящий иронией, — не велика задача, а, не находишь? С трудом поднявшись на локтях, Тигнари оборачивается к двери и судорожно пытается вникнуть в происходящее. Чуткий слух вылавливает из общего потока слов бьющее под дых «Генерал махаматра испепелит нас, если валука-шуна ступит за пределы комнаты». И, признаться, фраза не вселяет радости. На этом всё? Путешествие бок о бок с главой матр подошло к своему завершению? В чём же и когда именно Сайно успел утвердиться, что решил положить конец недавно возведённому миру между обвиняющим и обвинённым? О странном чувстве, расцветающем где-то в недрах души и чем-то похожим на горечь обиды, Тигнари решает поразмышлять позже. Стратегия Сайно не то, что бы раньше была очень понятна, но сейчас, когда на кону стоит важнейшая цель, критиковать её нет времени. Тигнари всё ещё реалист — осознает, сколь мало у него шансов против вездесущего матры, вот только и попытка, как говорят, не пытка. Смиренное бездействие он никогда себе не простит. Нужно хотя бы попробовать добраться до Храма Хемену. Ползком, на последнем издыхании, глотая песок или умирая от жажды — неважно, лишь бы просто добраться. Ради друга-мечтателя, ставшего новой яркой звездой в небе; ради всех, кого Сумеру потерял. Беглый взгляд находит рюкзак в углу комнаты, а рядом с ним и любимый лук. Стоит отдать должное неизвестному лекарю — подлечил на совесть, можно даже двигаться без опасения свалиться наземь от приступа боли. Вкупе с магией дендро, немного ускоряющей регенерацию, эффект и вовсе обнадеживает. Тигнари уже подходит к низкой раме, когда разум посещает одно сомнение за другим. С чего бы Сайно оставлять ему Глаз Бога и экипировку? Более удобного побега ради? Юным матрам за дверью не слышно, как Тигнари выпрыгивает из окна, осматривая, наконец, окрестности и признавая в них небольшую деревню в неопределенном уголке огромной пустыни. Кажется, на картах этого поселения нет, что, впрочем, в текущих обстоятельствах не столь важно. Никудышность охраны — большая удача, но Тигнари не уверен, что по пути ему не придется встретить других матр, поэтому передвигается он с крайней осторожностью. Деревня чем-то напоминает Аару, уменьшенную, пожалуй вдвое и более скупую на блага цивилизации. Тем не менее, в ней куда уютнее, чем можно было подумать. Избегая мягкого свечения уличных ламп и прячась в тени покатых домиков, Тигнари ищет выход в пустыню. Немногочисленные наёмники снуют по пыльным тропинкам, дружно стягиваясь к самой приметной из здешних построек — маленькому, ярко освещённому трактиру. Как выясняется, лишь минуя его, можно подойти к каньону, который в свете расположения деревни у края утеса, является единственным путём в Колоннад. И за такую удачу Тигнари готов проклинать Селестию самыми последними словами. Та, кажется, слышит его мысли, поэтому для пущей издёвки выбирает Сайно на роль первой фигуры, бросающейся в глаза по мере приближения к заведению. «Проклятье». Тигнари под эгидой мрака ночи скользит к ящикам с провизией, прижимается к ним совсем неподалеку от возведенной вокруг трактира изгороди, пытаясь остаться незамеченным для человека, с которым совсем недавно сидел плечом к плечу средь бескрайних песков. Человека, чьи аккуратные черты лица — да, Тигнари этого не может не признать — ныне делает более острыми и суровыми деловая беседа. Сайно сидит за столом у края террасы. Сложив руки на груди, внимает докладу двух матр, перезвон голосов которых, надо сказать, и Тигнари неплохо слышно. Голова его разрывается в короткой нерешительности: ускользнуть сейчас или дождаться ухода Сайно? Варианты развития событий в обоих случаях кажутся настолько неприглядными, что хочется взвыть. Но обыденный на первый взгляд разговор вдруг привлекает внимание, стоит лишь прозвучать собственному имени: — …А что Тигнари, Господин Сайно? Вы его не встречали? Одного взгляда достаточно для того, чтобы осознать, как, оказывается, много разницы между главой матр и Сайно. Рядовым, по крайней мере тем двум, что, укутавшись в плащи, сидят перед махаматрой, не выпало счастья столкнуться с той его стороной, которую успел увидеть Тигнари. Та явно была мягче. Золотисто-алого цвета глаза, вмиг потемневшие, будто бы налившиеся кровью, смотрят пронзительно. В зрачках Германубиса мерцают фиолетовые разряды молний, а в малейшем движении Сайно мерещится угроза. Ответ звучит отчуждённо и холодно: — Не встречал. Тигнари дергает ухом в неверии: послышалось? А иначе, к чему это враньё собственным подчинённым? Последние, как выясняется, удивляются не меньше и переглядываются в недоумении. — Как же так? С вашим превосходным чутьём невозможно было не напасть на его след… — Может, он сгинул где? «Чутьё. Точно». Тигнари сильнее прижимается к шероховатой древесине, не особо надеясь стать и впрямь незаметнее, чем уже есть. Ошибкой было забывать о том, что Сайно неспроста уничижительно называли «ищейкой» — способности к выслеживанию у него и впрямь невероятные. Отвлекшись на зашумевших неподалеку пустынников, Тигнари оборачивается обратно к террасе и замечает, как на ничтожную долю секунды взгляд Сайно смещается ровно на него. Разумеется. Присутствие Тигнари на самом деле заметили давно, а он чувствует себя идиотом ещё большим, чем матры, всё галдящие о прежнем. — Нет, он ведь не может быть настолько слаб? К тому же, у него есть Глаз Бога. Наверняка, прячется где-то в окрестностях. — Оставьте свои предположения, — резко отрезает Сайно, — Рано или поздно я его поймаю. И тогда судить его будут по всей строгости закона. Тигнари отчего-то тянет фыркнуть. Наверное, других слов от Сайно и не стоило ждать. Волей-неволей внушив матрам побольше первородного страха, он коротко дёргает головой в сторону, что верно означает приказ удалиться. Подчинённые спешно вскакивают со скамьи и скрываются в ночи с обещаниями выполнить часть своей работы надлежащим образом. Лишь полупустые чарки на столе говорят в пользу их недавнего присутствия. Сайно теперь смотрит открыто и прямо туда, где всё ещё смутно виднеется силуэт Тигнари. А потом, подобрав свою накидку, сходит с террасы и минует чужое укрытие. — Пойдем, — только и произносит он. Где-то на краю сознания мелькает раздражающая мысль о том, что невыносимый глава матр вновь повлёк его, Тигнари, за собой. А тот и не возразил, словно иных путеводных звёзд у него не было.

♫

— Надеюсь, что ты удостоишь меня объяснением, — усталый вздох Тигнари нарушает тишину, царящую между ним и Сайно весь обратный путь до жилища лекаря. — Терпение. Шаг у Сайно быстрый. Тигнари окончательно догоняет его только у самого порога, попутно обескураживая охрану своим появлением. В отличие от Набила, лишившегося дара речи, Шохре рассыпается в извинениях прежде, чем Сайно успевает сделать выговор. — Ладно тебе, махаматра, — вмешивается Тигнари, краем глаза замечая, как у бедняг едва не трясутся колени, — видно, они ещё неопытные. Не ожидали, что студента Амурты, который и дышит-то едва, так сложно заставить сидеть на месте. Целая гамма эмоций, тут же проступающих на лицах матр, забавляет Тигнари. Он даже позволяет себе лёгкую ухмылку, секундой позже встречаясь с привычно бесстрастным взглядом Сайно. Благо, тот достаточно снисходителен для того, чтобы проследовать в дом молча, без лишних нареканий. За это и матры, и Тигнари ему весьма благодарны. Комната, где Тигнари очнулся, встречает несколько изменившейся обстановкой. Вторая лампа разгоняет темноту, но получше приглядеться к небогатому убранству всё равно не удается — внимание накрепко приковывает к незнакомой фигуре у окна. Блеск золота на одеждах слепит. Кожа, согретая солнцем, смуглая, совсем, как у Сайно, а волосы, напротив, — иссиня-чёрным шёлком обрамляют лицо. — Кандакия, — зовёт Сайно, — я доставил хлопоты. Извини. — Брось, — в глубоком голосе Защитницы Аару слышится улыбка. Девушка оборачивается, а в глазах её, несущих одновременно благодать вод оазисов и твердую волю царя песков, отражаются тени созвездий, за которыми она наблюдала. — Мы это уже обсуждали. Я рада оказать содействие. Тем более, если речь идёт о безопасности людей. — Прошу прощения, — Тигнари не заботится о том, собирались ли двое обменяться ещё какими-нибудь репликами. Он всё ещё очень утомлен последними событиями и всё ещё очень хочет узнать, какого чёрта происходит, поэтому на излишнюю любезность не разменивается. Впрочем, Кандакия не выглядит обиженной. — Мне бы хотелось войти в курс дела. — Конечно, — коротко переглянувшись с Сайно, Кандакия едва заметно улыбается. — Так как меня не было в Аару на момент твоего туда прибытия, Тигнари, нам, к сожалению, не удалось пообщаться. О том, что именно является целью твоего путешествия, рассказал Сайно. Признаться, то дерево интересуют и нас. — «Нас»? — Какое-то время назад в районе Нижнего Сетеха стало появляться больше пустынных монстров. А ещё — порождений Бездны, — переняв слово, Сайно складывает руки на груди и прячет взгляд под тенью белых прядей. — Мы с Кандакией не могли понять, что же их так привлекало, пока я не наткнулся на многочисленные прорывы элементальной энергии из земной коры. — Полагаю, это выходило за рамки естественного процесса? — Верно, — Сайно кивает, мысленно успевая оценить чужую понятливость. — Что-то воздействовало на артерии земли. Энергии было слишком много, но при этом отследить источник не получалось из-за элементальной корневой системы, которая в пустыне особенно запутанна. Чувство стихий попросту откажет. — Однако, — ещё один комментарий Тигнари ненавязчиво протискивается меж слов Сайно, а тот будто бы только рад вопросам, способным оттянуть миг раскрытия истины. — вы, кажется, поняли в чём была проблема? Расскажите, как это связано с деревом. Оно… и есть источник? Неприкрытое опасение в его голосе задевает пресловутые струны души Сайно. Не настолько, конечно, чтобы случайно показать это присутствующим, но как раз настолько, чтобы озвучить ответ мягко. Возможно, даже слишком мягко по его меркам. — Не совсем. Ты помнишь студента по имени Бахри? — тему меняют так внезапно, что Тигнари сперва вскидывает в недоумении брови. А потом перебирает в памяти лица тысячи знакомых, чтобы найти среди них нужное, принадлежащее старшекурснику Амурты, и, наконец, утвердительно кивнуть. — Хорошо. Тогда не буду тянуть. Не все неудачи, приключившиеся с тобой в дороге, случайны… Тигнари помнит десятки учёных, каждый день ищущих новых знаний под тенями деревьев в Пардис Дхяй; помнит их голоса, знает, какими заслугами они желают увековечить свои имена на страницах истории. Влекомые жаждой научного прогресса, шёлком мантии мудреца или вовсе спесивой самонадеянностью, они находятся в вечном поиске чего-то исключительного. Но мера дозволенного — есть столп безопасности, с которым необходимо считаться всегда. И Тигнари, выдержавшему короткий рассказ Сайно, с трудом верится в то, что один из студентов его даршана данным правилом пренебрёг. —…Насколько я знаю, его конкурсные работы, посвящённые вопросам бессмертия и возможности создания артефакта, во многом превосходящего Глаз Бога, у тебя самого в своё время вызывали сомнения, — продолжает Сайно, присматриваясь к чужой задумчивости. — Твои доклады, находившие больше отклика у аудитории, неоднократно становились палками в его колёсах. А потом ты начал изучать лекарство против элеазара. Полагаю, Бахри не обрадовался, когда узнал, что ты собираешься наведаться в место, которое он сделал своей новой лабораторией под открытым небом. Корни загадочного дерева сплелись с артериями земли, стали их продолжением, напитались элементальной энергией настолько, что ветви склонило над песком, а плоды наполнило чудодейственными свойствами. Бахри это упавшее в руки спасение от проклятой хвори было без надобности — он стремился использовать могучее дерево как каркас для своей машины, как одну большую деталь в поистине сумасшедшем проекте. — Создать… механизм для управления стихиями? Превратить своё тело в средоточие элементальной силы? — рассеянный взгляд останавливается в неопределенной точке, обходя Сайно стороной. — Слишком хорошо для правды. Бахри ведь не инженер. С рунологией и теорией элементального происхождения энергии он, полагаю, тоже не может быть знаком лучше, чем ты или любой другой выпускник Спантамада. — Не стоит недооценивать жаждущих власти, — слова Кандакии безошибочной ремаркой дополняют диалог, — Они жертвуют остатками морали ради способности подчинять. Ещё и ведут вслед за собой десятки таких же бесчестных людей. — Именно. У Бахри руки дотянулись до секретариата и матр Академии, что уж говорить об использовании специалистов из других даршанов. Он задействовал все имеющиеся ресурсы ради достижения цели… Даже тебя в свой план вписал. Когда алый блеск сталкивается с изумрудно-карим переливом, сам воздух начинает трещать. Не встреча взглядов, а безгласные переговоры, которые, разумеется, ни к чему дельному не приводят. Тигнари мучается жестокостью очередной издёвки судьбы, но почему-то не позволяет себе даже тяжкого вздоха. — А каков же ваш план? — Уничтожить, — фраза болезненным уколом отзывается где-то под сердцем. Тигнари прикрывает глаза, едва Кандакия успевает закончить, — дерево. Разорвать его связь с артериями земли, а от устройства Бахри не оставить и куска металла. — Только так можно обезопасить Нижний Сетех, а с ним и всю пустыню от элементального катаклизма, — Сайно вновь перехватывает взгляд Тигнари. Пытается что-то передать ему в сочувственном изломе бровей, в настойчивом тоне, в повороте головы. Разум складывает его слова в обнадеживающее «Не спеши хоронить свои надежды, ты ещё должен пойти дальше». — Твои интересы мы тоже учтём. После уничтожения устройства ты соберёшь оставшиеся от дерева материалы, а потом посадишь их в Аару. Ведь, как я понимаю, ты пришёл в пустыню именно потому, что нормально расти они смогут только здесь? Кандакия покажет место с наиболее благоприятным элементальным фоном. — Это не только мои интересы, Сайно, — хмуро поправляет Тигнари, думая о том, что, возможно, не стоило сейчас цепляться к словам, вот только у Сайно в уголке губ упорно прячется одобрительная улыбка. — Не чересчур ли ты увлекся проверкой моей искренности? — Случайно вышло, — Сайно только и делает, что пожимает плечами. — Я надеюсь, ты не станешь возражать нашим намерениям. — Можно подумать, это что-то изменит, — ответом служит вполне красноречивое молчание. — Действуем. Я хотел бы быть максимально полезен. — Отсюда до Хемену — день пути, — напоминает Кандакия. — Мне нужно сопроводить лекаря в Аару и забрать необходимое для миссии оснащение. Предлагаю встретиться в лагере неподалёку от храма. К этому моменту в моих руках будут ценные сведения от людей, что сумели втереться Бахри в доверие. После обсуждения деталей, Кандакия спешит покинуть деревню. Провожая её и лекаря, Тигнари благодарит за оказанную помощь, и какое-то время стоит посреди тропы, уходящей вглубь расщелины между скалами. Ветер заносит песком свежие следы. Хотя солнце уже сбрызгивает пятна света на небосвод, звёзды в предрассветном мареве сияют по-прежнему ярко. — Получается, ты всё знал, — не вопрос, а утверждение. Сайно стоит поодаль со скрещенными на груди руками и прислушивается к спокойному тону. — Донос — клевета. Ты столько дней шёл следом, потому что понимал, как далеко может зайти Бахри в своём желании задержать меня? — Позволь пояснить некоторые моменты, — Тигнари не разворачивается, будто не в его интересах услышать истинное положение вещей, потому Сайно неосознанно делает первый шаг вперёд. — Донос изначально выглядел сомнительно. Я решил лично перепроверить дело, взял показания у твоих сокурсников. Они упоминали, что Бахри был первым, кто раскритиковал экспедицию в пустыню и призывал даршан обратить внимание на более перспективные проекты. Полагаю так же, что именно он фальсифицировал доказательства и анонимно прислал тот донос. Правда, не ожидал, что тебя не возьмут под стражу, сочтя имеющиеся сведения недостаточными. В это же время произошла утечка кое-какой информации среди матр. Не буду вдаваться в подробности, — это наши внутренние дела — но факт в том, что своими методами я вычислил кротов, и, как не удивительно, именно они вызывались помогать мне следить за твоими передвижениями в пустыне. — Это те двое, с кем ты говорил в трактире, верно? — Тигнари смотрит на Сайно через плечо, прищуривается. — Ты отдал приказ младшим матрам не выпускать меня из дома, чтобы «кроты» не заприметили. А потом заставил их поверить в ложь о том, что я, якобы, где-то затерялся. — Да, всё так. До этого я периодически оставлял тебя в течение дня, чтобы понаблюдать за ними. И, хотя мне не удавалось увидеть их с Бахри, я уверен — они работают на него. Изначально весь нехитрый план заключался в том, что следствие должно было задержать тебя в Сумеру, но ты покинул город, а что хуже — следом увязался и я. Поэтому те матры обязывались нанимать разбойников, лишь бы не дать тебе добраться до Нижнего Сетеха раньше, чем закончится строительство машины. Предполагалось, что я тоже буду ранен и не смогу быстро перемещаться, следовательно, упущу момент, когда Бахри запустит проект. — Но ты нарушил его планы, — Тигнари, наконец, отворачивается от унылых видов, позволяя Сайно взглянуть ему в лицо. Намёк на ухмылку, думает тот, наверное, не более, чем игра отступающей перед новым днём полутьмы. — Бахри недооценил тебя. — Не только меня. От взгляда Сайно не получилось бы спрятаться, даже будь на то желание. Он смотрит пристально, открыто и вне сомнений хочет того же в ответ. Тигнари же не боится отдать ему единственно требуемое подношение — обычно чуждую для людей, но такую необходимую честность. Честность и только её Сайно жаждет увидеть в глазах напротив и, когда Тигнари отпускает накопившееся за долгие дни раздражение, всё-таки точно приподнимая уголок губы в короткой ухмылке, Сайно чувствует странное умиротворение. — Ты говорил что-то насчёт секретариата, — возможно, Тигнари сейчас слишком сложно выразить благодарность словами. Возможно, он предпочитает вернуться к обсуждению насущного, а признательность отложить на потом. Во всяком случае, ответы на волнующие вопросы сейчас ему куда важнее лирики. — Нити к Бахри тянулись и оттуда? — Совру, если скажу, что меня не впечатлило его умение плести какие-никакие интриги. Неким образом у него нашлись люди среди подчинённых Аль-Хайтама. — Аль-Хайтам? Главный секретарь? — Тигнари замечает, что Сайно одно лишь имя умудряется произнести с налётом пренебрежения. Не трудно догадаться, что глава матр и светлейший ум Хараватата не друзья. — Он прислал шифрованное письмо в Аару. Кандакия передала мне его при встрече в пустыне. Это было ещё за день до того, как мы попали в песчаную бурю. Аль-Хайтам сообщил, что кто-то в обход него отправил твою заявку в казначейство Академии. Запрос был на сумму в три тысячи моры. — Я просил двадцать тысяч, — поправляет Тигнари, скрестив руки на груди. Сайно коротко кивает. — Вероятность получить одобрение на такую заявку без поддержки даршана куда ниже, но и она всё же есть и представляет угрозу. Ты уже понимаешь, к чему я? Твоя заявка даже не попала Аль-Хайтаму в руки — её забрали, а новую, с просьбой о трёх тысячах отправили прямиком в казначейство. Такая сумма не позволила нанять людей в Караван-рибате, но её хватило на твою экипировку и провизию. — Едва ли мне дали бы больше моры, затей я обжаловать такой ответ на заявку. Бахри знал, что я нетерпелив, не смогу отступиться от своей идеи, поэтому хотел… чтобы я пошёл один. — И его наёмникам было бы легче устроить тебе проблемы, да. По крайней мере, я так трактую ситуацию. Это вполне сносный запасной план после провала с доносом. Сейчас в Академии неспокойно. Аль-Хайтам пытается найти человека Бахри, если их, конечно, не несколько. Украсть печать секретаря у него из-под носа — это всё-таки не шутка. — Теперь-то всё ясно, — Тигнари вздыхает, поднимая взгляд куда-то ввысь, — Мы с Бахри никогда не общались тесно, но я не мог подумать… Впрочем, это уже не суть дела. Он оказался хитёр и в то же время совсем неосторожен. — Почувствовал, что цель, считай, достигнута, и растерял бдительность, — Сайно хмыкает, будто бы вспоминая что-то своё, — Сейчас он, полагаю, взбудоражен грядущим триумфом. Подготовив всё подпольно, Бахри просто собрал уже готовые детали конструкции воедино. Всего за пару недель. Поэтому тот твой приятель-археолог на него не натолкнулся. В попытках упорядочить поступившую информацию, Тигнари едва не упускает новую. Поток размышлений норовит отрезать сознание от реальности, но голос Сайно оказывается громче его соображений. Спокойное лицо вытягивается в лёгком удивлении. — Ты и с него сведения стряс? — Вы с Кавехом упоминали его на допросе — естественно, я велел взять показания и у него. Иного ожидать, пожалуй, и впрямь было бы наивно. Сайно вверили высокое звание и полномочия не беспричинно — он знает, как хорошо делать свою работу, даже у других матр умудряется вызывать перед своей персоной благоговение. Тигнари, понимая это, трёт ладонью лоб. Головная боль в последние дни становится его новым бичем. — Тебе нужно восстановиться, пока у нас ещё есть время. Пойдем в хижину, — слова звучат глухо, будто Сайно пытается дозваться со дна океана. Тигнари поднимает на него немного плывущий взгляд и дёргает головой. — Сомневаюсь, что ты собираешься сидеть там со мной до тех пор, пока Кандакия не закончит дела. Не поделишься, что у тебя на уме? — Ничего особенного. Нужно быстро проверить одну местность, раз так удобно подвернулась возможность. — Я помогу, — Тигнари решительно подходит ближе, но ему тут же отказывают, вынуждая тратить силы на лишние уверения. — Моё состояние вполне удовлетворительное, даже не думай прикрываться этим аргументом. — На твоём месте я бы… — Не остался, — звучит достаточно твёрдо для того, чтобы Сайно осёкся, хоть и не дольше, чем на пару секунд. — Не остался бы, Сайно. Осмелюсь предположить, мы знаем друг друга уже настолько, что хоть примерно предугадать твои действия я способен. И сидеть отдыхать, когда можно броситься в омут под названием «очень большие проблемы» — не про тебя. — Забавно слышать это из твоих уст, — грядёт черёд Тигнари терять дар речи, упорно выдерживая на лице невозмутимость, потому что Сайно вдруг улыбается; так обезоруживающе приподнимает уголки потрескавшихся губ, что сперва даже не верится в реальность его веселья. Этот ещё один скол хладнокровной маски, принадлежащей главе матр, но едва ли самому Сайно, становится мягким бризом на побережье сознания Тигнари. — Допустим, ты прав... — Я прав. — Допустим, — настойчиво продолжает Сайно, в примирительном снисхождении опуская брови, — ты, который, к слову, ещё пару часов назад лежал без сознания, пойдешь со мной. Но растрачивать силы ещё рановато — самочувствие ухудшится. И что тогда? Думаю, едва ли оценишь, если тебя будут дважды таскать на спине, хотя мне и не в тягость… — «Дважды»? — Тигнари шепчет вопросительно, будто сам к себе обращается, и осознаёт ранее никак не замеченный, но такой очевидный факт быстрее, чем Сайно успевает ответить. — Точно, иначе ещё как бы ты… Сайно всё-таки подает голос только потому, что тишина затягивается, а глубоко задумавшийся Тигнари смотрит внимательно, но куда-то сквозь него. — Ты уснул отнюдь не безмятежным сном. Нельзя было больше оставаться в той глуши, поэтому мне пришлось свернуть палатку и, не дожидаясь подмоги Набила и Шохре, принести тебя сюда самому. Тигнари вновь дергает головой, словно пытается стряхнуть с обрывков подлинных воспоминаний какое-то лишнее наваждение. Сайно продолжает зачитывать, как сухой доклад, рассказ о том, что Кандакия и её лекарь уже были в деревне и подали ему сигнальный огонёк, благодаря чему дольше дня по пескам блуждать не пришлось. Говорит о ране, которую Тигнари ввиду усталости обработал так небрежно, что лекарь решил накладывать шов, и ещё что-то — о чересчур увесистом для передвижения по пустыне рюкзаке. Упрёки насчёт последнего чуткий слух и вовсе игнорирует. Тигнари прекрасно помнит танец звёзд в градиенте света, тихий голос генерала матр и мягкость песка под спальным ковром. А смутно — ладони на сгибе колен, жар солнца и раскалившегося на плечах золота; лёгкий, смешавшийся с запахом огня и пыли аромат сумерских роз. Кажется, Сайно одевал на него свой шлем, чтобы спрятать от губительного пекла. — Тогда я тем более должен пойти с тобой, — наконец уверенно заключает Тигнари, довольствуясь недоумением во встречном взгляде. — Не понял? — Ты нёс меня всю оставшуюся ночь и целый день, сам будучи не в лучшей форме, и, судя по всему, не успел отдохнуть, — Сайно успевает возразить по поводу того, что ему было, якобы, нелегко, но Тигнари, полный решимости, — не тот, с кем можно спорить. Сайно окончательно убеждается, что, да, с Тигнари они действительно похожи. Упрямством в частности. — Из чего следует простой вывод: помощь в случае чего тебе действительно не помешает. Я быстро регенерирую. И, как ты, вероятно, успел заметить, мимо мишени не стреляю. — Но в иной раз и сам за мишень сойдешь, — Сайно не удерживается от укола, понимая, что уступить ему, по всей видимости, всё равно придётся. Нет причин не подтрунивать напоследок. Ответом служит злое фырканье. Уверенная поступь Тигнари цепочкой следов тянется обратно к деревне, а Сайно, бесцветно ухмыльнувшись, разворачивается и идёт вровень с ним. Их силуэты, объятые последним словом ночи, теряются на фоне очертаний покатых хижин. — Куда и зачем пойдем? — Расскажу. Но раз уж такое дело, сперва наведаемся за кое чем.

***

Полнолуние замирает в сердце небосвода, серебря мозаику плит под ногами. Скрип двери заглушает гул вихрей где-то за пределами Аару, а потом наступает тишина. Жилище, куда Кандакия входит твёрдым шагом воительницы, встречает смесью привычных запахов, теплом тлеющих в печи углей и темнотой. Рука не тянется тут же к лампе лишь потому, что каждый уголок собственного дома вырезан в памяти точной картиной, да и возвращаться сюда ночью приходились слишком часто — Кандакия, вероятно, оттого и привыкла сбрасывать с себя тяжбы минувшего дня во мраке. Колебание воздуха и совсем тихий шелест ткани остались бы незамеченными, будь на месте Защитницы Аару кто-нибудь другая. Шаги становятся слышнее и нетерпеливее только тогда, когда уворачиваться от прикосновения губ к зигзагу белесого шрама на плече уже поздно. Кожу на свободной от золота шее щекочут шелковистые, немного выжженные солнцем локоны. Второй поцелуй — выше, почти над лопаткой; там, где кончается взмах крыльев Бенну. Затерявшаяся в ежедневной суете тоска вдруг вспыхивает в сердце ярким пламенем — Кандакия осознаёт, что скучает, даже рядом находясь, и в ответной нежности хватается за кольцо рук на собственной талии. Позволяет снять с себя тонкую накидку, прислушивается к мерному дыханию за спиной. А потом скрывает неохоту, с которой выпутывается из тёплых объятий. — У нас всего пара часов. Надеюсь, ты успела передохнуть, потому что я собираюсь пройти большую часть пути за эту ночь. — Сама не видев сна несколько суток, — укоризна в блеске сапфировых глаз странным образом заставляет Кандакию ощущать свою важность. Важность, что обозначается не только в боевой мощи, стойкости и преданности Аару, но и во взглядах, желаниях, несбыточных мечтах, с улыбкой рассказанных под звёздным дождём. Для Дэхьи, чья привязанность проявляется не только в рьяной заботе, понятны любые из переживаний Кандакии; для Дэхьи все её чувства обнажены. Поэтому, когда огонёк свечи наконец разоблачает беспокойство на любимом лице, наёмница снова обнимает, лепеча что-то не слишком связное в изгиб шеи. — Ты не в том положении, чтобы упрекать меня. Думаешь, я не обратила внимание на травяной запах? — Что, так сильно чувствуется? — слыша улыбку в голосе, Кандакия хмурится, но злиться всерьёз не может. — Это всё чёртова бимарстанская мазь. Если бы я знала, что за её эффективность придётся платить обличительным ароматом… Дэхья отстраняется резко и со звучным удивлением. Пока она пытается поверить в реальность укуса на мочке уха и соотнести его с покладистым и мягким характером, Кандакия стягивает с её руки чёрную перчатку, чтобы получше рассмотреть липкий блеск ещё не высохшей мази на длинном порезе. Вероятно, у Дэхьи это в крови — ввязываться в неприятности; подставляться под чужой клинок, с восторженным оскалом бросаться в объятия смерти, чтобы уворачиваться в последний момент. Во всяком случае, не будь она столь азартна в своём желании танцевать на острие риска, ей никогда бы не пришлось узнать, как суровую непреклонность в глазах Кандакии сменяет ласковое солнце. Одно дело — слышать легенды друг о друге за случайными разговорами, совсем другое — впервые встречаться лицом к лицу, когда вспышки оживших механизмов гробницы ослепляют наёмников и вынуждают призвать силу Гнозиса. Кандакия часто говорит, что Дэхья сама виновата — не стоило обольщаться вероятным сокровищем в глубине древних лабиринтов. Если нарушительнице загробного покоя не преподаст урок местное проклятие, то это обязательно сделает Защитница Аару. Дэхья же списывает всё на глупую неопытность; её смех звучит задорной мелодией под терракотовым балдахином, а воспоминания о первых днях знакомства замирают на кончиках трепещущих ресниц далёким блаженным сном. — Дракон руин? — Кандакия ловит взгляд Дэхьи и её виноватую улыбку, не позволяющую сделать какие-либо другие предположения. Попытка мягко вызволить руку из цепкой хватки проваливается — запястье лишь сильнее окольцовывают. — Кия, родная, кто знал, что эта рухлядь ещё способна двигаться, а не бесполезно валяться среди песков? Я тебя умоляю… Печаль в разноцветных глазах такая неподдельная, что душу разрывает на части от желания сказать ещё какую-нибудь чепуху в качестве оправдания, которые Дэхья никогда и никому не позволяет от себя требовать. С Кандакией всегда так — она ни разу не пытается надавить на совесть, но извиниться перед ней, глядя по-щенячьи жалобно, всё равно хочется. — Это ты ещё славно отделалась, — поникший тон узнаётся сразу. Кандакии нужно хотя бы несколько минут безобидно посетовать на легкомысленное отношение любимой девушки к собственной безопастности. Поэтому Дэхья всецело отдаёт заботу о ранении в целительные руки, с трудом сдерживая нежную улыбку каждый раз, когда посреди нравоучительной речи вдруг слышатся извинения за причиняемую боль. Боли в сущности и нет: Кандакия невероятно аккуратна; брови её забавно сходятся к переносице, если она видит, что новый слой мази нанесён криво, а бинт прилегает к коже недостаточно плотно. Закрепив повязку и одев перчатку обратно, она сплетает свои пальцы с пальцами Дэхьи и пристально заглядывает в лицо — ждёт подтверждения тому, что неусидчивая наёмница всё приняла к сведению. — Не волнуйся, — Кандакия чувствует дежавю, но снисходительно решает принять эти слова на веру, — Я большая девочка и хорошо о себе забочусь. Некоторые обстоятельства просто не предвидишь. — Мне правда сложно представить, что ты способна упустить что-то из виду. — Ты слишком хорошего обо мне мнения! — веселой усмешки Кандакия не видит, потому что отворачивается в поисках ключей от бокового помещения. — Для того задания, которое ты дала, например, мне пришлось неплохо попотеть. Скрип открывшегося замка — в глаза бросается блеск бронзы, обрамляющей боевые щиты. Кандакия пошире распахивает дверь, осматривая имеющиеся ресурсы, а Дэхья пересекает комнату и останавливается за её спиной со скрещенными на груди руками. — Это всё? — Я плохо разбираюсь в той штуке и вообще… во всём, что этот сумасшедший учёный планирует делать, — из голоса Дэхьи исчезает привычная безмятежность, уступая место серьёзному тону. Как невыразимо сильно ей не хочется отбросить всё суетное, укутавшись теплотой этого дома, — их с Кандакией дома — дела внешнего мира не ждут. — В сумке план, который удалось добыть моим ребятам. Трое из них здесь, в деревне. Они помогут доставить оснащение в Сетех, поэтому остаётся надеяться, что я всё поняла более-менее правильно, и твой приятель меня не загрызёт. — Не думаю, что тебя может напугать подобная перспектива, — Кандакия временно теряет интерес к кладовой и с улыбкой разворачивается. Взгляд Дэхьи встречает притаившимся в глубине сапфировой радужки жадным вниманием. Оно Кандакии хорошо знакомо, но сделать непонимающий вид и подразнить уж слишком сильно хочется. — Что? — Совсем маленькую благодарность за старания, госпожа Кандакия… — Твоя алчность не знает границ. Полнолуние замирает в сердце небосвода, серебря мозаику плит под ногами. Скрип двери заглушает гул вихрей где-то за пределами Аару, но мирный сон жителей деревни этой ночью ничто не тревожит. Наёмники заканчивают последние приготовления и покидают дом старосты. Их быстро смазывающиеся в полутьме силуэты подобны миражам среди древних руин — неуловимые и блёклые, они исчезают, словно и не было их никогда. Под последний блеск свечи Дэхья сцеловывает с губ Кандакии улыбку. В дыму потушенного огня истлевают связки трав, оставляя в спальне душистые благовония до следующего сюда возвращения.

***

Тигнари слепит солнце даже в упорном прищуре, но к рельефным узорам на высоком фундаменте он всё же старательно присматривается, а потом с надеждой наводит прицел на подозрительный фрагмент бокового камня. Великолепный дворец, которым представшие взору руины некогда были, строился не без вероятности того, что его могут когда-нибудь разграбить. Хотя жестокость времени не обошла архитектуру пустыни стороной, механизмы Дешрета нельзя было недооценивать. Тигнари этот факт хорошо усвоил. — Сайно, — зовёт он, когда стрела отскакивает, заставляя фрагмент прогнуться и засиять лазурью, — кажется, я нашёл. В этот миг у ног Сайно разваливаются на части, напоследок искрясь остатками энергии, первозданные конструкции. Как он и успевает рассказать в пути, воздействие экспериментов Бахри на элементальную систему пустыни не могло не сказаться на восприимчивости древних устройств к непрошеным гостям. Сайно знает, где именно встревоженные артерии земли, проходя через руины, вероятно активировали спящие механизмы, поэтому хочет проверить, не попали ли в ловушки люди. Ошибкой его опасения не становятся. Конструкции окончательно превращаются в груду металла, принося облегчение команде путешественников, своеобразно защищенных от опасных устройств сияющими прутьями клетки. Копьё Сайно на всякий случай не дематериализуется, а Гнозис сияет, источая фиолетовые всполохи. Сайно находит сияющий в фасаде камень и, поблуждав взглядом в противоположной стороне, указывает Тигнари в сторону ещё одного фрагмента. Тот кивает и вновь прицеливается. С выстрелом в последнее звено спасительной цепочки, прутья погружаются в землю, заполняя отверстия в занесенном известью мраморе. Вызволенные путешественники изливают восторг из последних сил. Сайно оказывается дальновиден в ещё одном вопросе: перед тем, как покинуть деревню, вместе с Тигнари запасает у местных торговцев провизию и хоть какие-нибудь лекарства. Не для себя, но для измученных голодом и страхом людей. Ближайшая округа выглядит безопасной, хотя для верности Сайно прочёсывает руины, кое-где запечатывая артерии земли. Для Тигнари сейчас быть полезным он всё равно бы не смог. Учитывая к тому же, что его, вернувшегося во временно разбитый лагерь, даже не удостаивают вниманием — хлопоты над пострадавшими становятся первостепенным делом. Путешественники наперебой галдят что-то о поисках сокровищ, тяжелой дороге в Колоннад и наёмнике из Караван-рибата, бросившем их на полпути, но Сайно, признаться, слушает всё это краем уха. Обманчиво скучающий взгляд ловит движения Тигнари, осматривающего чужие ушибы с удивительным энтузиазмом. Специфика медицины пустыни — если язык вообще поворачивается называть таковой сомнительное аль-ахмарское знахарство — вполне может вызывать со стороны любого студента Амурты вопросы. По крайней мере, так думает Сайно и думает ровно до тех пор, пока в руках Тигнари связки невзрачных соцветий и флаконы масел (не иначе как с примесью скорпионьего яда) не превращаются в целительные средства. Путешественникам, разинувшим рты в доверительном благоговении, видно и сдвинувшиеся в сосредоточенности брови, и мерцание градиента радужки сквозь прищур; искру огня, выбежавшую из-под ловких пальцев, магию дендро на их кончиках. Одному Сайно, стоящему у Тигнари за спиной, не видно ничего. В неподвижных фигурах искателей приключений, кольцом рассевшихся вокруг одного валука-шуна, ощущается какая-то первобытность — словно люди давно минувшей эпохи, пугливые и вместе с тем любопытные, они осторожно наблюдают за богом, чьи ладони высекают жизнь. Тигнари пачкает перчатку, пока растапливает в ступке вязкий сок красноплодника, и прицокивает языком оттого, что волосы падают на лицо. Сайно, бесцветно хмыкающего на нерасторопность путешественников, всё ещё не замечают. Того, как он находит в карманах рюкзака короткую ленту и подходит ближе, — тоже. Тигнари не сразу понимает, что происходит, даже тогда, когда на скулах играет тепло невесомого прикосновения, а электричество, ещё недавно разившее древние устройства, робким покалыванием трогает шею. Сайно собирает чёрные пряди в аккуратный хвост и замечает, как дёргается лисье ухо, приводя в движение маленькие листья серёжки. Совершенно неуместный интерес к мягкости меха крайне (не)вовремя вторгается в прежде размеренный ход мысли. Как же, однако, неподобающе для махаматры.

♫

— Не хочешь, чтобы я и тебя осмотрел? — Тигнари спрашивает внезапно, когда вдвоём они уже отдаляются от руин и лагеря, оставляя накормленный и подлатанный отряд путешественников отдыхать перед возвращением домой. Сайно оборачивается и мысленно упрекает себя за слишком быстрый шаг. — Зачем? — Затем, — Тигнари коротает расстояние между собой и Сайно, непреднамеренно задевая его плечом, — что будет жаль, если глава матр отдаст душу богам из-за истощения. Сайно сосредоточенно смотрит вперёд и ответ свой озвучивает обыденно, явно без намерения быть неискренним. — Едва ли это станет для Сумеру невосполнимой потерей. — Как посмотреть. Насколько мне позволяет судить опыт, далеко не все люди в Академии осознают важность должностей, которые занимают. О тебе такого не скажешь. Более того, я должен признать, что восхищён… Недолгой паузой Сайно пользуется для того, чтобы дернуть головой и почти украдкой взглянуть в сторону Тигнари. Видимо, завязывать волосы махаматра умеет хуже, чем вести бой, иначе, пожалуй, чёрно-зелёные пряди не выбивались бы из хвоста при каждом шаге. — Я восхищён, — уверенно и вместе с тем просто продолжает Тигнари, будто бы толкует о каких-то очевидных научных истинах, — тем, что, имея внушительную силу и власть, ты не злоупотребил ими ради личной выгоды. Если бы захотел, то мог бы давно. Я слышал о тебе самые разные мнения и часто не самые лестные. Мне и самому пришлось столкнуться с мгновением предубеждения к тебе, но это путешествие позволило лучше понять твои принципы и образ мышления. А ещё принять факт, что я не прочь узнавать главу матр и дальше. Хотя, нет, постой. Не главу матр, а Сайно. Сайно гнёт губы в слабой улыбке, уверенно идя на личный рекорд. Едва ли мягкость в его не касающемся Тигнари взоре вызвана хвалебным словами. Есть большая вероятность, что их он с непривычки слышать что-то хорошее в свой адрес вообще игнорирует, а за последнее фразы, напротив, охотно цепляется. «Понять принципы и образ мышления» — не значит полностью с ними соглашаться, но значит пытаться войти в положение и взглянуть на ситуацию с другой стороны. Предоставить слово и выслушать, не перебивая и не делая поспешных выводов. «Принять факт, что не прочь узнавать и дальше» — не значит рьяно заглядывать в душу, но значит спрашивать разрешения на интерес и быть готовым к искренности в ответ. «Не главу матр, а Сайно»… Не значит игнорировать непоколебимость долга и стремление копья к справедливому суду, но значит понимать, что за ними стоит человеческое лицо. Чувства, мысли, чаяния — там, где-то под паутиной трещин на холодной маске. — То, что я делаю, на самом деле должно быть в порядке вещей. Не восхищайся мной больше заслуженного, — мягкость, та самая, не исчезает из взгляда Сайно поразительно долго, Тигнари даже может заметить, как она теплой медью растекается по краям радужки, и теперь главное — случайно не засмотреться. — И да, думаю, со мной в твоём отношении произошло всё то же самое. Предубеждения — они мешали рассмотреть тебя и сделать верные выводы. — Что же в итоге изменило твоё мнение? — Ослиное упрямство, с которым ты шагнул в море песков ради людей Сумеру, — недолго думая, озвучивает Сайно. — Альтруизм подобных масштабов сначала наталкивал на определенные подозрения. Но я убедился, что тобой руководил не академический эгоизм или что похуже. Помимо прочего, как бы это не звучало, я хорошо чувствую ложь. А ты… действительно искренний, Тигнари. Можно сказать, это уже мой повод для восхищения. Тигнари фыркает с оттенком несогласия или усталой снисходительности — не разобрать. Видимо, ему очень хочется ответить Сайно его же словами о том, что бы не восхищался больше заслуженного. — Быть честным ещё проще, когда понимаешь, что получишь такую же честность в ответ. Мне попросту не о чем было тебе лгать. — Верю, — Сайно кивает куда-то вдаль, а потом хмурь бежит у него меж бровями, словно при воспоминании о чём-то. — Хотя, постой. Пару раз ты мне всё же врал. И, честное слово, Тигнари оказывается в шаге от того, чтобы поперхнуться оседающим на языке песком. — Возможно, шлем не так уж и хорошо защищает тебя от помутнения рассудка? Когда бы я… — Когда говорил, что ты в порядке. Солнце насмешливо брызжет в глаза, лёгкие обжигает жаркий воздух, а Сайно отсыпает фразами, на которые сложно реагировать как-то однозначно. Тигнари размыкает губы, но так ничего и не говорит. Перебирает внезапную плеяду эмоций и в конце концов решает остановится на снисходительном скептицизме, пока какое-то щекотливое чувство незаметно подбирается к сердцу. — Я и забыл, что такой дотошный, — бурчит он в сторону. — Надо полагать, от этой, якобы, лжи никому вреда не было. Серьёзно, Сайно, хватит юлить, мы начинали с того, что это ты не особо в порядке. — Я нанёс мазь, которую ты вручил, позволил лекарю побубнеть над моими царапинами и вздремнул перед появлением крыс, что по ошибке зовутся матрами. Разве этого не достаточно для хорошего самочувствия? Архонты, он невозможен. Вполне вероятно, что головная боль, настырно истязающая ум, только по его вине и возвращается. Тигнари знает, что бесполезно, но всё же прикладывает пальцы ко лбу, попутно придавая своим словам побольше отчаянного окраса. — Я перестаю ощущать грань между твоей серьёзностью и юмором. Если это вообще юмором назвать можно… — На самом деле шутить я ещё не начинал. — И не пробуй. Вряд ли у тебя найдется шутка более незабываемая, чем та, что сейчас происходит со мной. В уставшем голосе тем не менее слышится слабая улыбка, и Сайно вторя ей, хмыкает. — Хорошо, предлагаю сойтись на том, что в лагере отдых понадобится нам обоим. — Если, конечно, мы не хотим свалиться лицом в песок ещё до встречи с Бахри… Не волнуйся, уж я позабочусь, что бы ты исправно носил повязки. — Звучит как угроза. — Это она и есть, генерал.

***

Даже если Тигнари и собирается претворять свои слова в жизнь, свет привального костра, выныривающего из-под серпа дюны, заставляет его не надолго забыть об этом намерении. На одном упрямстве далеко не уйти. Это с самого начала блестит очевидностью в мозгу, но упорно прячется под тенью надежды, пока не минуют первые сутки, а потом к своему завершению не подбираются и вторые. Тигнари беспокоится о том, что Кандакия, в отличие от него, наверняка, не волочащая обессиленно по песку ноги, просчиталась, и время потеряно, но Сайно умудряется одним взглядом передать, что всё под контролем. Они спускаются по подветренной стороне дюны, туда, где у её подножия алый закат подсвечивает конусы миниатюрных шатров. Впереди вырастает второй песчаный холм — огромный бархан, скрывающий своими вершинами очередной обломок канувшей в бездну цивилизации. Скользя вниз по песку, Тигнари краем глаза выхватывает из солнечного блика ломаные обелиски Храма Хемену и смазанные очертания чего-то ещё немного южнее. Вероятно, базу Бахри и дерево. О том, как впервые в груди клокочет желание примять товарища по даршану к земле да посильней, Тигнари подумать не успевает — в лагере их с Сайно уже обступает команда наёмников во главе с Каднакией и окружает посильной заботой. Кто-то облегчает ношу, забирая рюкзак, кто-то подаёт питьё — и Тигнари не может понять, с каких пор крепкие парни, очень похожие на тех, к кому в Караван-рибате не подступиться без приличной суммы в кошельке, вдруг так просто оказываются на их стороне. — А, генерал сопровожу-в-преисподнюю-за-любую-провинность, ты уже здесь! — объяснение само выныривает из крайней палатки и уверенной поступью подходит ближе, останавливаясь рядом с Кандакией. — Кому можно пожаловаться на твою непунктуальность? В Академии есть фонд помощи пострадавшим от твоего взгляда? — Пламенная грива, — Сайно кивает и в выражении глаз, направленном на веселую Дэхью, будто бы нарочно допускает притворно-угрожающий блеск. — Если веришь в бессмертие Дешрета, можешь высказаться ему. — Да будь он хоть мертвее всех мёртвых. Клянусь, эта авантюра выглядит настолько рискованной, что каникулы в загробном мире в компании Алого Короля лишь вопрос времени, — Дэхья уже срывается на бодрый смешок, но ловит на себе неодобрение Кандакии и под ним же сникает, мол, ладно-ладно, попытаемся умирать не сразу. А потом Дэхья рвано вдыхает, потому что наконец замечает острые уши и мечущийся по песку хвост. — А ты, дружище..? — Тигнари, — деловито и ровно, как при обмене приветствиями перед научной конференцией. Дэхья растягивает улыбку шире, явно собираясь сказать что-нибудь вроде того, что ещё никогда не встречала учёных из Амурты, не встречала валука-шуна, но Сайно отнимает у неё фразу и уже делает шаг в сторону центрального шатра. В сухом тоне пробивается приказной оттенок: — Ещё найдете случай почесать языком. Бинты есть? Наши успели закончится, а Тигнари нужно перевязать рану. Сейчас раскомандуется, думает Тигнари, но о том, что пара заботливых рук конкретного лекаря и Сайно бы отнюдь не помешала, решает сразу не напоминать — сил в ту минуту попросту нет. Он плетётся следом, обгоняемый Кандакией, и щурит глаз оттого, что ныряющий под вершину бархана солнечный диск ярко сверкает напоследок. Силуэт Дэхьи за его спиной теряется где-то в густых тенях наползающего на лагерь вечера. Под куполком шатра мягко светятся масляные лампы. Кандакия теперь обгоняет уже Сайно; перешагнув через листья папируса, усыпающего наслоение ковров, она вынимает из каких-то сумок с припасами свежие бинты, показывает, где лежат лечебные мази и уходит за водой. Один подернутый кратким оживлением взгляд даёт ей понять, что Тигнари со своими ранами управится сам. Касаемо же Сайно всё ещё более очевидно — его, моментально присевшего над бумагами прямо посреди шатра, едва ли можно заставить проглотить даже обезболивающую пилюлю. Если бы подобная неприступность Тигнари пугала, то его отношения с самим махаматрой вряд ли бы стали чем-то похожими на доверительные за столь короткий срок. В итоге Сайно его стараниями выглядит до смешного нелепо: с блеском мази на ссадине, уходящей от края виска куда-то к корням волос, со спиральной повязкой на плече и заклеенной бинтом царапиной — на левом боку. Дэхья, решающая потеснить компанию через час-другой, оценивает картину по достоинству. — Ты сбрехнул, что у него конечности отнимутся, если он не позволит себя перевязать? — тихо хмыкает она, присаживаясь подле Тигнари с деревянным таджином в руках. Длинные локоны небрежной волной скатываются по её спине и выжженными кончиками щекочут плечи Тигнари, с которых тот успел стянуть лишнюю одежду перед перевязкой. Теперь под чёрной майкой свежий бинт и всё ещё стреляющая болью рана. Ничего такого, что мешало бы исподлобья следить за Сайно, любопытной обезьянкой перебирающего добытые сведения на пару с Кандакией. — Хотя нет, — вид кипящей в чужих руках работы не иначе как лишает Дэхью аппетита, — его бы такое не напугало. Она впускает с собой в шатёр запах костра и пряностей, а у Тигнари, последние дни не евшего ничего, кроме сухих лепёшек, вяленого мяса и аджиленаха, заботливо добытого Сайно, начинает дёргаться хвост. Из открывшегося таджина пахнет тушенной с овощами говядиной. Будто бы подстегнутый этим, Тигнари перетягивает новый отрез бинта через царапину от кинжала на руке и пышет холодным недовольством навстречу мимолетному взгляду Сайно. — А, поняла, — тянет Дэхья, наконец замечая в воздухе помимо запаха еды ещё что-то очень похоже на напряжение, — вы, ребята, повздорили? — Нет. Генерал я-чихал-на-твоё-мнение просто отчего-то думает, что пустынная пыль и электро справятся с его ранами лучше, чем учёный из Амурты, — у Тигнари в голосе почти невозмутимость, поэтому Дэхья, радующаяся тому, как быстро у неё переняли манер придумывать Сайно титулы более, чем справедливые, улыбается немного невпопад. Тигнари знает, что нужные уши его прекрасно слышат и совсем не жалеет о сказанном, даже если получасом ранее Сайно механически извинялся со словами «Я не пытался подвергать твои таланты сомнению» и позволял десяток прикосновений к своему телу. Тигнари просто всё ещё раздражает, что для исполнения своей угрозы ему пришлось потратить слишком много сил на ворчливые уговоры. — Дело в том, что сейчас я не в приоритете, — примирительно бросает Сайно, и взгляд, которым он сопровождает свою фразу, становится последней точкой контакта. — Чтобы спасти то, что в приоритете, нужно хотя бы не стоять одной ногой в могиле. Тигнари беззлобно бурчит, не надеясь на ответ, — тоже перестает смотреть, сворачивая остатки бинтов в идеальный рулон, и на этом в шатре повисает недолгая тишина. Дэхья отлучается за новой посудой, а по возвращении подталкивает к Тигнари таджин и, не встречая возражений, вручает питу, по меркам пустыни щедро начиненную сушеной курицей. С Сайно как было непросто, так и снова не легче: Кандакия, предлагающая ему еду, сталкивается лишь с молчаливым отказом и склонившейся к папирусам головой. Приходится пойти на хитрость и поставить рядом с Сайно миску орехов — их он хотя бы неосознанно жуёт, пока увлекается работой. — Выглядит дружелюбнее, когда копается в бумажках, — где-то на периферии загорается слабая улыбка; Дэхья поднимается с места и собирает вскоре опустевшие тарелки. Её шёпот в иное время показался бы Тигнари возгласом, но уставшее тело уж очень сильно хочет оторваться от мира со всеми его звуками, красками и событиями. Поэтому Тигнари совершает свой максимум — рассеянно смотрит, как тронутый наёмницей полог качает дуновением ветра. Кандакию за исчерпавшейся полезностью её консультации Сайно просит пойти вслед за Дэхьей — спать, а, когда в шатре пустеет, и даже за пределами его немного смолкают голоса, вдруг говорит: — Тебя это тоже касается. Тигнари не отвечает. Следуя какому-то желанию, абсолютно бестолковому в свете дурного самочувствия, он пересекает шатёр и подставляет лицо ночному воздуху Сетеха. Небо — бесподобно яркое и чарующее, такое же, как и днями ранее, когда Тигнари впервые заметил его истинную красоту; наёмники, рассевшиеся вокруг костра, на эту самую красоту не смотрят. Рыжее пламя играет бликами на их силуэтах, брызгается горячими искрами и освещает улыбки. Они у людей, недооценивающих грядущее бедствие, до крайности беззаботные. Во взгляде Тигнари даже самовольно прорезается тепло — не столько отражение огня, сколько отражение прекрасного, но шаткого мира над головами людей. Шутка Дэхьи, внезапно послышавшаяся откуда-то сбоку, и единодушный смех самую малость отрезвляют сознание, а потом снова звучит голос Сайно: — …Слышишь меня? Как ты там сказал, «одной ногой в могиле»? Такими темпами у тебя все шансы, что в ней окажутся обе. — Иногда я задумываюсь, — скучающе начинает Тигнари, — а не совершаю ли ошибку, когда отмахиваюсь от желания пристрелить тебя? — Я занесу это в протокол, — раздается очередной шелест папируса. Сайно меняет позу и чиркает графитом заметку. — У благовоспитанных врачей, кажется, не должно быть тяги к убийству. Неожиданно для себя Тигнари хмыкает. Если подумать, Сайно может приплести что-то насчёт нахального отношения к уважаемому матре, но даже в нелепой шутке не напоминает о разнице положений. Выражение его лица так и застывает в спокойной сосредоточенности, за которой Тигнари, обернувшись, без стеснения наблюдает. Проблеск интереса в глазах, опустевшая миска орехов, а ещё готовность потратить свою невечность на поиск ответов к до сих пор не разгаданным тайнам — Сайно открывается с ещё одной стороны: со стороны выпускника Спантамада; учёного, чьей лабораторией являются ветхие залы гробниц, а предметом исследования — переплетения элементальных рун на запечатанных механизмах. Вновь куда-то исчезает суровость генерала махаматры. Сайно выглядит, как фанатик Священного Призыва Семерых, которому впервые показали карты с голографическим покрытием. — Твоя экспертная оценка, — отчего-то решает спросить Тигнари, — сколько у нас шансов на успех? Сайно стучит пальцами по рассыпанным на ковре бумагам. Словно нарочно не смотрит на Тигнари, в повисшей тишине ожидающего ответа на свой вопрос. — Пятьдесят на пятьдесят. Но мне нужно ещё разобраться в некоторых деталях, — он всё-таки поднимает взгляд, замечая скрещенные на груди руки и задумчивость в глазах, — Ты боишься? — Смотря о чём вести речь. То есть, перспектива умереть от рук обезумевшего сокурсника почему-то пугает меньше, чем риск потерять, возможно, ценнейшие материалы для лекарства. У двух человек — одинаково глубокая преданность конкретной цели; но если Тигнари эта преданность сделала беспощадным к себе, то Бахри — беспощадным к другим. И, думая об этом, Сайно забывает, что оставил слова Тигнари без ответа. — Мой наставник, — с тенью улыбки продолжает тот, — впервые не поддержал меня. Полагаю, на то были весомые причины, о которых мне вряд ли когда-нибудь расскажут подробно, а не в обёртке из неоднозначных метафор. Наставник их особенно любит. Он ждёт, что я вернусь и признаю его правоту. — Почему он посчитал, что тебе не хватит сил даже попробовать? — А, думаешь, хватает? Сайно до сих пор смотрит на Тигнари, у которого во встречном взгляде только стылая насмешка да вековая усталость. Кончик хвоста обмякает где-то у самых подошв ботинок, и ничем не прикрытые плечи сдвигаются в непривычной сутулости. Тигнари даже предполагать не хочет, насколько красноречиво его внешний вид говорит в пользу отрицательного ответа. Где-то там, в пределах чертога собственных мыслей, с самим собой он предельно честен. «Нет, не хватает. И я действительно, пожалуй, гожусь только для того, чтобы обеспечить наставнику ликование. Я измотан и разочарован, а ещё с каждым днём мне всё тяжелее терпеть боль. Что ты там говорил про восхищение? Назови реально весомую причину, по которой в тебе проснулось это идиотское—» — Я знаю только одного валука-шуна, который пересёк пустыню и не повернул обратно перед угрозой смертельной опасности. В натуре Тигнари — сохранять трезвость ума и лишь за редким исключением действовать на эмоциях? Вероятно, в обычные дни, но не сегодня. Вероятно, не в старом, спрятавшемся меж дюн шатре посреди пустыни и не наедине с генералом махаматрой, который имеет совесть нести сентиментальный бред с серьёзным лицом. Хотя, почему бред? — Честно говоря, я думал, что после случившегося в гробнице тебя придётся отправлять обратно в Сумеру. В пустыне слабость — это недостаток, мешающий выжить, и мне казалось, ты не выдержишь. Пожалуй, впервые ошибиться было приятно. Эмоции — они так закономерно вытесняют из мыслей последнюю рациональность, что у Тигнари в голове всё коротит, снимаясь с предохранителей. Сайно умудряется раздражать его, а потом говорить что-то такое, чему хочется верить безоговорочно. Особенно тогда, когда тело ломает от изнурения и боли. Тигнари ни за что не станет сетовать на это — он знал, на что подписывался, и знал, ради чего — но слова Сайно в минуту сомнений звучат почти утешительно. Завуалированная поддержка, о которой не просили, фантомным прикосновением подталкивает вперёд. Снова вперёд, потому что за спиной все мосты уже сожжены. Сайно, возможно, догадывается, что на самом деле скрывается в ломаном изгибе бровей, оторопелом взмахе ресниц, искорке злого неверия в глазах. Тигнари слишком гордый, чтобы принимать похвалу за то, что делать должен был. Его снедает противоречием, и, кажется, это кое-кого напоминает. — Я не пытался доказать что-то, бросая вызов пустыне, — с трудом вернув себе равнодушный вид, Тигнари прикрывает веки. — И мне не тяжело признать, что где-то я дал слабину. В конце концов, все мы сплетены из достоинств и недостатков. Я лишь хочу продлить людям жизнь, и пока способ сделать это остается недосягаемым, мои невероятно героические блуждания в песках будут бесполезными. — Ты говорил, что готов к проигрышу. — Так и есть. Как бы горько ни было, я готов остаться с носом, но вот слушать похвалу за одни лишь старания не стану. — Я понял, — на губах Сайно играет едва заметная тень улыбки, которую видно ещё меньше, когда он отворачивается обратно к папирусам. — Твоя суровость к самому себе мне тоже ясна, если честно. Могу дать обещание сделать всё ради сохранности большей части дерева. Гремучая смесь чувств окончательно отпускает Тигнари. Определившись с одним конкретным, непосредственно по отношению к Сайно, он стряхивает с хвоста напряжение. На лице проступает безобидная ирония и даже, кажется, тепло. — Надо же, сам махаматра даёт мне обещание, — да, это определенно тепло. Трогающее омрачённые усталостью черты совсем неосторожно, до опрометчивого быстро. Сайно положено удивляться тому широкому спектру настроений, которое ему демонстрирует чужое лицо. — Я подумаю, верить тебе или нет. — Разве ты ещё не определился? Тому, кто без особых трудов превращает самообладание Тигнари в ничто, определенно нельзя верить. Казалось бы. — Полагаешь, с кем-то вроде тебя сделать это не сложно? Тигнари изворачивается нарочно и с остатками милосердия в уголках губ — не трудно понять, что просто лениво дурачится. Его рука тянется к пологу, чтобы можно было в последний раз взглянуть ввысь и заснуть с рисунком ночного неба под изнанками век. Когда холод ветра проникает в шатёр, становится слышным тихое «Что ж, меня ты заставил поверить тебе, Сайно». А уже обыденнее и громче звучит: — Разбудишь меня? На этот раз Сайно не тянет с ответом. — Разбужу.

***

Тигнари с опозданием выбирается из шатра. После того, как мозолистая ладонь пару раз трясёт его, спящего, за плечо, под ключицей вспыхивает боль. Немного проясняет сознание, но не будит окончательно, поэтому Сайно приходится стянуть с Тигнари свой плащ, которым он его укрыл среди ночи своей же рукой. Тогда кончика носа вновь отчетливо касается аромат сумерских роз, заставляя сердце сжиматься от неумолимой тоски по Авидье. Всё пережитое калейдоскопом пестрит в голове, а потом приходится вставать, превозмогая неизменную слабость во всём теле. — Тигнари! — звонкий голос Дэхьи пробуждает желание свернуть уши в трубочку, но от столь невежливого жеста Тигнари удерживается. Ему машут рукой со стороны навеса, старую ткань на котором солнце грозится спалить едва ли не до дыр. Наёмников в утреннем лагере меньше, чем минувшим вечером, и позже Дэхья объясняет, что все они разошлись по своим позициям: либо вернулись на базу Бахри, неизменно прикидываясь надёжными людьми, либо спрятались в окрестностях для наблюдения за ситуацией со стороны. У кого-то задачи и вовсе стратегической важностью не отличились. Рашид предлагает Тигнари остатки завтрака, а тот вежливо отказывается под хмурым взглядом Сайно. Его молчаливые неодобрение длится недолго как раз по той причине, что Тигнари владеет талантом переводить стрелки не в худшей степени: красноречиво смотрит на исчезнувшую с левого бока повязку и не нанесенную заново мазь. Совесть, правда, у Сайно как до этого не просыпалась, так не просыпается и теперь. — Здесь, — объявляет он, обводя пальцем круговую схему на одной из бумаг, — конструкция для стягивания энергии к корням дерева. Избытки из переполненных артерий легко просачиваются в недры земли, поэтому для минимизации потерь магии Бахри поставил самые мощные ограничители. Сайно обращает всеобщее внимание на эскиз круглого механизма с толстыми краями и витиеватым узором рун на полированной поверхности. Дэхья морщит нос при виде неразборчивой вязи пометок на каждом папирусе, а Тигнари кажется, что хлипкий складной стол скрипит даже под их ничтожным весом. — Напоминает модуль хаоса, — всё-таки комментирует Дэхья, склонив голову. Жалеть о сказанном она начинает уже через секунду, когда Кандакия рядом с ней стреляет укоризной в разноцветных глазах. Прежде, чем она успевает упомянуть безрассудство и Драконов руин в одном предложении, Сайно одобрительно кивает: — Уже есть ассоциации. Хорошо. Этот механизм, в котором, по всей видимости, взят за основу модуль хаоса, и есть ограничитель. Он не позволяет энергии распространяться за пределами корневой системы дерева, поэтому всё уходит в ствол. — Странно, — Тигнари в задумчивости подпирает пальцами подбородок, — это фреатофитное дерево, а, значит, на поверхности ограничители бесполезны. Разве Бахри не должен был учесть такой нюанс? — Одну секунду, дружище. Не пояснишь для тех, у кого нет диплома Амурты? — Дэхья берёт на себя ответственность задать вопрос, который отчетливой строкой бежит в глазах всех присутствующих. Тигнари, оторвавшись от схем, замечает на себе это цепкое всеобщее внимание. Сайно смотрит исподлобья и опирается одной рукой на стол, отчего тот снова жалобно скрипит. Тигнари хочется сказать, что у него и самого этого диплома ещё нет и не будет, если дело не примет хоть какие-нибудь положительные обороты, но вместо этого терпеливо вздыхает: — Туранга, иначе говоря, пустынный тополь. Фреатофит — значит, питается грунтовыми водами, которые поглощает длинными корнями на огромной глубине. Понимаете, что я хочу сказать? Корни этого дерева растут не радиально, но, судя по схеме, ограничители стоят так, как если бы было наоборот. Возможно, Сайно, ты ошибся… — Нет, постой, — зацепившись за какую-то догадку Сайно перебирает бумаги, а потом находит одну нужную и кладёт поверх остальных. — Радиус действия у ограничителей едва ли большой, а Бахри, как ты говоришь, не мог не учесть особенность корней дерева. Можно было не беспокоится, если бы артерии земли не проходили через пески на такой глубине, но они проходят, я знаю. И более того, наверняка, там с корнями дерева и сплетаются. — Значит, одних ограничителей Бахри было бы мало? — слышится тихое от Кандакии, на что Сайно мимолетно кивает. — Я как раз не мог понять, для чего здесь эта выемка, — он снова обводит пальцем схему ограничителей, а потом рядом лежащие записи, — А ещё посмотрите, вот эти длинные стержни. Они из звёздного серебра, прекрасно концентрирующего энергию. Всего-то нужно вмонтировать их глубоко в землю и на поверхности сплавить с ограничителями. Мне стоило догадаться. Тигнари бесцветно фыркает себе под нос, пока Сайно, видимо, в упор пытается не глядеть в ответ. — Так, ясно, — Дэхья смахивает со лба надоедливую прядь и по-хозяйски кладёт руку на плечо Кандакии. — А миссия от этого усложняется? То есть, звёздное серебро прибавит тяги, верно? — Прибавит, — если Сайно и озадачен, то внешне свои опасения ничем не выдаёт. Хмурь разве что бежит меж бровей. — Единственный доступный вариант быстро выбить из строя ограничители и лишить дерево питания — создать источник сверхпороговой энергии. Применить элементальную реакцию. Нам свезло: четыре разных Глаза Бога, которые могут прекрасно резонировать между собой, справятся с задачей при правильном подходе. — Восемь точек воздействия, — Тигнари с сомнением смотрит на Сайно, — успеем ли мы провернуть такое под носом Бахри? Тут даже приблизиться к машине будет сложно, не говоря уже обо всём остальном. — Именно поэтому мои ребята здесь, — бодро сообщает Дэхья, — Они отвлекут людей Бахри и его самого по возможности. Кандакия её воодушевления, увы, не разделяет, и это в глубоком голосе отчетливо слышится: — Всё ещё слишком опасно. Тигнари более, чем согласен. Добытых наёмникам сведений не только мало — они всё ещё могут быть неточными просто потому, что Бахри экспериментирует, постоянно вносит правки и очень многое вовсе предпочитает не изливать на бумагу. С какой силой придётся столкнуться на самом деле — сплошная загадка, кое-где обросшая теми или иными предположениями. План, строящийся на таких предположениях, как подозревает Тигнари, ещё более хлипкий, чем стол, на который нещадно продолжает опираться Сайно. Слишком много вероятностей, слишком много «но», что в решающий момент могут оказаться фатальными, а выхода другого, кроме как попробовать и понадеяться, — нет. И все это прекрасно осознают. — Есть ещё одна загвоздка, — угрюмее обычного возвещает Сайно, когда спустя пару долгих часов о тактике сказать больше нечего, а Кандакия и Дэхья собираются озаботиться едой. — Для страховки ограничители могут быть соединены каким-нибудь звеном. Точно сказать не могу, информация о нём отсутствует, но, если оно всё же есть, нам понадобиться дополнительное напряжение. Поверх того, что мы окажем на ограничители по отдельности. — Что-то вроде… аппликатора? — у Сайно лицо выражает нечто среднее между сомнением и отрицанием. Тигнари опережает его «Грубо говоря» и скрещивает руки на груди. — Дай угадаю, и роль эту возьмешь на себя ты? — Электро вполне совместимо с вероятной механикой такого звена, так что да, в случае чего, я займусь этим. Просто хочу настоятельно предупредить, что если это случится, вам нужно держаться подальше. Дэхья огибает стол и взмахивает рукой, словно бы на прощание. И у неё, и у Кандакии на губах играет одна и та же загадочная улыбка. — Спасибо за заботу, генерал-я-красиво-пожертвую-собой-ради-вас, но у нас не было разговора о том, что отдуваться будет кто-то один. — Я всё сказал. Держитесь подальше, а его, — взгляд Сайно резко перемещается на Тигнари, невозмутимо стоящего напротив, — и вовсе оттаскивайте всеми силами. — А иначе прямо по мне ударит вся элементальная энергия пустыни, — сарказмом плещет, кажется, всё существо Тигнари. — Я ведь так похож на мишень. Кандакия, уходящая вслед за Дэхьей, позволяет себе тихий смех, такой чистый и переливчатый, как вода в оазисе. За этим смехом наступает тишина, которую ни Сайно, ни Тигнари нарушать не собираются. Только смотрят друг на друга, до тех пор пока не надоедает — хотя Тигнари, вероятно, и не надоело бы — а потом почти одновременно разрывают контакт глаз. До полудня и ещё пару-тройку часов после лагерь волен делать, что угодно, потому что, как докладывает команда, машину Бахри планирует запускать после заката. По пути к своему шатру Тигнари сталкивается с уже знакомыми лицами — Набилом и Шохре, которых раньше не успел заметить. Почему — становится ясно, когда несколько других матр неохотно выбираются из дальних палаток, сетуя на жару. Тигнари оборачивается. Видит, как матры, обойдя его, окружают Сайно, слушают указания и чему-то вечно кивают. Разницы между ними и махаматрой так много, что она цветком падисары средь моря травы бросается в глаза. У Сайно нет той плохо скрываемой неуверенности, с которой младшие матры ступают по пескам; нет недоверия к еде из рук наёмников, лишённого шрамов тела или опасливого взгляда на последнее пристанище Дешрета. У Сайно всё другое, не похожее на цивилизованный Сумеру, но — Тигнари чётко ловит себя на мысли — не менее завораживающее. Оттиск стойкости и вечной борьбы, что кровь Аль-Ахмара оставила Дэхье, Кандакии или бродившим рядом наёмникам, на коже Сайно существует почти зримой печатью. И это почему-то очаровывает. — Всем быть готовыми! — командует Дэхья непривычно твёрдым тоном. — Выдвигаемся через полчаса. На самом деле к вечеру в лагере остаются только матры в неизменном составе, четыре наёмника, Кандакия и сама Дэхья. Сайно после финального заключения по плану действий сворачивает папирусы и находит Тигнари меняющим тетиву на луке. В шатре они одни, но тишина давит на уши недолго — Сайно не ждёт, пока чужое внимание коснётся его. Он приседает рядом на одно колено и кладёт на плоский ворс ковра маленький восьмигранник. Его Тигнари, лениво оторвавшись от своего занятия, сперва принимает за дайс из карточной игры, в которой Кавех умудряется проигрывать мору каждую неделю. — Будем играть в Священный Призыв Семерых? Он спрашивает об этом с иронией и без задней мысли, никак не ожидая встретить в глазах Сайно вспышку интереса такого, какого никогда ещё не видел. Алую радужку едва не вспарывает вдоль самых краёв искрами восторга, и на фоне оставшихся бесстрастными чёрт лица это выглядит поразительно странно. — А ты умеешь? — Разумеется? Пожалуй, стоит забыть о том, что там думалось несколькими часам ранее про суровость Сайно, про его закалённый всеми ветрами Хадрамавет характер и воинственность — сейчас перед Тигнари сидит маленькое дитя пустыни и единственному слову внимает так, будто оно на чаше мерила справедливости перевесит всё. Слабое место задело, понимает Тигнари, и удивляется тому, что им у генерала махаматры является игра. Сайно, как выясняется, и сам похож на многогранник, со всех сторон отливающий совершенно разными цветами, но, пожалуй, знай Тигнари, что схожая ассоциация складывается в чужой голове на его счёт, удивился бы во второй раз. — Ладно, об этом как-нибудь позже. Сайно моргает, и уже через пару секунд возвращает себе привычно сдержанный вид, что даже сомнение берёт: а не была ли наваждением вся его внутренняя буря чувств? Во всяком случае, Тигнари действительно решает послушать Сайно и отложить этот вопрос на «позже». Тем более, что восьмигранник, который он забирает, чтобы повертеть между пальцами, пробуждает любопытство. — Запросил из специальных запасов Академии. Держи его где-нибудь в кармане — поможет увеличить сопротивление против губительной концентрации энергии. — Тебя и впрямь нужно поблагодарить за заботу. — Если ты вдруг не хочешь делать это посредством слов, — обманчиво уступчиво начинает Сайно, — я могу предложить альтернативу. Мне будет достаточно, если ты не станешь понапрасну подставляться под удар. — Говоришь, как мой наставник, — Тигнари хочется закатить глаза. От желания выйти за черту самообладания, ни с кем не ощущавшегося так сильно, как с Сайно, что-то внутри вновь натягивается. — «Не брать на себя больше, чем могу сделать». Я уже говорил, что стараюсь трезво оценивать свои возможности? Сайно предпочитает на этот счёт отмолчаться. — Просто оставайся аккуратен во время нашей реакции. Боюсь, моё электро… — Чересчур мощное, да, — Тигнари всё-таки закатывает глаза, но делает это так безобидно, что у Сайно даже взгляд, кажется, вновь добреет. — Не смотри так. Я чувствую это почти каждый раз, когда ты находишься рядом. Валука-шуна к магии восприимчивее обычных людей. — Так это, — уголки губ Сайно вдруг трескаются в подступающей улыбке, которую он, похоже, всеми силами пытается сдержать, — всё-таки из-за электро-статуса? Мех на твоих ушах немного топорщится, словно электризованный. И снова. Тигнари рад бы задохнуться в возмущении, но на этот раз свои эмоции он сдерживает чуть лучше, чем Сайно. Потому что делает глубокий вдох, пока тот улыбается совершенно по-идиотски — сдержанно, но всё равно по-идиотски, — и замечает одну занимательную деталь. Сайно крайне редко придаёт значение особенностям, которыми сама природа наделила кровь валука-шуна, и даже теперь, когда речь заходит об ушах, он лишь коротко мажет по ним взглядом, не смущая излишним вниманием. Так что да, Тигнари быстро остывает. — Представь себе, — и ёрничает лишь для галочки. — Смотри, как бы в отместку не заставил мох расти в твоих волосах. Где-то там снаружи пески купаются в закатном золоте, а с вершин барханов скатывается призрачный шёпот джиннов. Остатки улыбки Сайно прячутся за поворотом головы и, пока он поднимается с колена, Дэхья успевает объявить начало миссии. — Пожалуй, на этом будем считать лимит твоих угроз исчерпанным.