Сбросить саван алых песков

♫

Несовершенство жизни заключается в её исключительной уязвимости. Возможно, эту мысль легче всего ощутить, когда удушливое веяние Мараны приковывают к земле, и когти древних тварей вспарывают полутьму над самой головой. Возможно, эта мысль сотрясает разум, когда пальцы собирают холод с могильного камня, а в скорбном шелесте цветов мерещится ужасающий крик. И возможно ярость от отчаяния отделяет лишь мерцание Дендро Гнозиса, преломляющееся в осколках разбитого сердца. Это так естественно — пытаться обрети силу, чтобы выжить. Человек не откажется ни от одного оружия, если оно пообещает защитить. В конце концов, смерть отступит перед клинком, а не благими намерениями — их Бахри давно свёл к обретению запретного величия. К угасающему сиянию срезанной ветви туранги, скрежету механизмов и неразборчивой брани пустынников в узком коридоре лаборатории. Как досадно: его понятие о благих намерениях какой-то генерал махаматра посчитал неправильными. Его идеи какой-то валука-шуна окрестил пустым риском. Ведь идти против божественных законов и пытаться подчинить стихию — слишком опасно, слишком опрометчиво, слишком наказуемо. Взгляд правосудия на такой проступок упадёт незамедлительно. Вот только справедливости не знают ни люди, ни боги. — Они ломают вашу машину, — басистый голос вторит дребезжанию выведенного из строя конвейера. В зеленоватом свете ламп наёмник отшатывается от верстака и прижимает ладонь к кровоточащей ране на предплечье. Где-то в конце коридора с винтовой лестницы спрыгивает ещё один пустынник, но его крики о внезапном нападении будто и не слышат. Бахри сидит среди груды железного хлама и бумаг, усыпающих столы, а в его глазах за непринуждённым интересом прорезывается одержимость. Её особенно видно, когда контуры закупоренных за стеклом соцветий отбрасывают причудливые тени на лицо или крошечные запчасти в руках соединяются с благозвучным щелчком. Ещё — когда Бахри оборачивается, смотрит на чужое увечье и настораживает рассеянной улыбкой тех, кому она адресована. — Обидно, да? Будь у тебя Глаз Бога, — улыбкой, в которой читаются слишком сложные чувства, — такого бы не случилось. Кровь продолжает сочиться сквозь пальцы и наспех прижатую к порезу ткань. Наёмнику не ясно, о чём именно говорит Бахри — о ранении или о поножовщине за пределами древнего склепа, ставшего подпольной лабораторией, но, если указания, за которыми он явился, уже ясны, то и разбираться не за чем. — Говоришь, махаматра, привыкший действовать в одиночку, озаботился подмогой? — С ним этот зверёныш, — наёмник почти сплёвывает яд прямо Бахри под ноги, разъярённый то ли его неторопливостью, то ли жгучей болью в руке. Или, что более вероятно, всем сразу. — Ещё матры. Защитница Аару, Пламенная грива и её прихвостни. Второй наёмник находит где-то в тёмном углу запасной клинок и бежит обратно наверх: туда, откуда не доносится голос развязавшегося противостояния, как если бы под тоннами песка самому намёку на жизнь нельзя было существовать. Бахри снова молчит, не выпуская причудливый механизм из рук, и оставшийся наёмник по незнанию принимает его за какое-то малозначащее изобретение, а не ключ к пульту управления огромной машиной. По стёршемуся барельефу, поперёк скипетра безымянного божества бежит вдруг трещина. — Думаю, я сумею встретить их, как подобает.

♫

Если Тигнари спросить о стрельбе из лука, то он честно ответит, что довёл свои навыки до совершенства исключительно ради устрашения плесенников, доконавших его во время учебной практики в лесах Гандхарвы. Это была необходимость. Он стрелял в сбесившихся моровиков и тигров ришболанд. Не в людей. Стрелять в людей оказалось сложнее хотя бы потому, что пару лет назад, разглядывая эмблему Амурты на случайном вымпеле, Тигнари пообещал себе спасать жизни, а не отнимать их. Но наёмники, с безрассудной смелостью бросавшиеся под удар, словно только последнего и хотели. Подкрасться к лагерю незаметно — задача просто невозможная. Парни из команды Бахри, в действительности служащие Дэхье, раскладывают сенет и карты на трапезном столе — словом, отвлекают остальных настолько успешно, насколько могут, и, пока запоздалая реакция пустынников не даёт о себе знать, длинный спуск со второго бархана оказывается позади. Дальше, как помнит Тигнари, план предусматривает неизбежное столкновение сил, и во всей этой неразберихе, его задача состоит в том, чтобы добраться до дерева и ограничителей раньше, чем чьё-нибудь лезвие пройдется у него между рёбер. А дерево, оно рисует своими ветвями узорчатый круг и возвышается посреди лагеря гигантской гидрой. В испещряющих древесину разрывах сияет лазурным цветом вязкая смола элементальной энергии. Кое-где от негустой кроны тянутся назад, к стальной коробке устройства длинные тяжи меди, собирая силу даже с ещё не распустившейся листьев. Мерцание струится по рунам ограничителей — ярко и предостерегающе. Эта картина в своей причудливой красоте цепляет Тигнари настолько, что кончики ушей дёргает волнением. Он спотыкается на бегу, и самолично предоставляет первому налетевшему на него наёмнику шанс для удара. Откуда-то сбоку этот удар блокирует копьё — Сайно следующим взмахом обрушивает на голову противника саму грозу. И снова благодарность откладывается до лучших времён, потому что даже для признательного взгляда не находится лишнего мгновения. План близится к краху на первом же этапе, и Тигнари, всё-таки обернувшись в перерыве между выстрелами, прекрасно это видит. Все, кому положена возня с ограничителями, застревают на одной линии боя. Дэхья размахивается увесистым мечом, Кандакия — прикрывает её, а Сайно, разобравшись с ещё одним наёмником, велит обеим поскорее занимать позиции. Тигнари, до которого удача позволяет дотянуться рукой, он немногословно подталкивает в сторону дерева. «Только не ввязывайтесь. Оставьте грызню с наёмниками матрам и команде. Под их прикрытием мы должны преуспеть ещё со своими задачами» — Тигнари уверен, что недавние слова Сайно у всех в головах передразнивает неприглядная действительность. Отпор наёмников оказывается неожиданно слаженным и эффективным. Как бы не хотелось юркнуть в коридор между взмахами сабель, Кандакия и Дэхья делают это с опозданием. Кто-то из людей Бахри отделяется от смешавшейся толпы. И Сайно, следом за Тигнари бегущий к первому ограничителю, умудряется крикнуть что-то в духе «они у нас на хвосте». Буквально. Тигнари фыркает и убеждает себя, что оборачивается сугубо для того, чтобы поразить стрелами преследователей, а не упрекнуть Сайно глазами. Когда вдвоём они подбираются к ограничителю, металлическим диском выглядывающему из песка, далеко сбоку слышится скрежет сломанного устройства: это пиро и гидро ломают первую преграду на пути к успешно выполненной миссии. Дэхья подаёт сигнал и уже бежит резко по диагонали, Кандакия — слегка в сторону, и Тигнари понимает как никогда лучше, что именно сейчас точность и время либо сойдутся в консенсусе, либо похоронят все старания последних дней под чьим-то неуёмным безумием. — Смотрите. Начерчу для наглядности вот здесь, — Сайно обозначает вершины восьмиугольника ограничителями, а стороны — траекторией движения. Мало-помалу все начинают вникать в простую суть. — Итак, заходим с основания. Если идти по часовой стрелке, мы с Тигнари берём на себя первый ограничитель. Кандакия и Дэхья — восьмой. Затем я и Дэхья встречаемся на пересечении диагоналей, чтобы поменяться сторонами и снести разными реакциями второй и седьмой. Номер три и шесть — такая же история. Для оставшихся реакций бутонизации и перегрузки Дэхья снова меняется парой, но на этот раз с Кандакией. Последние две точки вершины, вспоминает Тигнари, можно разрушить тем же, с чего всё и началось. Под напором дендро и электро поверхность ограничителя раскалывается на части, а потом Тигнари расстаётся с Сайно, чтобы снова встретится с ним на последних позициях. При каждом шаге под ключицей стреляет уже знакомой болью. Злость на собственную слабость подстегивает ускорить бег и заранее натянуть тетиву. Стрела пронзает следующий ограничитель за мгновение до того, как Дэхья, преодолев свой отрезок пути, обрушивает на металл пылающее огнём лезвие. Горение разрушает устройство окончательно. — Отлично, дружище! — слышится в тяжелом выдохе. Дэхья уже бросается к следующей точке, поэтому её азартной улыбки не видно. — Кандакии передай, что она теряет форму! У Тигнари этой самой формы и вовсе не было. Вели ему сейчас кто-нибудь угнаться за Дэхьей, и легче будет только утопиться в песке. Через минуту периферическим зрением замечается, как из-за перегрузки искрится, постепенно выходя из строя, шестой ограничитель. Тигнари пора бежать к их с Сайно последнему, четвёртому, но он не успевает даже с бутонизацией. Кандакия налетает со стороны подобно урагану. Она действительно не пересекается с Дэхьей, и просьба последней становится понятна. Правда, лишь частично. Потому что атакует Кандакия настолько ловко, насколько нужно, чтобы защитить от нагнавшей сзади опасности. От удара на песке остаётся глубокий след, и Тигнари неосознанно дотрагивается до разорванного рукава. Дух дендро-змеи встречает его, обернувшегося, ядом на механических клыках. Извиваясь в воздухе, элементальное существо оборачивается вокруг возникшей из ниоткуда пустынницы. Тигнари почти уверен, что вспоминает правильно — перед ним Танцовщица лиственного круга, в изяществе своих движений несущая смерть. Златотканый шёлк, закрывающий её глаза, вносит полную уверенность в том, что легко отвертеться не получится. — Назад, — отчеканивает Кандакия, и сначала не понятно, кому велено отступать: Тигнари или пустыннице. Она становится между ними, с щитом в одной руке и копьём — во второй. Объятая квинтэссенцией гидро, готовая оберегать одного валука-шуна (и ещё кого-то, если потребуется) так, словно он плоть от плоти Аль-Ахмара, последняя надежда и единственное сокровище. Пустынница вместо ухмылки протягивает вперёд руки. Материализовавшиеся дендро-обручи разрезают воздух в паре шагов от Кандакии, а потом змеиный хвост снова и снова обрушивается на щит тяжелым хлыстом. Стрелы Тигнари оказываются бесполезны против пустынницы его стихии, но он очень скоро находит им применение с другими противниками — двумя штурмовиками, оббежавшими сражающихся девушек на пути к Тигнари. — Если наёмники будут догонять, — по обыкновению убедительно начинает Сайно, — помогаем друг другу. Видите, что кого-то из нас заблокировали — бьёте. Потому что лишь большая вариативность элементального резонанса позволит нам выиграть. При ликвидации ограничителей можем дублироваться только в начале и в конце. Тигнари отбегает в сторону, выпуская стрелу за стрелой, но пустынники вопреки всему подбираются ближе. Беспрерывные атаки Танцовщицы не позволяют Кандакии прийти на подмогу, а Сайно и Дэхья, уже справившиеся со своим ограничителем, кажется, попросту не успеют добежать. И тут снова боль под ключицей — невыносимо жгучая и так не вовремя — почти ослепляет, вынуждая с промедлением навести прицел. Взмах тесака, уклон, подножка — для Тигнари песок всё равно, что раскаленные угли. Он падает на них тряпичной куклой, и в качестве последней попытки спастись вонзает наконечник стрелы в бедро склонившегося над ним пустынника. Не повезло лишь с тем, что их двое: пока первый воет в муках, второй с готовностью закончить дело взмахивает широким лезвием. В эту секунду звук разгорающегося пламени заглушается очередным гортанным воплем. Наёмник роняет тесак аккурат у плеча Тигнари, падает ему на ноги, перекатывается куда-то в сторону, в попытках сбить огонь с одежды. Инстинктивный страх, тошнотворным комком подкативший к горлу, отпускает медленно, напоследок проходясь по коже крупной дрожью. Следом накрывает иным ощущением. Потому что Сайно ещё не успевает прикоснуться, а электро уже пронизывает тело до самых костей. Снова странным щекочущим теплом, к которому не спешит вырабатываться что-нибудь вроде невосприимчивости. — Ещё огоньку? — наручи Дэхьи, наползающие на пальцы острыми когтями, светятся рыжими всполохами. Сама она, обойдя Тигнари, ещё одним выпадом отбрасывает штурмовиков в сторону. — Я, чёрт возьми, сделаю из вас шашлык! Лицо искажает гримаса боли. Тигнари заставляет себя на выдохе подняться и желательно так, чтобы не выдать необходимость в ладонях Сайно на своих плечах. Тот, убедившись, что без него на ногах обязательно простоят, отстраняется и подаёт лук. — Я возьму Танцовщицу на себя, — и это звучит как полная гарантия того, что она больше не сможет преградить дорогу. — А вы с Кандакией к третьей точке, быстро! Сайно молнией движется мимо Дэхьи, а потом и Кандакии, прямо в очерченный дендро-змеёй круг. Пустынницу, уже несколько раз задетую копьём воительницы, сбивает с ног парой ударов. За рассеивающимся силуэтом змеи показываются ещё несколько наёмников. — Проклятье… — Тигнари стискивает зубы, оценивая складывающуюся ситуацию уже на бегу и при взгляде через плечо. Матры и ребята Дэхьи, оставшиеся далеко позади, всё ещё бьются с рядовыми наёмниками. Раскидистые ветви туранги тянутся к лучам заходящего солнца, и под гудение конструкций у её ствола, Кандакия догоняет Тигнари. Третий ограничитель силам дендро и гидро поддаётся хуже ожидаемого. К тому времени, как бутонизация наконец разрушает надоедливое устройство, Сайно и Дэхья оставляют побеждённых врагов позади. Остаётся всего ничего, и, возможно, именно поэтому Тигнари не отпускает острое предчувствие неладного. Он перехватывает взгляд бегущего навстречу Сайно и беспокойно дёргает ухом, когда видит в выражении его лица схожую настороженность. — Бахри охраняют особо доверенные наёмники, — Дэхье хочется перебить Сайно и любезно выставить счёт за окончательно подкосившийся стол. — Среди них нет ни одного нашего, поэтому заранее и без подозрений подобраться они к нему не смогут. Учитывая, что опасным Бахри делает именно элементальная энергия, нам достаточно лишить его доступу к ней. Матры будут на подхвате и по возможности повяжут его, пока мы будем разбираться с ограничителями. Есть, правда, одна вероятность… Тигнари вибрацию чувствует первым и жестом показывает, что нужно быть осторожными. Последующий грохот слышат уже все. Песок начинает плыть под ногами, и причудливая медная конструкция, к которой стягиваются полые тросы от ветвей, вдруг деформируется. — Аль-Ахмар на мою голову, — доносится страдальческое от Дэхьи. — Это треклятый Дракон руин? Кандакия, наблюдающая за происходящим с неподдельным опасением, кажется, впервые жалеет, что нет. «Дракон руин» взлетает, приобретая схожий с человеческим силуэт. А затем слышится эхо голоса, не женского и не мужского. Тем не менее сомнений нет — бездушным тоном говорит Бахри. — Меня забавляет, — скрежет деталей режет слух, пока на стыках механизмов светится анемо, — что ты, Тигнари, мнишь себя полезным. Мечешься туда-сюда в попытках сделать что-нибудь для людей. Знаешь, там, где действительно требовалась твоя помощь, ты не появился. Все четверо одновременно срываются с места. В руке Кандакии копьё заряжается энергией гидро, чтобы ударить по одному из оставшихся ограничителей сразу после того, как догоняющая Дэхья сделает свой ход. Вместе они бегут по косой, Тигнари и Сайно — прямее, выжимая из себя все имеющиеся силы. От цели внезапно отделяет дождь молний, с грохотом поднимающий пыль у самых лиц. — Я не появился? — рвано выдыхает Тигнари, чувствуя, как его тянут назад, подальше от треска электричества, — Но я не… — Тигнари! От Сайно грозой тянет не меньше, но природа его электро не пугает и не причиняет боли просто так; она поддаётся контролю, не несёт в себе ненависти. Тигнари смутно ощущает её сквозь сущий хаос в своей голове. Из облака пыли между тем выступают, переливаясь разными цветами, элементальные существа. Нечеткие контуры их тел напоминают таковые человеческие, но лишенные пропорций. Тигнари оглядывается, чтобы увидеть, как машина, представлявшаяся из себя не что иное, как тяжелую броню, вновь видоизменяется. Выступы стальных пластин сглаживаются, и устройство снижает высоту, очевидно, испытывая недостаток энергии из-за разрушенных ограничителей. В механическом голосе теперь отчетливее преобладает контральто. — Последний шанс уйти. Ни Дэхья, ни Кандакия пользоваться им не собираются. Призвав силы Гнозисов, они решительно вступают в схватку со стихийными духами, которых Бахри контролирует мановениями механических рук. От бешеной концентрации энергии где-то в нагрудном кармане раскаляется восьмигранник. Вспышка молнии — и Сайно развеивает нескольких духов по ветру, как надоедливое наваждение. — Я всё думал, чем обусловлена такая жестокость к тебе, — Тигнари, уже собирающийся шагнуть за пределы шатра, сначала не понимает, к чему ведёт Сайно. Тот подходит ближе, всё же отодвигает полог и подставляет лицо убывающему жару пустыни. — А потом нашёл отчёт о том, что полгода назад из-за наплыва больных в Бимарстане ты не смог заняться новой зоной Увядания. Туда вызвалась Идхари. Амурта, младший курс. Ты ведь знаешь, да? Сестра Бахри, которая по слухам была одержима идеей искоренить Марану. Гончие разрыва растерзали её на месте. Дрожащие пальцы натягивают тетиву, и дендро вспыхивает на блестящем наконечнике так, словно магия ничего не стоит. В узких прорезях глаз на голове брони разгорается энергия, и кажется, что холодной злобы в ней растворилось столько, сколько хватило бы не на одну безжалостную месть. — Давай, Тигнари… Скрежет стальной кисти верно предрекает новую атаку элементальных существ. Лавируя между ними, кое-как удаётся навести прицел. — …покажи мне, что может сделать благословение богов против совершенства человеческой идеи. Анемо, сверкнувшее в центре огромный ладони, ломает первую стрелу. От второй Бахри уворачивается. Третья застревает где-то между листами серебра на груди, а потом сквозь шов пролезают зелёные лепестки. Совсем рядом продолжает безостановочно вспыхивать электро, потому что Сайно бьёт по врагам, не жалея сил. И то, как он прикрывает спину, стремительно парирует удары, лишь бы дать возможность снова прицелиться, действует на Тигнари лучше, чем любые возможные слова ободрения. Одна и та же мысль посещает их почти одновременно — короткая встреча взглядов тому доказательство. Если к тросам, связывающим машину с деревом, подобраться не удаётся, то нужно попробовать закончить начатое — добить, наконец, две оставшиеся точки. И сделать это удобнее всего тогда, когда Бахри придётся отвлечься на создание новых духов. Дэхье и Кандакии, к счастью, положение дел тоже предельно ясно. Их реакция удивительно быстро вспыхивает над пятым ограничителем. Под жалобный звон металла Дэхья ловит охваченными пламенем пальцами ладонь Кандакии — скрепляет замок, хмурясь от холодящего костяшки гидро. Энергия скатывается с двух замерших на мгновение фигур невесомой вуалью, а потом разлетается элементальной волной по окружающим духам. — Если бы я мог помочь всем, — голос Тигнари при очередном выстреле почти ломается, — я бы это сделал. Но жизни просто свойственно подходить к концу, Бахри. Здесь ты бессилен. Умирают даже боги, обещавшие быть вечными! Солнце окончательно ныряет в бездну, и с исчезновением его света холодный ветер проходится по пустыне незримым клинком. Листья туранги загораются аквамариновым сиянием. Из-за выведенного из строя ограничителя броню дёргает вниз. Почти у самой земли с её плеч срываются яркие искры, чудом не опаляющие одежду. — Причём тут жизнь и смерть? Я вижу высшую несправедливость не в том, что мы умираем, а в том, как умираем, — взмах ладонью формирует рядом с Тигнари ещё десяток полупрозрачных силуэтов. Слова громыхают над морем песков и гоняют табун мурашек по коже. — В том, как боги выбирают, кому дать силу. В том, как право использовать стихию получили вы. — Тигнари, в сторону! — Дэхья с занесенным для удара мечом подбегает неожиданно. Она и Кандакия прекрасно помнят, что использовать одну реакцию больше двух раз нельзя. Уничтожить последнюю точку надлежит либо Сайно и Тигнари вместе, либо кому-то из них в паре с одной из девушек. Но Бахри, неведомым образом открывший резервный запас энергии, никого не собирается выпускать из кольца чистой элементальной энергии. — Справедливости нет и в том, что делаешь ты! — горло дерёт болезненным хрипом. Уклонившись, чтобы Дэхья могла ударить пламенем по духам, Тигнари спиной натыкается на всё новых. Кандакия и Сайно, на мгновение объединив силы, прошивают разрядом нескольких угловатых существ. — Я осмелюсь сказать, что понимаю… — выдыхает Тигнари, рвано и почти неразличимо в образовавшемся гвалте. — Но ты создаешь не праведного судью и даже не благородного мстителя. Ты создаешь монстра. И Бахри, кажется, слышно его надломленный голос вопреки всему. Потому что в глазах не только механических, но и тех, что спрятаны под пластом металла, вновь и вновь вспыхивает сумасшествие. Тигнари оборачивается к нему спиной резко. Кое-как увернувшись от подошедших вплотную духов, стреляет в последний ограничитель, а потом падает, потому что ради возникновения на его поверхности дендро-статуса, подставляется под удар. Он надеется, что этого последнего рывка будет достаточно для того, чтобы Дэхья добежала до ограничителя и вызвала горение или Кандакия метнула заряженное гидро-инфузией копьё в нужную точку. Или Сайно… Сайно, ожидаемо наплевав на осторожность, бросается прочь от эпицентра боя так быстро, что силуэт размазывается среди очертаний элементальных существ. Он больше не заботится о безопасности, и гео крошечными кристаллами оцарапывает его кожу. Снова треск электричества — Тигнари слышит чутким слухом, приподнимается под тяжестью анемо, чтобы в расфокусе усмотреть оскал тёмного шлема. Изумрудное сияние перекрывает мерцанием молний. Яркая вспышка, в которой на мгновение теряется блеск занесённого над ограничителем копья, слепит. А потом ещё одно землетрясение заставляет сердце заходиться в сумасшедшем ритме от ранее чуждого животного страха. Вжимавшая в песок сила стихийного духа мгновенно ослабевает, и Тигнари судорожно вдыхает холодный воздух. Перекатывается на спину, пытается встать, пока грохот продолжает разрывать ему уши. Чья-то рука становится точкой опоры, за которую он только рад сейчас зацепиться. Набил — вот уж о ком успелось в суматохе позабыть — помогает отбежать подальше от трещащего в воздухе механизма. С другой стороны к ним подскакивает уже Кандакия, щитом укрывая от снопа горячих искр. Шохре, Рашид и остальные ребята, но, увы, не в былом составе, разбегаются в разные стороны, лишь бы как можно дальше от дерева. — Твою мать, Сайно! — а это уже Дэхья. Несётся теперь вровень с Кандакией, глядя на стоящего далеко впереди махаматру. Тигнари каким-то образом различает во фразе её истинный смысл. Слышит досаду и недостающие слова, складывающиеся в горькое «Твою мать, ты был прав, Сайно!». Потому что ограничители, с таким трудом расколотые на части, вдруг соединяются друг с другом тонкой лентой алого света, прорезывающегося сквозь песок. — Связывающее звено… — Тигнари шепчет совсем бесцветно. — Последняя подстраховка всё-таки есть. Набил наспех передаёт ему в руки щит, один из тех, что Дэхья с Кандакией принесли ради вооружения из Аару. Вовремя, думается; как раз тогда, когда защищаться уже не от кого. За спиной машина Бахри продолжает громыхать, пока не падает у ствола туранги на колени, кренясь в сторону. Сайно ждёт, когда мимо него, стоящего над сломанным ограничителем со светящимся копьём, пробегут все без исключения. Остаются считанные секунды до того, как силы стихии вырвутся из переплетений артерий земли и корней дерева. Из-за звена, всё ещё стягивающего их к уже не работающей броне, элементальные потоки не смогут уйти глубоко в пески. И уже тогда всё действительно будет бесполезно. Сайно кажется, что лучше и сложится не могло: он остаётся один на один с беспокойным шелестом древесной кроны, что звучит издевательской колыбелью для чьей-то рухнувшей во всех смыслах мечты. Эта несчастная туранга, случайно оказавшаяся у магии на пути, словно обретает душу и обретает её тогда, когда человечество вынуждено поднять над ней топор. Сайно делает глубокий вдох. Даже не глядя на небо знает, что оно уже не такое, каким он успел показать его Тигнари. Гробница Алого Короля привычным разливом света обозначается где-то далеко в стороне, но звёзд не видно, а луна убывает. Момент лишь в его, Сайно, голове растягивается на часы. Для остальных же секунда, за которую руки Сайно обхватывают витки фиолетовых лент, остаётся всего лишь секундой. Узкие глаза Германубиса вспыхивают далеко не фантомным сиянием. Сила, уже давно дремлющая, успевшая закостенеть, бурлит в крови так, что от, казалось бы, знакомого ощущения тело вздрагивает. Всего могущества древнего жреца не нужно — Сайно просит хотя бы две трети его, чтобы выдержать сопротивление хитроумного устройства и остаться живым. К счастью, Германубис этой ночью необычайно сговорчив.

♫

Ещё один взмах копья. Такой, что бы на этот раз остриё прошло в одну из глубоких трещин на треклятом ограничителе и задело звено. Оно, как Сайно понимает сразу, сдавать позиций легко не собирается — бьёт в ответ такой силой, что приходится припасть на колено и вцепиться в древко до белеющих пальцев. Всё будет кончено, если он выдержит несколько мгновений противоборства и выльет на звено нужную порцию мощи. Всё будет кончено, если перекроет каждую крупицу магии своим электро. — Как можно дальше, бегите! — Кандакия не успевает договорить. Лисий хвост, резко взметнувшийся подле неё, хочется бесцеремонно схватить рукой, потому что не все к указаниям желают прислушиваться. — Тигнари! Дэхья, набегу обернувшаяся, тоже не понимает, что вдруг изменилось. Тигнари, до этого вместе с ними выбежавший за пределы звена, поворачивает назад. Оставляет за спиной и тени Храма Хемену, и крики, призывающие остановиться. Потому что он вновь чувствует первым. Движение песков; вибрацию, идущую из недр земли к её поверхности. Гудение лишившихся энергии, но всё ещё активных механизмов. Уши сами дёргаются в ту сторону, откуда инстинктивно чувствуется опасность. А потом пульсирующий свет в центре поднявшейся стальной ладони видят уже все. И снова — тысяча чувств и мыслей в одной секунде. Тигнари бежит так, словно не его ноги тонули в песках днями напролёт и не ему было смертельно опасно соваться под ломающуюся в воздухе молнию. Восьмигранник бешено звенит у самого сердца, кажется, оставляя на коже ожог. И от всех этих ощущений, от боли и необъяснимого трепета перед видом сияющей в мёртвом царстве туранги, в уголках глаз собирается влага. Бахри тянется вперёд и направляет грядущую вспышку удара на Сайно. Звено полыхает уже не алым, а фиолетовым цветом, и — о, Руккхадевата — успеть сломать его до того, как смерть примет в свои объятия, пожалуй, возможно, но на этом всё. У испытания вариативность действий лимитирована. Сайно ни за что не увернуться. Не глядя, Тигнари совершает нужное нажатие, чтобы механизмы увеличившегося щита из складного состояния перешли в боевое. Одинокий силуэт, в мучительном напряжении замерший под тенью приподнявшейся брони, выглядит так спокойно и смиренно, что сердце снова сжимается. От прикосновения к белым волосам, струящимся по воздуху, отделяет пара прыжков. И Тигнари абсолютно отчетливо понимает, что делает всё так, как нужно. — Тигнари! Последний крик Кандакии и осознание Сайно происходящего; и то, и другое — за одну долю секунды. С ладони Бахри окончательно срывается искрящийся поток грозовой энергии, а Сайно распахивает глаза при виде появившегося перед ним силуэта. Тигнари на фоне ослепительного сияния погибели становится лишь очертанием, но оно отпечатывается в голове Сайно самым безумным воспоминанием. Звено разбивается. Тигнари, непоколебимо уверенный и смелый, кажется, тоже. Чужеродное электро бьёт по щиту, грудь прошибает невыносимой болью, а следом все ощущения мгновенно меркнут. Лишь в звоне, провожающем сознание во мрак, мерещится скорбный шелест древесной кроны.

♫

Кавеху видится, что нечто похожее в его жизни уже было. Желание растереть похолодевшие пальцы, пройтись по комнате, разбрасывая тут и там беспокойство, или посчитать мысленно трещины на паркете, лишь бы не придумывать, каким может быть будущее, — всё это определенно перекликается с его давнишними воспоминаниями. Только вместо кабинета в бюро пропавших без вести перед ним дверь лечебницы, а вместо согнувшейся под грузом горя матери — невозмутимо протягивающий воду Аль-Хайтам. «Почему ты это делаешь?» — мог бы спросить в иное время Кавех, будучи тем, кто слишком хорошо знает чужой непростой нрав. «Потому что ты ни минуты не передохнул с тех пор, как мы здесь» — мог бы ответить Аль-Хайтам, если бы чувствовал в этих словах какой-нибудь прок. А не прок, так правду — уж она-то в них действительно есть. Кавех вертит опустошённый стакан в руках и негодующе смотрит на дверь, которую этим утром успели закрыть перед ним дважды: сначала хербад Амурты, а потом генерал махаматра. И если первому на такое возразить нечего, то Сайно от претензий легко не отвертеться. У Кавеха, вместе с коллегией врачей прибывшего в Караван-рибат из столицы, их накопилось более, чем достаточно. Ему и так не позволили отправиться в пустыню под предлогом того, что кому-то, кто не матра и не лекарь, в Сетехе ныне делать нечего. Даже если где-то там под обломками металла и древесных ветвей остался дорогой сердцу друг. Томительное ожидание последних дней становится кистью, в очередной раз красящей страницы жизни чёрным. Кавех пытается оттереть эти мрачные краски чем-то похожим на надежду, но каждая новая минута убивает и её. Аль-Хайтам, чьё присутствие всё ещё сбивает с толку, пересекает тесный холл и подходит к потускневшему витражу. Сквозь цветочные узоры проглядывают фигуры наёмников из Бригады тридцати, знакомые лица матр и случайные прохожие, не без интереса прислушивающиеся к разговорам о катаклизме, который ещё недавно был реальной угрозой царству песков. Но прошло пять дней, а люди продолжали просыпаться с первым лучами солнца благодаря тем, чьих имен даже не знали. Думая об этом, Аль-Хайтам почти упускает момент, когда Кавех подскакивает с лавки в такт скрипа открывающейся двери. Хербад, которого непривычно видеть без намёка на доброжелательную улыбку, странно качает головой. И что-то в груди Аль-Хайтама до поразительного ощутимо сжимается, когда ему приходится видеть, как лицо Кавеха теряет краски.

***

В тонком завитке дыма, поднимающегося от тления благовоний, мерещатся огонь и два силуэта. То ли из-за не до конца прояснившегося сознания, то ли из-за проказливого дурмана, они обретают слишком отчетливые для простого морока очертания. Сайно трясёт белоснежными прядями, высвобождаясь из мира видений. Дневной свет ненавязчиво протискивается меж переплетов олова на окне, но он всё равно щурит глаза. Ими же пробегается по дрогнувшим в болезненном сне губам — у Тигнари на них давно засохла кровь. За дни минувшего приключения Сайно видит его спящим и видит не один раз. Всякий из них происходит не при лучших обстоятельствах, но нынешние с уверенностью переигрывают всё, что было до. Пустыня отдавать Тигнари не хочет и тому в подтверждение обтачивает его бледное лицо, делая черты острее; оставляет царапины, опаляет мех, погружает, наконец, разум в беспросветное забытьё — всё, чем может сломить, она делает. И Сайно, чёрт знает, чьей волей легко отделавшемуся, теперь остаётся лишь считать чужие вдохи в звенящей тишине лазарета. По простыне, укрывающей Тигнари до самых плеч, бежит полоска света. Но даже упади она ему на веки, едва ли те разомкнутся. По крайней мере, прошло слишком много дней, чтобы это произошло так просто. Сайно, сгорбившийся на табурете рядом, смещает взгляд на свои перебинтованные ладони, пускает по пальцам фиолетовую искру и тут же хватает её в кулак. Перед тем, как хербад покидает палату, он объясняет ему, что в нынешнем состоянии Тигнари стоит винить не только последний удар Бахри, но короткая исповедь не избавляет от вязкого чувства вины. Сайно оставляют с ней наедине. Шлем валяется где-то на стуле у стены. Вот так без него, но с ссадинами и повязками по всему телу, Сайно видится с Парчамдаром Корпуса, с Набилом и Шохре. Отдаёт им распоряжения и, вернувшись в палату Тигнари, не выходит оттуда долгие часы. Тот небольшой отрезок времени, который ему позволено потратить на сон, он проводит в молчаливом ожидании подле чужой постели. Он знает, что солнце без него не упадёт. Отряд по ликвидации последствий скоро вернётся из Нижнего Сетеха. Бахри и его союзники, временно заключённые в местной узнице, будут переданы столичному суду. Дэхья, отбывшая в Аару для того, чтобы с почестями предать двух погибших товарищей пескам, обязательно будет в порядке. Кандакия, последовавшая за ней, напишет письмо о том, что пустыня более-менее спокойна. А Тигнари… Тигнари очнётся? Снова поднимется на ноги, как делал это уже много раз? Кажется, что нет ничего справедливого в том, что именно ему приходится бороться за жизнь на старой койке лазарета, находящегося так далеко от дома. — Уже оплакиваешь? — Сайно сначала думает, что этот голос, так часто сквозивший иронией, но теперь истончавшийся, существует лишь в его голове. Но Тигнари, всё ещё верный себе, упрямо приоткрывает глаза. Под слипшимися ресницами едва проглядывает градиент радужки. — … я передумал водить с тобой дружбу, — продолжает он, с трудом переводя дух между фразами, — ты раньше времени сбрасываешь меня со счетов. — Помнится, было наоборот: это тебе постоянно хотелось поторопить события. Улыбка появляется на губах Сайно до поразительного легко. В ней можно различить и боль, и радость облегчения, и бесконечную усталость, но поярче прочего — абсолютную искренность. Тигнари уже понимает, что улыбаться Сайно станет только так; только если почувствует, что человек напротив того стоит. Ему хочется выразить тепло в ответ, но тело не слушается. Даже отвернуться, чтобы спрятать страдальческий излом бровей, не получается. А Сайно, будто опасаясь, что малейшее колебание воздуха Тигнари убьёт, долго не решается подвинуться ближе. — Твой наставник здесь. Его просьбами материалы от дерева были отправлены в Пардис Дхяй. Ещё какую-то часть Кандакия уже наверняка успела посадить в Аару. Не волнуйся, к ней приклеили консультанта, чтобы хлопотал над черенками, как следует. Оказывается, благодарность с лица Тигнари считывается так просто. Трепетания ресниц и дрогнувших в невысказанной признательности губ хватает, чтобы Сайно замолчал — всё самое важное уже озвучено. Но даже так Тигнари продолжает о чём-то думать, выдавая тяжесть мыслей упорным молчанием. Наконец произносимое им на грани слышимости «Ты в порядке?» затягивает на шее удавку. Сайно через силу кивает, позволяя копне волос спрятать под собой хмурь на лбу. Опережая все следующие вопросы, которые Тигнари ещё может задать, он рассказывает о том, как всё закончилось. О том, как щит, сделанный в Аару на совесть, принял на себя почти весь урон и отразил элементальный поток; как Тигнари, отброшенного ударной волной назад, размазало по песку вместе с Сайно, и как сам Сайно, не успев унять своё электро в то же мгновение, когда угасло звено, почти до самых костей пронзил им чужую спину. — Я думал лишь о том, как разрушить эту проклятую страховку, поэтому в последнем секунды приложил все усилия, — Сайно прикрывает веки. Терпеливо вздыхает, замечая, что в настроении Тигнари ничего не меняется. — Тебя швырнуло ко мне вплотную, то есть швырнуло прямо в сгусток молний, понимаешь? Практически вся сила, которой я пытался угомонить звено, успела прийтись на тебя. А ещё копьё между нами, отлетая, оцарапало ноги… Тигнари, из-за Бахри ты заработал, максимум, переломы нескольких костей и контузию. За всё остальное в ответе я. Слова Сайно звучат, как смиренный приговор над самим собой, и Тигнари в хаотичном движении мыслей успевает заинтересоваться, чем же накажет себя грозный махаматра. Не регалии же сложит, в самом деле? Тигнари благоразумно игнорирует все те слова, в которых сквозит чувством вины. Потому что ничто не изменилось с последней его ночи, прожитой в трезвом уме, — он по-прежнему считает свой поступок уместным и о случившемся не жалеет. Сайно же выглядит так, словно этих сожалений за ним тянется целая гора. — Мне казалось, ты не успеешь сломать звено… Стоило попытаться урвать для тебя время и выдержать последней натиск. — Ошибаешься. Со звеном я успел бы, даже ударь Бахри в полную силу. Оно бы, как и сейчас, просто сломалось за долю мгновения до того, как элементальный поток достиг меня. — Но тогда ты бы умер. Голос Тигнари подобен вихрям, скатывающимся по барханам Колоннад — едва уловимый, он шелестит о чём-то в тишине, но даже так грозится быть не услышанным. Дыхание совсем поверхностное, и Сайно следит за ним пристальнее, чем кажется. А затем, отведя взгляд, подтверждает в тон тихо: — Но тогда я бы умер. Может быть, именно от терпкого запаха благовоний воздух в лёгких не мил? При их создании хербад наверняка руководствовался энциклопедией ядов, но так или иначе, они почти истлевают, а Сайно пытается не думать о том, что из-за него один упрямый валука-шуна так легко бросился под занесённый смертью клинок. — Зато я теперь знаю, каково тем, кого ты преследуешь по-настоящему, — Тигнари выдерживает вопросительный взгляд и выдыхает тяжело, сипло, но с каким-то весельем в уголках губ. — Больновато. Сайно на миг теряет связь с настоящим. Под призрачное многоголосие его уносит в смутное воспоминание о том, как сокрушительную силу впервые почувствовал на себе он. Стекло с силой богов внутри ещё не холодило ладонь, когда одна из трёх теней Дешрета выбрала себе в качестве нового сосуда ребёнка. Сайно помнит, как от первого соприкосновения с древней силой тело объяла агония; в крови растекалась, вскипая, энергия рун, и мысли тысячелетнего жреца, чей разум сплетался с его собственным, клиньями пронзали голову. Нестерпимая пытка заставляла выть во всё горло и пальцами скользить по мрамору в поисках лезвия, способного разорвать мучительные узы. «Больновато». Смешливый огонёк в глазах Германубиса Сайно едва не видит перед собой. Он боится именно того, что Тигнари пришлось познать всю губительность древней мощи, но теперь ему лишь хочется спросить у жреца: а правда ли, что жестокость его распространялась на всех? И не намеренно ли он испытывал свой ненаглядный сосуд? Ответа, впрочем, нет. Боль же есть. Сайно может видеть её во всей красе, когда Тигнари пропускает вдох, и грудь его под простыней поднимаются невпопад. Лицо бледнеет при попытке двигаться, но почему-то продолжает изображать спокойствие. — Ты без шлема симпатичнее, — и это не совсем то, что Сайно ожидает услышать от Тигнари, едва шевелящего губами. Сказанное, тем не менее, вовсе не побочный эффект благовоний, и, наверное, имей Тигнари возможность непринуждённо пожать плечами, непременно бы ею воспользовался. — Без него и ещё ореола всей этой силы. — Спасибо, — Сайно выдавливает из себя подобие горькой улыбки и в долгу не остаётся. — А ты без синяков. — Надеюсь избавиться от них к моменту, когда увижусь с тобой в следующий раз. У Сайно даже бровь вверх дёргается — всё-то Тигнари известно. Пресловутый долг службы скоро заставит покинуть лазарет осторожной поступью; обернуться в ничего не значащем жесте, без слов отблагодарить за приключение, которое даже не планировалось пережить вместе. А новая встреча, когда она будет? С такой небрежностью к собственной жизни, будет ли вообще? Тигнари, словно чувствуя, что его связи с реальностью осталось недолго, приподнимает покрасневшие веки и пару секунд смотрит внимательно. На очередном судорожном вдохе, который заканчивается щемящим сердце шёпотом, Сайно зачем-то подаётся вперёд. Словно пытается поймать слова пальцами, хватается за цвет глаз, наконец, блеснувший из-под ресниц. А в итоге замирает в растерянности, потому что и слова уже произнесены, и цвет вновь исчез. — Разбудишь меня? Благовония окончательно догорают, вторя наступившей тишине. Уже коснувшаяся простыни ладонь невесомо соскальзывает по матрасу на колено. Сайно хочется ответить «да». Но не эху своего опустевшего разума, а Тигнари — так, чтобы он слышал и, возможно, даже улыбнулся. Кто знает, быть может, тогда полуденный свет, в котором продолжали купаться стены, показался бы теплее.

♫

Предостерегающий взгляд искоса — это максимальная мера, к которой Дэхья может прибегнуть на территории Академии. Развернись дело где-нибудь в пустыне, и пальцы бы уже красноречиво легли на рукоять меча. Но она терпелива — Кандакия хвалила за это — и понимает, что где-то людская глупость и малодушие просто не искоренимы. Закария выслушивает суть инцидента и упрекает интернов за халатность, а Дэхье честно хочется верить, что их оправдания искренние; что причина отказа в помощи — не обожжённые солнцем пустыни волосы и так хорошо узнаваемый швейный узор Аару на девичьем платье. Пусть ей скажут, что практиканты не допускаются к лечению, и она будет готова закрыть глаза на всё. — Родителей нет? Если я выдам лекарство, кто будет следить за его приёмом? — Закария присаживается перед краем скамьи на колени и раскрывает ладонь. Дэхье за его спиной приходится с улыбкой подмигнуть, чтобы Сана отбросила страх перед незнакомым лицом и робко протянула руку в ответ. Там, где кожу не прикрывает ткань одежды, рассыпается тёмными пятнами элеазар. У маленькой девочки, привыкавшей к болезни с рождения, нет и малейшего представления о том, чем она может вскоре закончится. — Не волнуйтесь, Закария. Я обо всём позабочусь. Солнце уже клонится к багровеющей линии горизонта, проливаясь танцем лучей на Храм Сурастаны. Открытое небо над террасой Бимарстана кажется Сане осколком чистейшего лазурита. Вопрос о том, можно ли с верхушки Божественного дерева спрыгнуть на облако, встречается тихим смехом Дэхьи и тёплым прикосновением к угловатому детскому плечу. В заговорщицких сплетнях о тайнах, якобы кроющихся за стенами резиденции Архонта, совсем не чувствуется проткнувшая кожу игла. Закария хмыкает, мысленно удивляюсь тому, как неприступной с виду наёмнице удивительно хорошо удаётся ладить с детьми. — А те, кто учатся в Академии, когда-нибудь видели Властительницу Кусанали? Я смогу тоже поступить туда? — Закария, вы только послушайте. Наша Сана оказывается перебежчица! Ещё вчера она говорила, что хочет стать частью моей команды, а сегодня уже спешит примерить студенческий берет. Кто-то из пациентов, сидящих на соседних лавках, добродушно посмеивается. Пальцами, свободными от позолоченных когтей, Дэхья щёлкает развеселившуюся девочку по носу. — Мой совет, поступай сразу в Амурту, — нашёптывает Закария, складывая шприц в лоток. Дэхья качает головой, мол, вы, лекари, невыносимы. — Он просто хочет себе побольше интернов, на которых можно спихнуть всякие мелкие поручения, Сана, не вздумай купиться! — А может и нет, — продолжает Закария уже тогда, когда Сана, неуверенно встав на ноги, пытается догнать летающую на террасе бабочку. — Может, она будет учиться у того, благодаря кому мы в силах продлить ей жизнь. Дэхья знает, что таких бабочек, пёстрых и неуловимых, с крыльями, переливающимися серебром, ребёнку из пустыни не доводилось видеть никогда. Искренний восторг, искрящийся в детских глазах, откликается уже в её душе отрадой более яркой, чем сумерский закат. Рядом Закария скрупулёзно упаковывает склянки с растворами, продолжая рассказывать о том, что Дэхье известно как никому лучше. —...и представьте: все эти усилия не оправдали ожиданий. То есть, разумеется, настойка на основе листьев пустынной туранги в разы эффективнее ранее использовавшихся средств. Но Тигнари надеялся на полное исцеление. Очень жаль. — Знаете, Закария… ей ведь хочется увидеться с Малой Властительницей Кусанали ради одной очевидной просьбы, — бабочка, покружив в воздухе, приземляется на палец Саны, замершей в благоговейном трепете перед столь чудесным мгновением. И Дэхья улыбается, замечая притаившиеся в уголках её глаз слёзы. — Но я думаю, что порой чудо совершают не только боги. Почему бы вам вместе со мной не поверить в то, что будущее ещё докажет это?

***

Это второй день, когда Кавеху хочется искренне посочувствовать, подливая ягодный морс в давно опустевший стакан. Он то и дело стучит по нему пальцами или со звоном опускает на стол, всё ещё пребывая в праведном ужасе от эстетических предпочтений нового заказчика. Советы найти другого — не в ходу. Потому что отношение к искусству общественность склонила в противоположную от положительного сторону, и, если Кавех начнёт рассказывать обо всех нюансах, из кафе не удастся выбраться до следующей недели. — И вот я стою, думаю, каким хиличурлом этот хвалённый пуф из эко-кожи сочетается с кофейным столиком из инадзумского кедра? Абсолютно никаким! Тигнари милостиво улыбается, когда морс заканчивается даже в графине. Кавех с минуту о чём-то молчит, усмиряет раздражение. Вечерняя прохлада путается у него в волосах, а потом черты лица сглаживает привычное миролюбие. Когда он передаёт право выговориться о наболевшем, Тигнари не знает, про что именно стоит рассказать. Про окончательно исчезнувший тихий звон в ушах или идущую в гору научную работу? Может быть, про почти готовую дипломную? Тигнари кажется, что в его жизни за последние три месяца поменялось всё и одновременно ничего. Забытьё в Караван-рибате, потом — лечение в Бимарстане; коридоры Академии, конференции, встречи с мудрецами, короткий визит в Аару, ночи кропотливой работы в оранжерее Пардис Дхяй — столькое, оказывается, уже успело срастись в комок путанных воспоминаний. Когда Тигнари только начинает вставать с постели, Кавех пытается расспрашивать его о случившемся. Вскользь упоминает о суде над Бахри, участие Тигнари в котором (стараниями одного небезызвестного матры) каким-то образом сводится к минимуму. Ещё через пару недель ряд исследований доказывает, что турангу чудодейственной делала именно аномальная концентрация элементальной энергии. Естественно, без интереса со стороны Спантамада не обходится, хотя вскоре любые опыты с вовлечением артерий земли попадают под очередное табу. Тигнари радуется одному: туранга, ко всему прочему являющаяся новым, доселе не изученным видом, не совсем бесполезна. Он оказывается прав с самого начала — не в пример лучше она растёт в пустыне. И Кандакия, под чьим руководством налаживается экспорт целебных материалов из Аару, пишет, что торговцы едва не огребают мору лопатами. — Как я выяснил, отвар из корней и вовсе хорошо лечит аллергию. Но, разумеется, при определенном соотношении с лепестками лотоса нилотпала… — Тигнари неосознанно прикусывает кончик карандаша, пока параллельно обдумывает какую-то постороннюю мысль. Кавех озадаченно рассматривает его заметки на развороте блокнота, не глядя подносит стакан к губам, и только потом понимает, что пить нечего. Пару минут спустя из-за открывшейся входной двери сквозняк раздувает рубицеллы пламени в подсвечниках. — Тебе надо отдохнуть, Тигнари, это серьёзно. У нас несколько часов до твоего отбытия в Гандхарву, так что имей ввиду, я использую их по полной, — даже если Кавех и хочет присоединиться к смеху Тигнари, знакомая копна серебристых волос, вдруг замелькавшая у стойки, привлекает всё его внимание. — Так. Дописывай свои очень умные мысли, а я пока перекинуть кое с кем парой ласковых… На этот раз Тигнари прячет смех за кулаком. Кавех уходит в другой конец зала так стремительно, что сами ветра позавидовали бы подобной быстроте. А потом звучание его голоса, изредка прерывающееся тишиной — нет, на самом деле Аль-Хайтам просто говорит очень тихо — заставляет с улыбкой прикрыть веки. Тигнари не слышно, о чём идёт разговор. Очень скоро он смазывается на фоне ещё десятка других таких же разговоров, мягким гулом звучащих под высокими потолками кафе.

♫

Рука не поспевает за мыслями — Тигнари забывается, пока исписывает разворот блокнота, и отвлекается только тогда, когда странное веяние, тёплыми мурашками прошедшееся по спине, трогает всё его существо. Кто-то занял столик позади, а он даже не заметил? Догадка рождается в голове моментально, но Тигнари решает в ней убедиться. Поэтому прислоняется к спинке софы, чтобы быть поближе к перегородке между сидениями, и явственно, до подпрыгнувшего к горлу сердца ощущает знакомую энергию. Мех на ушах… как он там говорил, топорщится, словно электризованный? Первое, что хочется — это обернуться и сквозь переплетение реек взглянуть, изменилось ли что-то под неуловимой маской Германубиса за три месяца. Наверное, мало что. Тигнари не шевелится, смотрит куда-то сквозь собственный витиеватый почерк, всего себя обращая в чувство. Молния, к которой, по его предположению, должен был развиться страх, сейчас притягивает так, словно является одной большой частицей с противоположным зарядом. Дуновение ветра из открытого окна очень вовремя охлаждает взбудораженный ум. На самом деле Тигнари не видит смысла прятать очевидное; сдерживать мягкую улыбку или игнорировать мгновение, когда блестит изумрудной вспышкой Глаз Бога. Он давно мирится с осознанием того, что невольно ищет среди мимо снующих теней ту, от которой однажды страстно желал избавиться. И даже, если бы от новой встречи его отделяла целая плеяда недель, он не отказался бы ждать. Тигнари хочется сказать безобидную колкость и услышать что-нибудь ответ, но он верно понимает, что сюда пришли не ради него. Столик, удачно скрытый реечными ширмами, призраком сидящий позади матра и не привыкший пить посреди недели Аль-Хайтам — простой вывод складывается в голове детской мозаикой. Пора уходить, как бы сильно тому не хотелось противиться. Ему, Тигнари, предстоит вернуться в убаюканную лесами деревню, Сайно — закончить миссию, этим вечером неожиданно развернувшуюся в маленьком столичном кафе. Но вопрос о том, как скоро пересечение взглядов состоится без свидетелей, Тигнари решает уладить сам. — Стоит ли мне радоваться, что на этот раз ты следишь не за мной? Шёпот почти теряется в общем гуле, но уверенность в том, что его всё же слышно, играет предвкушением на кончиках пальцев. Тигнари достает из кармана восьмигранник (так и не отнятый у него никем из матр), и рассматривает излом света в его гранях прежде, чем уронить с тихим звоном на пол. Нарочно поддетый кончиком хвоста, он укатывается сначала под одну софу, потом — под другую, пока не касается кожи на босой ноге. Сайно поднимает восьмигранник одним движением и приглядывается к нему так, словно внутри прячется секретный шифр. На деле же маленький артефакт не хранит в себе ничего, кроме остатков чужого тепла и ставших общими воспоминаний. — Приходи, Сайно, — в рассеянной улыбке тонут последние отголоски желания остаться. — Я покажу тебе, чем прекрасна Гандхарва. Скрип древесины, закрывшийся блокнот, уверенные шаги, отмеряющие расстояние до стойки и не понимающего сути дела Кавеха. Сайно может видеть спину Тигнари — снова только её, с единственной лишь разницей в том, что теперь никакая сила не грозиться лишить жизни их обоих. Опалесценция восьмигранника теряется в сжавшейся ладони, когда Сайно улыбается одним уголком губы. Вскоре ни острых ушей, ни яркости зелени в волосах больше не видно. Тигнари уходит, оставляя после себя каверзу шутливого вызова и ключи от замков на своих дверях, за которые тянет ухватиться. Сайно думает, что это совсем не плохая идея. И ещё: что сам никогда, наверное, не сможет пройти мимо Тигнари вот так, ни разу не обернувшись.