Кромешный

Промозглая погодка по обычаю действовала на нервы: свист ветра нещадно резал по ушам, стучащие по крышам и стенам здания ветки деревьев жутко раздражали, а холод от стёкол Лемми чувствовал, даже не прикасаясь к подоконнику. Хотя сидел он во время шторма к окну непозволительно близко и даже опасно. И сейчас, совсем как маленький мальчик, чувствовал уколы страха в самое сердце — то воображение рисовало неописуемых монстров, которые рвались внутрь дома, когда их с мамой некому защитить и спасти. Когда ставни открыты, двери распахнуты, а на крышу — не влезть. Да и что это даст. Мать говорила, что у них первый этаж, а забраться может каждый, если достаточно строен, чтобы не испортить ветку. И точно прямо сейчас, в непозволительной близости к лицу, парень ясно мог услышать её голос. Всё такой же нежный, мягкий и звучный, как когда женщина напевала под нос тихую колыбельную. Убаюкивая, успокаивая, и точно лаская. Лемми помнил почти каждую рифмующуюся строчку ещё с самого детства. Мог пересказать едва ли не любую сказку, которую ему читали на ночь, а он с упоением слушал. Ещё был способен припомнить какая на ощупь была её обложка и даже какие именно и куда приклеила объёмные наклейки специально для него мама. Она их часто меняла, а потом брала в свою ладонь маленькую ручку и обводила контуры, рассказывая, как выглядят те или иные зверушки. Показывала ушки, нос, рот и глаза, а если получалось то следы и лапки. А потом он и сам, щупая бархатистые игрушки, мог сказать, что именно сегодня для него изобразили. А углы у того толстого сказочника были мягкие, изогнутые и потрёпанные от частого пользования и времени. Книжка была очень старой. Ему так говорили, а ещё он с раннего детства мог отличить запах старых и новых книг. А ещё определить на слух по мотивам, став несколько старше, насколько недавняя играет песня. По вкусу понимал, заржавел ли металл, когда облизывал всякие неопознанные предметы, на которые тут и там натыкался, пока исследовал предоставленную ему на осмотрение обитель. И каждый раз проходил будто путешествие. Особенно интересны ему были ступени. Сколько их, какие, из чего, а не острые ли у них углы. Безопасные ли поручни, за которые он и по сей день обожал держаться. Особенно эстетично приятны тёплые, не из металла, а из дерева. У которых есть толстые округлые части. Они очень гладкие, ведь покрыты лаком. И совсем ничем не пахнут. Именно такие перила Лемми обожал трогать и держаться, а считая их определять, сколько осталось до подъёма или до спуска. Когда был совсем мелким, он делал это вслух. И постепенно научился угадывать. Признаться, даже сейчас в тайне он обожал засекать и отсчитывать время. Пусть перед глазами были теперь открыты часы, секундомеры, таймеры, и никого не надо просить посчитать. И сколь разнообразны всё же эти странные измерители времени, что порой до абсурда доходит. Зато какое же обилие всё же цветов. Лемми обожал изучать оттенки, их номера, смешивать краски и издеваться над цветовой гаммой в редакторах на планшете. Только запоминать названия он никогда не любил. И часто жёлтый мог стать красным, синий оранжевым, зелёный белым, а радужный… какой радужный вовсе? Но сейчас, когда мир открыт так по-новому, сидя у окна, больше парень не надумывал себе ни странных монстров с острыми когтями и необъятными лапами, ни преступников, бегущих по скрипучим полам в коридоре, ни жутких пищащих чудовищ, что своим вереском пытаются оглушить. Теперь он мог видеть пейзажи и то, что это лишь листья и ветки. Разглядывал деревья, разбитые капли дождя, как меркнут цвета с наступлением ночи. И признаться, больше уже не боялся. Никто не придёт чтобы кого-то убить, или забрать или похитить то что они имеют. Ни дом, ни игрушки с этими торчащими как у Буратино носами с пимпочкой, ни его беспедальный велосипед, на котором он ездил под присмотром, толкаясь от земли ногами, ни мать, призрачный образ которой он до сих пор лелеял в самых далёких закутках разума, ни его самого. Не осталось больше мягких игрушек, странных динозавров с обгрызанными лапами, дома с кусками строительной пены в углу в коридоре, ни его самого. Только мама ещё есть где-то далеко, настолько что не увидеть и не дотянуться. Не ощутить её тепла и не огладить вновь, аккуратно, чтобы не тыкнуть в глаза, родное лицо. Прикрывая глаза, он мог вспоминать каждую родинку, каждую складку и малюсенькую бородавку, от которой она так усердно пыталась избавиться. Кончиками пальцев ощущал длину бровей, волос и ресниц, но описать вслух всё же никак не мог. То ли не старался припомнить, то ли вновь и вновь никак не получалось. И на вопрос, какой она была, обычно он просто молчал. Лишь хотел найти фотографии, чтобы самому ответить на этот вопрос. Как и снимки с тем человеком, что пытался как-то из пластилина на фото вылепить нечто объёмное. Получилась как обычно лепёха: Зутти никогда не был хорош в рукоделии. Лепке, вязании, вышивке. Зато готовил всегда хорошо. В память во снах иногда приходили видения, как тот снова шинкует морковь, да с той скоростью, что он думал, это всё готовит шеф-повар. Умелые пальцы резали, чистили и укладывали всё очень быстро. И даже не видя, Лемми говорил что красиво. Ведь иногда он приносил блюда с какой-то композицией. Как однажды на его день рождения. В тот раз, когда его руку бережно взяли и начали водить по банановым пальмам, сахарной речке и яблочной лодке, он впервые сказал, как же это красиво. Как часто повторял, что красивый он сам. Кизуто весь всё ещё представлялся очень красивым. Длинные волосы, он говорил что рыжие, мягкая улыбка на тонких губах, редкие брови и ресницы, едва ощутимые скулы, немного кривой подбородок, по-смешному маленький нос и не самые ровные зубы. Всё это он пытался представить, старался вложить в единую картину, но не получалось. И иногда он собирал мозаики, стараясь придумать хоть что-то, но всё никак не получалось изобразить его лицо. И временами на своих новых фото, в новых местах он всё старался представить его. И что на них он не один стоит в непонятной местности. Свежей, свободной, но такой одинокой и отречённой. И совершенно чужой. Возможно, если бы его руку всё ещё сжимала чуть сухая ладонь с неровными пальцами, новый дом бы казался совершенно другим. И эта комната с обилием вещей бы совсем не казалась пустой и холодной со включённым обогревателем. Уединившись вечерами, он часто ложился на невесомую шаткую кровать, которая никак не стояла ровно по центру, обводил взглядом предметы и почти не моргал. Не вызывали интереса изящные сложные статуэтки, пластиковые окна и узкий подоконник, цветочные узоры на одеяле и тонна книг, которые сам он всё никак не мог прочесть. А слушая чужой голос, он судорожно представлял высокий и часто сиплый из-за постоянных простуд в холодную погоду тенор. Вечно он переслушивал песни. Те, которые они вдвоём исполняли в музыкальной школе дуэтом на сцене, куда Зутти вёл его за руку. И найдя центр, вставал слегка поодаль. А потом концертмейстер начинал играть и они всё пытались вступить в свои же партии, но Кизуто всегда путал куплеты, а потом вечно смеялся с этой каши-малаши. И вместе с ним переделывал её на смешной лад и матерные стихи. Лемми обожал сочинять стихотворения и всегда просил записать. Он любил просить научить его пользоваться телефоном, общаться по перепискам, грамотно говорить и красиво играть. В игре на флейте он всё же был плоховат. Но знал, что ему всегда и везде точно помогут. И расскажут, что и как надо, просто потому что Зутти обожал ему во всём помогать. Водить за руку, подавать необходимые предметы, менять аватарки, искать для этого смешные картинки, нажимать для него запись голосовых сообщений, зачитывать книги и разворачивать на чупа чупсах и шоколадках тупые обёртки. И отламывать поровну. Так, чтобы было Лемми чуть больше. Думая, что он не замечает. Кизуто обожал делать какие-то такие приятные мелочи. Застёгивать молнию куртки в холодную погоду, нахлобучивать шапку, натягивать на него сапоги и всё ему шнуровать. Любил и носить на руках, а тот был и не против, потому что потом ему обязательно покажут, где он. И всё расскажут. И сейчас, разглядывая природу, Лемми всё ещё любил описывать этим голосом и слегка поэтичной речью нежные лепестки сакуры, внешний вид цикад, мух, жучков-паучков и кленовые листочки. Любил так же, как смотреть подолгу на солнце, которое Зутти так ненавидел потому что вечно становилось жарко, а с большой яркостью быстрее разряжался телефон. Гладя снег, который он так любил, в том числе и кидать ему за шиворот, чтоб побесить, Лемми понимал что он мягкий. Холодный, но совсем не колючий. А ощущение сказки зимой и под новый год действительно есть, если взглянуть в окно и увидеть усыпанное следами снежное покрывало. Следами, которые хотелось оставить с ним вместе, а потом опять упасть, потому что скользко, в никем до них не тронутый сугроб. И прижаться, зная, что будет согретым. С годами не умалялось желание снова ткнуться в любимые губы. И наслаждаться с ответа, а потом и ночей вместе, которые, он так обожал. Хотелось опять окунуться и отдаться наслаждению с головой, а потом долго не мочь отдышаться и дрожать от экстаза, захватывающего каждую клеточку тела. Снова сходить на свидание в незнакомые рестораны, где его будут всюду водить за руку, а когда им принесут меню, говорить из чего и что приготовлено. И потом, у моста, опираться на ограду и слушать журчание реки. И рассказы о том, как там кормят уток внизу. И вместе потом дойти к его матери, слушать как Кизуто бесит потому что она хотела не такого будущего зятя. А потом перечисляла все качества идеального по её мнению мужчины. На что Лемми шутил что не понял, в какой момент они договаривались, что она уведёт у него мужика. А Зутти ворчал и перечислял ей в ответ качества идеальной тёщи и матери. А потом они просто пытались друг друга прибить подушками, сумками и всем что попадалось под руку. И слушали потом его крики, что ведут себя совсем как дети. А потом хотелось у мамы дома лечь между ними и просто уснуть, чувствуя, что они рядом и никуда-никуда не уйдут.