Кромешный

Если бы Лемми спросили, что он любит больше всего, он бы беззастенчиво ответил руки. Нежные касания и поглаживания чужих ладоней, бережные рукопожатия или крепкие сжимания. Он любил это всю свою жизнь. Когда-то именно бережные касания рук были для него всем. Ещё тогда, когда он слабо умел ходить и совсем не ориентировался в пространстве, материнские пальцы, бережно держащие его за запястье, осторожно вели его в нужную сторону. Руки её отрывали порой от земли и бережно прижимали к груди, и сразу становилось не страшно. И очень-очень тепло. Так уютно, словно его укутали целиком в одеяло и сейчас будут согревать, отпаивая горячим чаем и накармливая чем-то сладким и таким вкусным. Ещё с детства Лемми запомнил вкус еды, как готовила мама. И нежность с этой терпкой, настойчивой пряной ноткой он часто ассоциировал с ароматом корицы. Особенно он любил когда они вместе с мамой вручную лепили и выпекали потом небольшие пряники. По её особенному рецепту, где главные ингредиенты — мёд и корица. И пусть процесс приготовления был достаточно долог, он обожал щупать упругое тесто, сжимать его и пропускать сквозь пальцы. А потом лепить фигурки. Самые разные, так как учила мама. Получалось наверное плохо, но она всегда говорила что всё очень красиво и ровно, а он большой молодец и здорово потрудился. Любил он, когда добавляли муку и тесто больше не липло к рукам. Но больше всего обожал вкусный запах. И пробовать кусочки, когда был уверен что его не видят. И такая полуготовая сладкая масса ему порой нравилась даже больше, чем готовое изделие. Жестковатое и немного грубое. А ещё ему нравилось делать так с мамой котлеты. Жареные они приходились по вкусу конечно больше, но сам процесс приготовления он очень любил. Слегка мокрый и мягкий фарш легко ускользал в ладонях и пачкал руки. Но каким был всё же приятным. Особенно когда обжаренным и с добавлением пережарки лука приобретал этот нежный запах мяса. Он обожал готовить. Готовить, лепить, трогать и держаться за руки. Быть прижатым к чужому телу, вдыхать запах таких знакомых духов и знать что сейчас всё будет хорошо. На свиданиях Зутти много дарил цветы, катал на качелях и вёл его, обнимая. И описывал в подробностях каждую мелочь. Особенно часто пытаясь объяснить, как выглядит цвет. И он слушал, почти не вникая, а потом просил его поднять и дать всё потрогать. И Кизуто влезал на деревья, в воду, в щели между заборов, резался, падал, но всё ему доставал. И не слушал отговорок и извинений. А потом придумал игру: давал ему разные вещи, и он должен был угадать, что это. Совсем как ребёнку. Лемми угадывал почти сразу, за что его целовали и ласково трепали по волосам, пока он тянулся, ведя по губам языком. Он любил горячо и без остатка поглаживания по спине, животу и бёдрам. Не столько поцелуи и оральные ласки, сколько именно то что его прижимали руками и трогали так везде. И потом, после секса, пальцами ласково гладили лоб. Без сомнения нежно и бережно, точно боясь сломать. Любил когда Кизуто брал его за руки и помогал играть на флейте, зажимая правильно нужные отверстия. У него в руках всегда было хорошо и не страшно. Когда эти руки кидали за шиворот снег, грубо трепали по щекам, щекотали или звонко шлёпали прямо на людях он тоже любил. Когда тянули к себе и, показывая всю тактильность, совсем редко его отпускали. Лемми сам часто брал и стискивал эти ладошки крепко-крепко, почти до боли. Целовал россыпь линий и слегка сухие, точно потёртые вечно костяшки пальцев. Иногда, в порывах страсти, мог вести по ним языком и легонько покусывать. А часто греть своим дыханием в лютый мороз. И всегда слышал по голосу, что любимый ласково ему улыбался. И слегка смеялся, когда в попытках надеть перчатки Лемми брал их не той стороной. И потом переодевал сам и опять нежно касался лба теперь уже губами. Кизуто любил гулять зимой допоздна под его извечные ворчания, а потом жаловаться на охрипший голос. И парень на это только смеялся, говоря что Зутти дурак, и потом за это его щекотали. И перед сном он всё ещё иногда ощущал лёгкий хлюп крема для рук, с которым касаться было тоже приятно. Только с жирным следом на коже потом. И его он сам стирал пальцами.