Бесформенные мечты изыскавшие форму

Маня тяжело вздохнул от боли и досады и устремил хмельной взгляд куда-то в сторону. Серафим не знал, что сказать видя его состояние. Он не мог признаться ему в чувствах, поскольку очень боялся быть отвергнутым. Это причинило бы невыразимую боль. Ему было проще жить в своих неосуществимых мечтах, чем рискнуть и попытаться поменять горькую реальность. Он с трудом заставил себя подойти к нему и сесть ближе. Было очень больно видеть любимого человека в таком состоянии. Голубые глаза были опечалены и смотрели только в одну точку устремленную к полу. Серафим про себя решил, что это из-за его поступка у озера, поэтому сел рядом с ним и сказал: -Прости меня за то, что я сделал тогда на озере. Я очень сожалею. Маня медленно поднял на него затуманенный алкоголем взгляд и моментально нахмурил брови. Очередная порция ревности безжалостно захлестнула его душу тысячами порезов, отчего вся кровь в венах вскипела при мысли о том, что Серафим жалеет что переспал с ним. Значит он считает это ошибкой. Чувствует себя грязным. Он ему противен и до отвращения неприятен. Глаза засверкали злостью, а пьяный голос прозвучал угрожающе: -То-есть, ты с таким жаром проделал это всё и сейчас жалеешь об этом? Серафим совсем не понимал, что он имеет ввиду, поэтому растолковал это по своему. Он решил, что тот очень глубоко оскорблён этим поступком, поэтому с наибольшим сожалением во взгляде ответил: -Да, я очень сожалею. Маня разочарованно опустил опечаленные глаза и встал, с намерением отправиться спать. Он больше не горел желанием продолжать беседу, поскольку ему было очень больно и неприятно слушать это всё. Серафим понял что что-то опять не так, поэтому вышел из-за стола вместе с ним и спросил: -Тебя сопроводить до комнаты? Маня отрицательно помотал головой, не глядя на него, и шаткой походкой шагнул к изящной лестнице, что вела наверх. И как он мог допустить, что такой человек как Серафим обратит внимание на такую серую скучную мышь как он. К тому же тот ещё месяц назад высказал в лицо всё, что о нём думает. Ненависть не может стать любовью. Такое бывает только в книжках про любовь. Серафим проводил его тревожным взглядом, после чего убрал со стола посуду и тоже пошёл наверх. Его комната располагалась по соседству с Маниной,поэтому он замер на некоторое время перед его дверью, прежде чем шагнуть в сторону своей спальни. Он вошёл внутрь, прикрыл за собой дверь и прислонился к ней спиной, тяжело вздыхая. До чего же трудно с ним ладить. Это просто невозможно. Ночь прошла в тревожных снах, поэтому наутро двое столкнулись в коридоре с огромными мешками под глазами. После утренних процедур оба в напряжении позавтракали, после чего Серафим уехал куда-то, а Маня занялся разгрузкой урожая вплоть до позднего вечера. За целый день он не разу не видел Серафима, также как и вечером поужинал практически в одиночестве, не считая Ренаты, которая составила парню компанию. После вчерашнего Маня испытывал к ней неприязнь, поэтому сухо и кратко отвечал на все её вопросы. Девушка поняла, что он в плохом настроении, поэтому не стала долго надоедать и вскоре оставила страдальца в покое. Маня возвратился в дом Серафима в надежде, что тот вернулся, но никого не обнаружил, поэтому в крайне удручённом настроении отправился к себе. Спать совершенно не хотелось, поэтому он решил порисовать. Душевное состояние находилось в смятении. Парень на автомате изображал своё настроение на полотне, погружаясь всё глубже и глубже в себя. Он походил на обезумевшего художника, чьи произведения были опасны для психики наблюдателей, поскольку на данный момент он невольно был вдохновлён собственными страданиями, ревностью и переживаниями. Сам процесс рисования ввёл его в какой-то транс, художник потерял счёт времени и лишь далеко за полночь пришёл в себя. Он взглянул на разукрашенное полотно и округлил глаза. Нельзя, чтобы Серафим увидел подобное. На нём была изображена самая сокровенная мечта, которая теплилась в глубине души Мани. Более того он сам не догадывался, что мечтает о таком до того пока руки ведомые мозгом не изобразили это на полотне. Он убрал под кровать законченную картину, после чего лёг спать. Серафим той ночью так и не приехал, как и следующие несколько дней. Маня совершенно не знал где он и с кем, но предполагал что тот либо занят работой, либо проводит время с объектом своей любви. За время его отсутствия он рисовал картины, но они ему не нравились и сильно пугали, поэтому убирал каждую в сторону и прятал под белыми простынями за кроватью. Он про себя решил, что несомненно следующая выйдет удачнее. На десятый день под утро вернулся Серафим в мрачном расположении духа. Он ездил к отцу с целью визита, а заодно повидал сестрёнку. Перед отъездом он всё же признался отцу в том, что испытывает к Мане чувства, поэтому реакция отца его очень сильно расстроила. Отец залился кровью в своих нравоучениях и велел сыну выбить всю дурь из своей головы и даже не думать о том, чтобы связать свою жизнь с этим падшим ангелом. Он даже не упомянул о том, что они сводные братья, а сразу озвучил все его недостатки и отвратительный характер, который доведёт Серафима до психушки. С этим заключением мужчина был полностью согласен с отцом, но про себя осознал, что без Мани до психушки дойдёт ещё быстрее. Он слишком сильно его любил и был уже не в силах отпустить. Напоследок отец немного смягчился и разузнал как у них дела в целом, про себя зная заранее ответ, что отношения у двоих хуже некуда. Маня был способен любому человеку вытрепать все нервы в первые пять секунд общения. Серафим ответил что всё хорошо, на что отец лишь усмехнулся, видя как сын неумело врёт. -Сын, ты по этой причине все эти годы настаивал на том, чтобы я отправил его к тебе?-Как-то неожиданно задал вопрос Валерий Михайлович. Серафим ничего не смог ответить, поэтому лишь отвёл взгляд в сторону и сжал губы. Родитель всё понял и без слов, поэтому замолчал на несколько секунд о чем-то думая про себя, после чего продолжил: -Прости. Серафим взглянул на него в недоумении, а Валерий Михайлович продолжил: -Если бы не ты, Маня сидел бы в тюрьме. Тебе наверное было больно узнать по какой причине он попал к тебе. Серафим уверенно возразил отцу: -Вначале я верил в его виновность, но сейчас я более чем уверен, что он не в чём не виноват. За эти месяцы я пристально за ним наблюдал, но даже намека на флирт или домогательство с его стороны не было. Ты знаешь, в моём поселении много девушек и юношей. Валерий Михайлович сохранил своё безразличное выражение лица и сказал: -Даже если он не в чём не виноват, невозможно заткнуть все людские рты, которые порочат его, поэтому лучше ему не возвращаться сюда больше. Мы приедем к вам на Рождество. Маришка по вам обоим постоянно скучает. В день своего отъезда, Серафим с отцом побеседовали ещё немного перед повозкой. В какой-то момент Валерий Михайлович заприметил на его лице отпечаток печали и тоски, поэтому решил покончить со своей моралью и утешающе произнёс: -Я не имею права лезть в твою жизнь, поэтому расценивай всё сказанное мной как советы. Ты достаточно взрослый и самодостаточный мужчина, поэтому решать только тебе как поступать дальше.-Сказал родитель на прощание. Серафим лишь кивнул ему и попрощался. Реакция отца была лишь частью его огорчения, остальная часть заключалась в репутации парня в обществе. Его всё ещё считали бабником и домогателем. По рассказам соседей и знакомых, тот ни одной юбки мимо себя не пропускал когда находился в городе. Только сестра Маришка увидела печальные глаза брата и сказала: -Это всё глупости и голословие. Маня никогда девушку за руку не держал. Я с ним очень много времени проводила. Он всегда много работал, но куда бы он не шёл, его постоянно преследовали неприятности. В этом нет его вины. Он очень вспыльчивый, поэтому реагировал на любое обвинение в чрезвычайно грубой манере, из-за чего люди его возненавидели, независимо от того виноват он был в содеянном или нет. Серафим внимательно выслушал убедительные слова сестры и обнаружил в них зерно истины, поэтому немного успокоился. Маня встретил Серафима по пути к дому и одновременно испытал желание прибить его на месте и крепко обнять. Он смешал эти чувства воедино и на стадии золотой середины просто улыбнулся ему и поздоровался, скрипя зубами. Серафим очень соскучился, поэтому не удержался, подбежал к нему на всех парах и крепко обнял. Мане стало очень хорошо и приятно, но лишь ненадолго. В какую-то секунду он испытал ревность, поэтому отстранился от него и ворчливо сказал: -Ты не наобнимался в том месте, в котором пропадал все эти дни? Серафим заключил про себя что тот возможно предполагает, что он ездил к родным и просто интересуется, поэтому ответил с улыбкой: -Не наобнимался. Маня помрачнел и кивнул, после чего двое молча шагнули к дому. На вопросы Серафима парень отвечал кратко и безразлично, всё ещё испытывая в своей груди жгучую ревность и неприязнь. За завтраком оба поговорили о всяких мелочах, после чего разошлись каждый по своим делам и до вечера не виделись. В таком темпе прошли ещё два мучительных месяца. Мужчины всё реже ругались, но не из-за того, что наконец начали ладить, а из-за отстранённости Мани. Тот страдал по-своему, изливая свою душевную боль на холсте и через игру на пианино, а Серафим страдал за стеной от него прислушиваясь к его шагам по комнате, ругательствам на очередной непонравившийся шедевр и грустную игру. Чем дальше, тем больнее становилось. Серафиму казалось, что эта мучительная петля никогда не закончится. Он был не против жить в одной и той же временной петле, только в другой атмосфере. В его мечтах Маня любил его, а он был счастлив. Он всегда представлял обоих на рассвете в розовом пионовом саду, окутанном сладким ароматом прекрасных цветов. Маня сидит за пианино и играет для него, а он любуется его счастливым обликом и наслаждается прекрасными нотами, когда золотые лучи солнца приятно омывает их лица и предвещает начало светлой совместной жизни, полная любви и взаимопонимания. Огромное количество работы отнимало много времени ежедневно, но Серафима это не отвлекало. Он лишь сильнее тосковал. Маня также скучал, но ничего не мог сделать. Чувство вины перед сводным братом мешало признаться ему в сильных удушающих чувствах. Он боялся, что Серафим его ещё сильнее возненавидит. Рассчитывать на взаимность не приходилось, поскольку этот расклад выглядел слишком идеальным и не соответствовал реалиям. В жизни всё гораздо сложнее и запутаннее.