Мёд и пряности

Казалось, еще вчера золото украшало кроны деревьев в сквере близ университета. На деле же это было не вчера, не два дня и даже не месяц назад. Под окнами шаддийной в янтарном свете фонарей уже вовсю цвела сирень. Ричард поглядывал то на нее, то на веточку лиловых цветов, что лежала на столике рядом с тонкой рукой Валентина. Он готов был поклясться на Эсператии, что прежде она покоилась у Придда за ухом: несколько цветков запутались в каштановых волнах, выдавая проделку. Несомненно, зачинщиком был ныне мучающий гитару Арно. Они сидели друг против друга, негромко разговаривали и потягивали шадди: горький с молоком и нестерпимо сладкий с медом. И ничто не смогло бы выдать в них больше чем друзей. Только так больше чем друзья могли позволить себе насладиться покоем. Было бы преступлением отбирать у них эту возможность. Посему Ричард талантливо игнорировал клонящееся к закрытию время. И еще потому, что планировал «совершенно случайно» задремать на милом сердцу диванчике в подсобке. Погода радовала сухостью, а вечер укутывал приятной прохладой. Люди слетались на медом льющийся от гирлянды на окнах свет, как мотыльки. Посетителям не было конца. Отголоски Веннена в душе Дикона упрямо твердили — часть вины лежит на гитарных переливах. Окделлу, несмотря на усталость, казалось, что лучше быть просто не может. Но когда на пороге вместе с ветром появился, пожалуй, самый желанный гость, он почувствовал, как фатально ошибался. Улыбку на лице Ричарда было не стереть даже с кровью. Стены кабинета не видели людей около двух недель и Окделл был вынужден признать: он соскучился по темной мебели, мягкому свету из окон, запаху пряного морисского парфюма и шадди. Его шадди, ведь другого Алва с некоторых пор не пил. Да, он соскучился по хорошо знакомому кабинету. Не по Рокэ, разумеется. Дикон упал в облюбованное кресло и вдохнул полной грудью. Ему отчего-то стало очень хорошо. На журнальном столике лежала книга, которую он, по совету эра, листал в последний свой визит. Лежала ровно там, где он ее оставил, а вот рядом появилась квадратная коробочка с манящим содержимым. — Сувенир от студента. Угощайтесь. — бросил через плечо Алва, точно прочитав чужие мысли. Иного объяснения Ричард не находил, потому как мужчина стоял к нему спиной, разбирая бумаги на своем рабочем столе. Дикон послушно открыл коробочку и стащил приглянувшееся пирожное. Оно оказалось в меру сладким, с интересным кисловатым привкусом, что Ричард не преминул заметить. — Рад слышать, — отозвался Рокэ, не отрываясь от документов, — Не довелось попробовать. Какая-то бумага особенно привлекла его внимание. Он поднес ее к окну. Синий взгляд придирчиво забегал по содержимому, а слова прозвучали отстраненным бормотанием: — Заодно убедился, что они не отравлены. До Ричарда, завороженного рабочим амплуа эра, не сразу дошел смысл услышанного. Однако легкий весенний ветерок, взметнувший занавески и щекотнувший Дикону щеку, донес потерянный смысл. И он его искренне возмутил. — Да как вы… — завел неизменную, как книга в руках Придда, шарманку Окделл. Алва тяжело вздохнул и возвел глаза к пошедшему трещинами потолку. Документ полетел на стол. В пару шагов оказавшись перед креслом Ричарда, он наклонился и цепко ухватил его за подбородок. — Леворукий надо мной издевается или Создатель воздает за грехи? — спросил он, глядя глаза в глаза, нависая непозволительно близко. Ричард не успел и дернуться — Рокэ мазнул языком по его губам, оставляя легкий поцелуй следом. — Нет, не отравлены, — подтвердил Алва, выпрямляясь. И, причмокнув губами, добавил, — действительно неплохие пирожные. — Проверьте еще раз! — воскликнул Ричард, не отдавая себе отчета ни в словах, ни в действиях. Последнее проявилось в том, как резво он подскочил на ноги, чуть не стукнувшись с эром лбами. — Юноша, — в синих безднах мелькнули отблески заката, — порой вы совершенно несносны. Щеки Ричарда заалели, но он почувствовал как тверд и незыблем в своем желании. Правда, только в желании, ибо земля ушла из-под ног, от одного слабого тычка в плечо. Он рухнул в кресло, а Алва наклонился, вновь утягивая в поцелуй. В этот раз более настойчиво и столь умело, что повело бы любых неискушенных натур. Именно такой натурой Ричард и был, жадно отвечая на свалившуюся радость. Радость, потому что до сих пор поцелуи не вызывали в нем такого отклика. Радость, потому что, судя по чужому напору, удовольствие они приносили не только ему. Какого же было разочарование, когда Рокэ отстранился, скользнув пальцами по приподнятому подбородку. — Теперь, будь добр, выметайся вон. Иначе поработать мне не удастся. Безрадостно и беспрекословно Ричард исполнил волю эра. Смесь счастья и досады — ведь его прямым языком выгоняли — мешалась с редкими мыслями убийственным коктейлем. Уже на пороге его настиг голос Алвы: — Я загляну вечером. Счастья все-таки было больше. Приветственно кивнув знакомым лицам, Алва размеренной походкой прошествовал к стойке. Куда ему было торопиться? Ричард и так все прекрасно знал. Шаддимашина запыхтела, а у Окделла, спрятавшего себя в работе, все из головы не шел тот вечер. Наверное, сейчас он улыбался совсем уж глупо — к счастью, затылок нелепой радости выдать не мог. Из мира грез любезно вытянул звучный голос друга и приглушенное пение гитары:

Под порывами холодного ветра

Нету жанра, кроме ретро

Ричард невольно усмехнулся очередной шалости Арно и протянул пряный шадди гостю. Как обычно, ненароком забыв о возможности просто поставить напиток на стойку. Судя по приподнятому уголку губ, Алве пришлась по вкусу шутка Савиньяка. Между тем, парень все продолжал напевать незатейливые строки. — Может, докажете этому весельчаку обратное? — за показным вызовом скрывалась искренняя просьба, Ричард это понял. Но понял ли Алва, не так хорошо знающий надменную заразу? Если, конечно, предположить, что Валентина вообще мог «хорошо знать» кто-то кроме Арно. — Исключительно ради торжества истины, — с ленцой в голосе согласился эр, чем несказанно удивил Дикона. Он успел только подумать о том, что, возможно, зря не стал расспрашивать Рокэ о его знакомстве с Приддами. Зачатки последующих мыслей выбило вовсе — шаддийную, как и в миг опустевшее сознание, заполнил стремительный мотив. Ричард не понимал ни слова — лишь слушал бархатный голос и покорялся ему окончательно. Все, что когда-либо Рокэ рассказывал о своей родине, складывалось в ярчайшую мозаику: цвели гранаты, зрел виноград, море разбивалось о скалы и прелестные кэналлийки плясали в цветастых юбках. Было невозможно оторваться от умелых рук, от изящных пальцев, летающих по грифу, от горящих глаз… Юность и беспечность — Дикон решил, что песня наверняка об этом. А если и не об этом — кошки с ней. Сейчас значение имел только Алва, смакующий возможности инструмента, точно древнее вино. Минута, всего минута, не больше, но в эти шестьдесят секунд вместилась маленькая жизнь. Окделл бесстыдно пялился на эра от первых аккордов до сдержанной похвалы качеству чужого инструмента. Алва вернул гитару и перебросился парой фраз, которые Дикон даже не разобрал. Он лишь смотрел с почти религиозным благоговением и не мог ничего с собой поделать. Такого эффекта, судя по спрятанной за глотком шадди усмешке, Рокэ и добивался. — Я не знал, что вы играете на гитаре… — пролепетал Дикон. — Разве это было не очевидно? — припомнил его же слова Рокэ. — Я… эм… то есть… — Расслабьтесь юноша, — рассмеялся этот ызарг, — превратитесь, не дай Создатель, в камень и лишите нас отменного шадди. Синие глаза блеснули закатным пламенем, Алва отсалютовал стаканом и ушел, оставив Ричарда со своим несколько пугающим восторгом один на один. — Дикон, — вклинился Валентин, учтиво напоминая: не один на один. — Мы поняли, что ты готов отдаться ему прямо здесь. Другим об этом знать необязательно. Словесная оплеуха привела Окделла в чувства. Ричард поднял челюсть с пола, отряхнул и поспешил вернуться к работе. Совсем они с Алвой заигрались… но Ричард готов был поить шадди самого Леворукого, лишь бы ничего не менялось. Лишь бы только слушать и говорить, петь и пить и… впрочем, для счастья пока достаточно и этого. Надорской зимой и пару лучиков солнца кажутся праздником. Гирлянда тепло горела, мелодия трепетно лилась, Ричард протирал витрины, а табличка на двери гласила: закрыто. «Закрыто» — для желающих исполниться бодрости. «Закрыто» — для чужих глаз. Под пологом позднего часа и сколько-то возможного уединения Придд позволил себе подсесть к Арно. Позволил себе аккуратно положить голову на плечо и даже позволил взгляду остекленеть, а губам едва заметно сжаться. Ричард мог расценивать это только как высшую степень доверия к нему. И, не желая чужое доверие предавать, с головой ушел в пересчет ревизии. Лишь краем сознания Дикон улавливал пение гитары, в котором не осталось и шестнадцатой доли прежней веселости. В который раз он думал: могло ли у его друзей все сложиться иначе? Без молчаливых терзаний, без рвущегося из груди бессилия. Проще. Как у них с Рокэ, как у десятков других, еще более беспечных и беззаботных. Пока Окделл наслаждался игрой, пусть яркой и захватывающей, до искр в чужих глазах и легкой дрожи в собственных руках, Арно и Валентину, искренним в своих чувствах до кончиков пальцев, приходилось изо дня в день совмещать медовые мечты с терпкой действительностью. Он понимал, что не должен так думать, но… Ричарду казалось это несправедливым. Да, их мир не о справедливости, но воспитание в заветах чести твердило обратное. Как глупо! И эта иррациональная горечь сейчас не покидала его сердца. А голос Савиньяка будто вторил невеселым мыслям:

Море мрачно бьется и ревет от тоски

Плач белесых чаек предвещает беду

Сердце замедляет свой ход — не дойду

Великан внутри вновь меня рвет на куски

Арно как-то назвал Придда льдом — из-за холода ли или из-за хрупкости. Но Валентин льдом не был, он не был даже морем. Море было внутри него.

Из-под толщи льда прорвется что-то злое

Пальцы, побелев, стискивают оружье

Выпустить бы страх, вытащить все наружу

Тьма нахлынет черной, будто смоль, волною

Ричарда накрывала не тьма, его накрывал страх. Сознания рождало образы, которые он так отчаянно пытался забыть или — еще более отчаянно — не вспоминать. Руки начинали дрожать, как дрожали над могилой отца, как дрожали во снах над алатским хрусталем. Правда мешалась с выдумкой и страшно, безумно страшно было узнать, что же из двух зол — истина.

И опять улыбка, как багровой раной

Смех мой разливается весельем пьяным

Кровь течет ручьем, звонко капая по лужам

Маленький герой, да кому ты вообще нужен?

Ричард не выдержал. Подскочил с намерением заткнуть Арно любым, включая рукоприкладство, способом. Если сердце разрывалось у него, что должен был чувствовать Валентин? И как Савиньяк мог настолько бездумно выбрать песню? То, что Дикону открылось, выбило весь воздух из слабых легких. Арно выбирал песню отнюдь не бездумно. Более того, у него был точный расчет: вывести холодную скульптуру на эмоции. И Валентин, сжавший зубы и кулаки, служил доказательством непогрешимости вычислений. Он не плакал, нет. Только прятал себя в изгибе чужой шеи, чужом запахе, чужом голосе. И терпел, пока в его горле проворачивался клинок, не смея пролить ни одной соленой капли. Он не пустит свое море наружу. Ни за что и никогда. И в один день оно разорвет его изнутри. Иначе сложиться не могло, теперь Дикон это понял. Как понял и то, что в сражение, в котором победить нельзя, Валентин не проиграет — пока рядом будет Арно.