Мёд и пряности

Савиньяки сыграли важную роль в жизни Окделла: во-первых, в лице Арно он обрел настоящего друга, во-вторых, именно стараниями этой фамилии, Дикон познакомился с Рокэ. Ничего выдающегося в этой истории не было: Лионель привел своего друга в любимую шаддийную, Ричард, как всегда, угадал предпочтения посетителя и с тех пор список постоянников пополнился. Окделл всегда с упоением слушал любые его истории. Что уж там истории, любая кошкина брехня была как ребенку сказки на ночь. Так Ричард узнал, что Рокэ здесь ненадолго — поднять с колен военную кафедру по просьбе друга и в обратные загадочные дали; Кэналлоа — рассветные сады на земле и печальна участь того, кто не видел цветения алвасетских гранатов; кровь лучше слез и не важно, о вине ли речь или о войне. И это только верхушка сагранского хребта. Сам он тоже в долгу не оставался — рассказывал про свежесть хвойных лесов после дождя; сочность надорских яблок и сладость всевозможных шарлоток-плюшек-пирогов; суровость зим и серьезность людей. Да, Алва через слово отвешивал колкости, да, Ричард через два заливался краской. Нюансы были. Но между ними закрадывались долгие взгляды, когда Окделл любовался эром, точно искусно выполненной скульптурой, нечаянные прикосновения, когда Ричард невозмутимо протягивал стакан из рук в руки и еще много, много чего. Все это была игра, потому что ничем иным это быть не могло — разница в возрасте в добрый десяток и социальная пропасть тому свидетели. Но игра эта нравилась обоим, и настоящего в ней было поболее, чем в некоторых жизнях. Иногда они сталкивались в библиотеке. Тогда Рокэ лениво отыгрывал удивление и за шкирку вытаскивал Ричарда на воздух. Они прогуливались и разговаривали. Иногда Алва задерживался за столиком в шаддийной. Тогда они притворялись, будто личного кабинета для бумажных работ недостаточно. Рокэ потягивал пряный шадди, Ричард обслуживал посетителей, а в промежутках каждый думал то ли о своем, то ли о чужом, то ли об общем. Да, думали, а не просто подвисали, наблюдая друг за другом. Да… — Добрый день? Ричард вздрогнул и оторвался от эра. Перед ним стоял парень серо-лиловое пальто собственной персоной. — Да, здравствуй, извини, — щеки Ричарда заалели, — как обычно? Молодой человек скользнул пронзительным взглядом по чужому смущенному лицу и посмотрел глаза в глаза столь выразительно, что Окделл совершенно зарделся. — Да, как обычно. Ричард поспешил отвернуться. Мельком он успел заметить, как парень кивнул Алве и уголки губ его дружелюбно приподнялись. Редкое явление у молодого человека «идеальная картинка». Видимо, они были знакомы: не удивительно, ведь парень олицетворял факультет филфака и, судя по возрасту, обязан был посещать военную кафедру. «Но даже при таком раскладе дружелюбие, а не заносчивость… — не отпускало Ричарда. — Занятно. Нужно будет расспросить Рокэ». Через пару минут шадди и конфетка оказались на стойке. — Спасибо, — парень оставил деньги и потянулся за напитком. Его прервал раздавшийся звонок сотового. Он переложил неизменную книгу в другую руку и выудил из кармана телефон. — Алло… «У него даже звонок самый обычный, — отметил Ричард. — Никаких проявлений себя». Парень стоял в пол оборота и внимательно слушал. В шаддийной были только они трое и непонятно откуда взявшаяся тишина. Окделл не мог оторвать пристального взгляда от кудрявого парня, сам не в силах объяснить причину. Пришлось заставлять себя отвернуться к витрине. Когда раздался глухой стук, Дикон не выдержал. Внимание вновь вернулось к парню — он стоял, бледный, как первый снег, а рядом, на полу, лежала книга. Ричард подскочил и поднял книгу, вкладывая внутрь вылетевшую закладку с щупальцами спрута. Окделл молча протянул собственность. Молодой человек даже не шевельнулся — он тупо уставился в пустоту. Казалось, он вот-вот упадет без сознания. — Что с вами? — резко спросил оказавшийся рядом Алва. Парень лишь медленно перевел стеклянный взгляд на эра. В ответ не прозвучало ни слова. Впоследствии Ричард не мог объяснить даже себе, чем он руководствовался. Все будто на автомате: вот он делает шаг, его руки обвивают чужие плечи, он прижимает к себе человека в миг ставшего бесконечно хрупким. Руки парня бессильно обвисли. — Джастин… — только и смог прошептать он. Ричард сжал его крепче, опасаясь, что чужие ноги подведут. Прошла отвратительно долгая секунда, прежде чем за спиной Окделла раздался шумный вдох. — Каррьяра, — прошипел Алва и вылетел на улицу. Ричард аккуратно усадил парня на ближайший стул. Присев на корточки напротив, он попытался перехватить чужой взгляд, чтобы понять хоть что-то — тщетно. Нужно было действовать, нужно было… Окделл судорожно осмотрел шаддийную. Но чем он мог помочь? Взгляд споткнулся о вишневую конфету на стойке. Ужасно сладкую, что вечно брал тот, кто сладкого не ест… Ричард рванул к телефону. Теперь он знал, кто в силах помочь. А может, и не знал, может, всё это он выдумал, но что оставалось? Пару судорожных сообщений расставят все по местам. — Знаешь, — вдруг заговорил Алва, отрываясь от бумаг, и, прикрыв глаза, проводя ладонями от век к вискам, — в тот вечер сильнее состояния Придда меня удивило только то, что он дал себя обнять. Как ты приводил его в чувства? — Я и не приводил. Всего лишь позвал того, кто, как мне казалось, способен это сделать. «Счастье, что я не ошибся», — думал Ричард сейчас, в кресле в кабинете Рокэ. Думал он тогда, за стойкой в шаддийной, когда в помещение влетел Арно. — Что… — друг оборвал себя на полуслове. Заметив молодого человека, заметив его состояние, Савиньяк тут же бросился к нему. Присев рядом, он сжал чужие руки, безвольно лежащие на коленях. — Тино… Валентин. Вот, оказывается, как звали человека, с которым Арно делил свое счастье и свободу. Делил или, быть может, делился? Бледная тень и без того не яркого парня тяжело подняла голову. Из тонких губ вырвалось лишь одно единственное имя. То самое, что десять минут назад уже звучало в стенах шаддийной. Арно упал на колени, точно подстреленный. В попытке ли успокоить, поддержать ли или просто из страха потерять такую возможность, он принялся лихорадочно целовать чужие бескровные руки. Но не это заставило Ричарда выйти из оцепенения и подумать о ненужности, даже нежелательности, собственного присутствия. Когда Валентин сжал и без того тонкие губы, не выдав себя более ни единым мускулом, Окделл понял — он не должен этого видеть. У него нет права становиться свидетелем чужих сухих слез. Потому что такие слезы нечто куда более сокровенное, чем все объятия и поцелуи мира. Ричард вспомнил о ходе времени, только когда в подсобку постучали. Следом на пороге появился Арно с одной простой фразой: — Спасибо, что догадался. Дикон пожал плечами — вот уж что ни в коей мере от него не зависело. — Ты отведешь его домой? Друг горько усмехнулся. — Отведу. А куда — не знаю. Не уверен, что у него остался дом. «Как же это несправедливо», — подумалось тогда Ричарду. И думается до сих пор — до поднимающегося волной праведного возмущения. «Не уверен, что у него остался дом». От этих слов было горько и по-человечески обидно. И эта бессмысленная обида на судьбу утягивала все сильнее. Из глубин вытащила теплая ладонь, что легла на плечо. А бархатный голос вернул земную твердь под ноги. — Ричард. А ведь раньше Дикон не обращал внимания: за неделю, что прошла со случая в шаддийной, Алва заметно осунулся и роскошные прежде пряди перестали играть всеми оттенками ночи. Они не обсуждали произошедшего. Дикон не рискнул. И потому, как сейчас окольцованные пальцы сжимали его плечо, понял — не ошибся. Этот жест не был частью их извечной игры, это было что-то настоящее и трепет вперемешку с легким испугом, зародился в сердце Ричарда сам. Ему вдруг захотелось коснуться черных прядей, убрать с лица и… что «и» Дикон не знал и никогда не узнает, потому как Алва внезапно поднялся с подлокотника и предложил: — Не выпьешь со мной вина? — ох уж эти скачки между «ты» и «вы». — Хотя у меня нет привычки спаивать малолетних юношей, для вас я готов сделать исключение. — Я не малолетний! — по-ребячески возмутился Дикон. — Я бы пережил два излома первокурсником, если бы… если бы не семейные обстоятельства! — Тогда, взрослый юноша, вы наверняка не откажитесь разделить бутылочку «Черной крови»? Алва откровенно смеялся. Припомнил, видимо, что Окделл предпочитал «слезы», причем легкие и сладкие. Ричарду оставалось лишь обиженно поджать губы. В итоге над ним сжалились: хоть в бокалах — откуда, спрашивается, у этого замечательного эра в кабинете вино и бокалы? — плескалась «кровь», она оказалось не менее приятной. И без того не маленькие глаза Ричарда распахнулись еще шире. Рокэ заметил чужое удивление и довольный, как кот, пояснил: — Кэналлийское… — В чем его принципиальное отличие? Помимо происхождения. — О, юноша, — протянул Алва, — это разговор не одного вечера. — А я не буду против повторить, — и ведь не спишешь смелость на вино! Слишком мало еще было выпито. — Заодно расскажу, как его делают у нас в Надоре… — Избавь меня от этого, — осадил Алва. — То, что вы делаете на севере, язык не поворачивается назвать вином. — Да как вы… — уже было полушутя-полусерьезно начал Ричард, когда его бесцеремонно оборвали. — Я смею все, юноша. И потому мы сейчас пьем прелестное вино, а не маемся скукой. Крыть было нечем. Эта партия за Рокэ — они подняли бокалы и звон ознаменовал победу.