Погружаясь в тень

      Не стрелять в затылок, не бить под дых — это было правилом для двоих. Это было правильным

8 сентября, 2022 год.

Республика Интар, Кальярра.

      Мать своим бездейственным отсутствием молчаливого манипулятора умудряется вогнать меня в такую тревогу, что я на момент жалею об уходе из дома. Она наверняка спит, даже во сне ощущая едкое удовлетворение от понимания, что ее дочь и глаз сомкнуть не может.       Навязчивый морок, что я переступаю порог «дома», пораженно склоняю колени перед собственным палачом и подставляю незащищенную шею, сводит меня с ума. Выкручивает, выворачивает, стягивает в тысячу хаотичных узлов и под конец мук, когда впору сдаться, развязывает. И эмоции накрывают с головой. С жалким остатком сил, что припасены на казалось бы бессмысленную борьбу.       Уже светает. Очередной день штатно вступает в свои права. Все вокруг остается таким же повседневным, издевательски напоминая, что в первую очередь проблемы в моей голове. Жизнь продолжает свой естественно-равнодушный ход, не останавливаясь из-за жалкой девчонки, которая посмела споткнуться и разодрать свои коленки о жесткую землю. Что посмела отстать от привычного течения времени.       Я выкуриваю одну сигарету за другой на холодном балконе, лихорадочно печатая Маркусу произошедшее. Раскладываю каждый момент на мельчайшие детали. Укореняюсь в своих теориях и невольно раскручиваю в себе все сидящие чувства. Ловко перемешиваю накопившиеся детские и подростковые обиды с пугающими зародышами жестокости, сорняками вырастающими из оказывается еще не заживших ран.       Безответный монолог в диалоге со спящим Маркусом делает то, что не могла мать, стоящая с ножом в руке и орущая мне в лицо нелицеприятную правду. Мое отчаянное откровение, шаг в пропасть в загребущие руки сотрудника Службы Безопасности рождают во мне настолько жгучую ненависть к Лейле Кая, что я больше не могу в себе это сдерживать.       Она увидела во мне соперницу, когда была вынуждена наблюдать за Абрахамом, что взглядом срывал с меня откровенную одежду. Она прогнала не его, а меня. Она восприняла свою дочь за конкурентку.       Кажется, что этой мрази было недостаточно таскать меня в детстве из одного города в другой, от одного отчима к другому. Недостаточно было умалчивать о жизни отца. О том почему он не интересуется мной. Недостаточно было предъявлять мне за мое равнодушие, холодность, замкнутость, когда она сама породила эту маску. Самую часто используемую маску.       Ей не хватило даже тогда, когда в периоде с четырнадцати до пятнадцати лет я желала откровенно сдохнуть, лишь бы не ощущать на себе взгляд Абрахама. Не чувствовать сквозь сон его руку и не гадать потом, а реально ли это произошло? Не слышать его голос, не морщить нос от запаха одеколона и не задыхаться, как человек, требующий срочной госпитализации в дурку, в ебаных четырех стенах лифта.       Она не насытилась даже тогда, когда в семнадцать лет я узнала, как сдаются отпечатки пальцев. Что смывать эту черную краску с рук потом придется в туалете отделения СБ в ледяной воде и с хозяйственным мылом. Что такое допрос, когда тебя методично загоняют как дикого зверька в угол, я тоже узнала в семнадцать. И матери не хватило даже этого.       Она снова силком меня протащила за шиворот по дороге лжи и швырнула в грязную лужу под названием ревность. Ревность своего ублюдка к собственной дочери.       Что, мама, правда слишком сильно уколола?       Наполовину недокуренная сигарета остается тлеть в пепельнице. Я на онемевших ногах выбираюсь с балкона и стараюсь бесшумно пройти мимо кровати, где спит Ас. Мир растворяется, рассыпается на мелкие песчинки. Забивается в уши, в нос и рот, отрывая тело от возможности что-либо чувствовать. Все внутри сжимается и резко выплескивается, когда я стараюсь удержать себя в вертикальном положении, хватаясь руками за края унитаза.       Я обессиленно перекатываю на языке желчь, стирающую мое горло до мелкой трухи, расцарапывающей изнутри, желающей вырваться наружу вместе с внутренностями. Внутренностями, что с момента прошедшей ебучей недели до предела изощренного мазохиста тысячу раз обтянуты и перетянуты стальными острыми нитями. Они искусно натягиваются, а в моменте пика, когда кажется, что за пеленой бессилия конец совсем близок — нити, с нарочитой въедливой жалостью, ослабляют хватку. Кажется, даже отступают на шаг, протягивают липкие ладони, чтобы очертить край моего подбородка и линию стиснутой челюсти, заставляя тем самым держать голову выше. Заставляя снова наивно поверить в себя, в слабые отблески проявления воли.       Я наблюдаю за тем, как преданная и дрессированная на страхе псина во мне на короткий миг трусливо вжимается в один из темных углов сознания, проигрывая борьбу. Наблюдаю за тем, как внутренняя гражданская война возводит новые стены. Фундамент еще хлипок, требует более качественных вложений и недостаточно стойко врастает в землю. И тогда нити стягиваются вновь, комкая с трудом формирующийся так необходимый мне, по истинному желанный мир.       Не проходит и дня. Всего лишь часы, которые можно посчитать на пальцах. Не проходит и суток с моего ухода из дома. А мне уже хочется послушно сдаться или же фанатично схватиться за ствол и произвести выстрел в собственный же висок.       Кажется, что выхода нет…       Все, что мне сейчас остается, это мысленно поддаваться сопливой лирике, щедро перемешанной со злостью. Извергать из себя прогорклую желчь, издевательски тайно и практически вслух, с подступающим надрывным всхлипом, желать окунуть свою вспухшую голову в облеванный унитаз. Окунуть и окончательно захлебнуться в той нескончаемой мерзости, что рвотой выходит из меня. Словно под конец можно нажать на внутренний слив бочка и мое естество из ржавого цвета омоется в кристально белый.       Ярость на разрушенный мир заставляет дрожать меня всем телом и до побеления пальцев вжиматься в края унитаза. Будто холод керамики расползется по руке и следом окутает все тело, даруя желанное равнодушие. Равнодушие от разрывающих меня составляющих: страх, злость, бессилие.       Рваный выдох навстречу поднимающемуся запашку блевоты. Я прислоняюсь влажным лбом к краю и с ужасающим спокойствием желаю наконец отключиться к чертям хотя бы на несколько часов. Даже если мне снова приснится кошмар, где до боли знакомые силуэты пересекают порог квартиры Ас. Даже если горло сожмется от ужаса и мне не останется ничего, кроме слепого и бездейственного наблюдения. Ожидания, когда цепкая ладонь окажется то ли на моем запястье, что потянется вслед, в прежний ад, то ли на грудине, которая болезненно иссохнет от нехватки воздуха.       Слез нет. Есть лишь пожирающее желание разнести вокруг себя все до основания также, как и мать изощренно ломала меня, одновременно с этим удерживая на моих слеповато котячьих глазах розовую пелену. Плановая перестройка жизненных ориентиров, что была размазана тонким аккуратным слоем на щадящий мою психику промежуток времени, сжимается до короткого железного «здесь и сейчас».       Необходимо пулями-истиной выстрелить в свою черепушку короткие объяснения, что организм просто так справляется со стрессом. Что у меня хватит сил потом подняться и идти дальше. Хватит выдержки оставаться человеком.       Но длинная очередь проходит через мой висок навылет. Такой необходимый отрезвитель для разума, перед тем как со свистом вылететь, задерживается лишь на короткие мгновения недостаточные для болезненно-экстренной терапии. Внутри снова все перемешивается, стягивается в тошнотворный узел.       — Как ты? — тихо, жалостливо, тревожно… До мерзости эмоционально.       Скрип двери, дуновение холодного воздуха, проникшего с не до конца прикрытого балкона. Я поворачиваю голову к заспанной Ас. Она трет руками сощуренные из-за яркого света глаза и пристально смотрит на меня.       Иногда это был единственный вопрос, который мне хотелось услышать.       Как я?       — Уже лучше, — сиплый голос принадлежит совсем не мне и не той маленькой девочке внутри меня, что с расширившимися от непонимания глазами наблюдает за окружающим миром.       Ас все понимает. И оставляет меня в желанном одиночестве. Одиночестве, что ограничено несколькими минутами или часами: если остальные в доме не проснутся от шума, то мне несомненно повезет в выполнении задачи утопить себя как жалкого щенка в море бесконечных вопросов и страхов.       Не чувствую непослушный язык. Зато четко ощущаю пришествие чего-то нового, необъяснимого и бесповоротного… Я усмехаюсь. Вот она жизнь. На дрожащих коленях, распластавшись у блевотной жижи, осознавать болючий личностный рост и принятие нового расклада событий. Что может быть реалистичнее?       Что может быть острее этой пробирающей дрожи и холодной решимости в черепушке до убийственного конца отстаивать жалкие останки, что зовутся мной?       Что может быть реальнее матери-суки, выбирающей чужого мужчину, а не собственную дочь?       Или же того, что тварь внутри меня расчетливо нашептывает отплатить Лейле Кая той же монетой?       Раз. Два. Три. Формальный вдох и выдох. На самом деле все эти беспонтовые практики не больше чем наглое наебывание самого же себя. Иллюзия чертового контроля. Мнительной власти над своими реакциями и порывами. Одна из деталей, которая насыщает проживаемую сцену и заставляет поверить — в этом театре кукол ты добился повышения до звания кукловода.       Но на самом деле это оказывается очередным спектаклем, постановкой «с небес на землю». Оказывается оплотом бессмысленности вопроса, вырывающейся из грудной клетки с брызгами засохшей крови на застаревших и разбитых осколках: «Почему ты не смогла полюбить меня, мама?».       Оказывается апофеозом по настоящему глубокого и пожирающего одиночества. Никто тебе не друг. Никто не враг. Но всякий человек тебе учитель.       Человек приходит в этот мир, чтобы сполна познать все слои бушующего внутри огня. Чтобы сполна проникнуться теми гранями ненависти, толкающими в пропасть под определением жестокость. По крайней мере, именно с такой задачей меня и родили. Иного объяснения чертовому смыслу жизни я найти не могу.       Жестокость… Жестокость по отношению даже к самым близким по крови.       Есть ли смысл в очередной раз убегать от себя, от понимания, что у меня руки чешутся поступить с матерью абсолютно в точь-точь также, как я воображаю в своей книге? В книге, где ей выносят заслуженный приговор.       Есть ли смысл отнекиваться от гнилой истины, что на самом то деле об этом я только всегда и мечтала? Мечтала избавиться от матери таким методом, чтобы она прочувствовала каждый слой огня и полноту его боли, когда горящий факел опускает знакомая рука — родной дочери.       Я ненавидела ее. Ненавидела и прикрывала это чувство всеми возможными методами, в попытке вбить в свое искаженное сознание установленные обществом нормы.       Она моя мать. Я ее дочь.       Констатация двух фактов. Две толстые цепи, опоясывающие нас по рукам и ногам так, что лишь остается двулично фантазировать в собственную книжку. Остается осознанно-неосознанно, прикрываясь внутренним переисполнением себя, вновь погружаться в самообман, чтобы почувствовать себя нормальной.       Я ведь такая смышленая. Сообразительная. И предельно честная перед собой. Ведь каждая ебаная ложь внутренней маленькой девочке может пагубно отразиться на моем ментальном состоянии. И я пользуюсь этой осознанной-неосознанностью. Пользуюсь, с целью наебать себя так, чтобы и сомнений в существовании настоящей истины не оставалось.       Я все понимала еще тогда, год назад, тем жарким летом, изменившим навсегда мою жизнь. Понимала на тот раз действительно неосознанно, боязливо отказывалась признавать не то чтобы вслух, но и даже мысленно. Понимала и все равно тянулась к Маркусу, выставляя дурочку напоказ прежде всего перед собой. Потому что стоило себе честно признаться, и на меня следом бы обвалилась лавина.       Лавина под неправильностью чувств к неправильному человеку. Неправильным мыслям и фантазиям, излагаемым в книге. Неправильным взглядам на мать и неправильным коротким погружениям в себя, когда мир вокруг менялся на воображаемый — с рабочего кабинета на зал суда.       В моей жизни все неправильно. И в первую очередь неправильная именно я.       Наполненная неправильными желаниями, аморальными мыслями и яркими всплесками той гнили, что ползучими гадами по миллиметру приближается к тем людям, которых вопреки заложенному воспитанию, вопреки устройству общества, затронуть не должно.       Словно я не человек. Чужая для этих установок и норм. Чужая для семьи и самой себя. Для этой невинной шкуры, что я сшила себе сама же.       Мне не хватило надрыва над собственными принципами морали и хождения по краю прошлогодним летом. И в изящном совершенстве лживого «интре-е-есно» втянулась в новую игру с Маркусом. Утешила свое самолюбие внутренним прогрессом, что меня к нему не тянет так, как раньше. С предвкушением раскрутила нас на серьезные дела. Раскрутила, поскольку была обязана обо всем знать. Все контролировать. Словно я имею особенный вес и влияние, а не вовсе потому что отчаянно искала повод ухватиться за возможность вырваться из клетки.       Кто как не Маркус может мне с этим помочь, верно?       Отчаянно искала повод проверить на прочность свою человечность, воплотить фантазии в реальность и бесстрашно показать себе, что в жизни так не бывает. И одновременно с этим отдаленно, на самом краю сознания, чувствовать досадное сожаление той самой личности, что является настоящей мной. Что хочет эгоистично наплевать на все установки и поступить так как желает моя истерзанная душа.       Говорят, что от мести легче не становится. А у этой личности совсем иное ощущение. И истина выяснится лишь тогда, когда поворотной точки назад не будет.       Блекло-зеленые глаза бабушки бесстрашно предстают перед внутренней стеной огня. Протягивают старческую руку и касаются раскаленного края. Я встряхиваю головой, в очередной раз себе напоминая, чем такой расклад событий может закончиться. В этой истории бабушка не должна пострадать.       Не стрелять в затылок, не бить под дых. Это наше с мамой правило на двоих.       Ослабевшими руками сильнее опираюсь на ободок унитаза и поднимаюсь на крик Ас, зовущей меня выпить чай. Время шесть утра. Через четыре часа мы снова вернемся туда. Разыграем последнюю партию тщательно продуманной игры и на этом все окончательно закончится.       Абсолютно пустая я возвращаюсь к тому, с чего начинала. Возвращаюсь и вижу свой истинный предел впервые. Где в этом я сама? И что мною движет?

***

      Короткий стук. Мать нам сразу открывает дверь, словно с самого начала ждала нас прямо с порога.       — Привет, — улыбка, не затрагивающая мои губы, протянутые руки с букетом цветов, что купила Ас и насильно впихнула их мне. Мол, это немного успокоит ее и сократит шанс новой истерики.       Она, кажется, искреннее улыбается в ответ. Принимает цветы и шире разводит свои лживые губы. Разводит так, что эта показная радость трогает и холодную радужку голубых глаз. Ас под боком суетится, разбавляя неловкую паузу причитаниями о вечных пробках с Кальярры на пути в Аккру.       Я чувствую запах жареной курицы, слышу удручающую тишину в квартире, по которой понимаю, что бабушка сегодня тоже на работе. Прохожу в квартиру, не чувствуя внутри себя абсолютно ничего. Совершаю необходимые действия на автомате: разуться, снять пальто, повесив его на крючок, и пройти на кухню, где уже сервирован стол на троих. Все вокруг вылизано, вычищено до блеска. Лишь маленькая царапина на белой стене от разбитой тарелки напоминает о реальности произошедшего вчера.       Мать копошится, перебегает от холодильника к кухонным полкам, доставая все необходимое. Салат, недостающая вилка на мою тарелку, салфетки, сладкая и до безумия холодная газировка… Она продолжает делать вид будто ничего и не было. И мы характерно переглядываемся с Ас, что садится напротив меня. Никто из нас не делает первый шаг.       Создается уже некая традиция сохранять во время приема пищи молчание, лишь изредка перекидываться бессмысленными фразами в стиле «на улице похолодало» и следом вновь прятаться от гнетущего молчания в собственных тарелках. Меня больше не тяготит этот абсурд. Наша игра выстроена по четким полочкам. И на этот раз все действительно под контролем.       — Я заберу некоторые вещи и ноутбук, он мне нужен для учебы, — откладываю вилку, делаю неспешный глоток приторной газировки. Перекатывая на языке щекочущие пузырьки, упираюсь безбоязненным взглядом в мать. Довольно забавно понимать, что если я не начну первая, то она подумает, что мое возвращение домой уже является установленным фактом. — Остальное заберу потом. Постепенно.       — Нет нужды, — она поддевает кусок курицы, задумчиво вертит его в руках и отвечает на мой взгляд. — Я уже говорила. Ты можешь вернуться и делать абсолютно все, что захочешь. Будем жить, как соседи.       Усмешка трогает мои губы. Тот самый пугающий внутренний голос перехватывает влияние, когда я впервые разрешаю себе полноценно заступаться за себя.       — Ты мне уже обещала свободу. А потом попыталась ее отнять обратно. Я тебе не верю, — слова льются из меня холодным потоком, но где-то там на самой глубине медленно-медленно начинает ворошиться росточек страха при виде того, как мы с матерью вступаем в новое противостояние. — Твое поведение — неадекватно. Я тебя банально боюсь. И больше не хочу с тобой жить.       Признавать это вслух легче ожидаемого. И полезнее, поскольку зарождающийся сорняк втягивается обратно на глубину моего внутреннего ада.       «Это естественная реакция. Она потеряла рычаги управления. Если способ ее манипуляции сейчас сработает — он станет основным».       «Если ты ей сейчас четко откажешь, она почувствует бессилие. И встанет вопрос сдаться».       Я вижу, как она стреляет глазами в сторону Ас. Поджимает губы, пытаясь незаметно вдохнуть через расширившиеся ноздри побольше воздуха. Залегшие тени под глазами, сероватый цвет лица, подернутая стеклянной пеленой радужка… Все это я вижу только сейчас.       — Асия, она же твоя мама, — искреннее звучащее недоумение в голосе Ас, всплеск руками. — Да, она совершила ошибку, но Лейла волнуется о тебе! Подумай о бабушке!       Хорошие слова. Мать совершила ошибку. Какая же она везучая, раз имеет право допускать их. Но у меня никогда не было такой возможности. И почему?       Потому что у меня никогда и не было матери, которая успокаивающе погладит по голове и тихо уронит самое простое: «Ничего страшного, милая, ты все исправишь. Мы исправим». У меня не было мамы, которая меня защитит.       И сейчас она наверняка ожидает, что я дам очередной шанс. Шанс, которым мать естественно не воспользуется. Лишь сделает вид, что изменилась и все осознала, внутреннее лелея возможность дальше манипулировать мною. Ведь согласиться, значит, проиграть. Значит, дать ей снова проход на давно протоптанную дорожку, где она сможет разбить меня так, что я не успею и опомниться.       Вижу, как мать после слов Ас еле заметно расслабляется. Запашок самоуверенности становится сильнее. А горечь на моем языке скоро начнет сочиться изо всех щелей. Ей становится трудно бороться со мной в одиночку.       Стоило позвать свою команду поддержки, мама. К примеру, ублюдка-Абрахама.       Я упорно подавляю в себе гадкую ухмылку и поворачиваюсь к подруге, кидая короткое:       — Не твое дело.       Она отшатывается. Строит совершенно идиотское выражение лица, растерянно распахивая пухлые губы. Я уже картинно мягче добавляю:       — Спасибо, что позволила остаться у тебя, привезла сюда и всякое такое… Но все остальное — не твое ебаное дело.       Такая мелочь, а приятно. Я первый раз осознанно, сжимая зубы, матерюсь при матери. Кажется, что глупость и совсем не показатель «взрослости». Но когда вокруг подобных глупостей строится целый апогей плохих флажков и признаков об уровне моей конченности, то это вдруг становится важной деталью.       Раз мать не собирается мешать моей жизни, лучше предстать перед ней последней сукой и перетянуть тем самым внимание на себя. Чтобы весь выплескиваемые огонь был направлен только на меня. При таком раскладе хуже точно не станет. Я привыкла.       — Асия! — вмешивается мать.       — Лейла… — ошалело тянет Ас, расширяя свои и до того круглые глазенки.       — Без обид, ты мне нужна была только ради выгоды. Видишь ли, мамочка меня отпускала погулять допоздна только с тобой, — я издевательски поднимаю ладони, понимая, что на самом то деле даже не вру. По началу было действительно так. Не в силах наблюдать за театром одного актера — Ас — я обращаюсь уже к матери. — Спасибо за еду, очень вкусно, пойду соберу вещи.       Стул подо мной отодвигается слишком резко. Коротким выдохом выгоняю из тела успевшее возникнуть напряжение и возвращаю себе плавное спокойствие. Шаг.       — Почему ты вдруг стала такой невыносимой? Бессовестной, циничной, — вкрадчиво тихо прилетает мне в спину.       Останавливаюсь, пересиливая себя, следом оборачиваюсь. Почти честно отвечаю:       — Изменилась только ты.       Я всему научилась у тебя, мам. А еще раньше твоя невыносимость, как бы абсурдно это ни звучало, выносилась легче. Возможно, если бы не твое решение охуеть сполна, то я бы до сих пор терпела тебя.       — Ммм… — она ведет языком по линии белоснежных зубов и с уже откровенно наигранной улыбкой выплевывает. — Да, ты права. Ты такая же, какой была всегда. Я хорошо тебя знаю, — мать подается вперед, нависая над столом. Прядь длинных черных волос спадает на грязную тарелку. — Давай, сбегай. Ты же наивная, простая и никчемная. Сбегай, пока не приползешь обратно.       Она даже не повышает тон. Не сжимает руки в кулаки. Не совершает резких движений. Поразительная выдержка по сравнению со срывом вчера. Если бы не смысл сказанных слов, то можно подумать, что мы до сих пор обсуждаем пасмурную погоду, которая слегка вгоняет в апатию и моментами легкое негодование от перемены климата.       — Ты все сказала? — усталость просачивается в мой голос.       — Ты никчемная, — повторно цедит она. — Когда ты вернешься обратно — я тебя не приму. Дочери у меня больше нет, — на этот раз ее слова звучат жестче.       Звучат резким и хлестким ударом плети по сердцу. Точнее, по онемевшему сердцу. Собственноручно поставленная анестезия выдерживает и этот разрез.       — Сегодня же ты меня пустила, — хмыкаю я и, не дожидаясь ответа, выхожу из кухни, роняя в коридоре недосказанное. — Ложь на лжи и приправленная сверху ложью. Ты просто манипулируешь.       По хорошему, ей не стоит ничего отвечать. Но от маленькой шалости я удержаться не могу, несмотря на понимание, которое методично стучит по моей черепушке. Иногда нужно оставлять людей наедине с тем дерьмом, что они делают и молча уходить. Пора вылезать из этой глупой песочницы.       Я и так молчала большинство своей жизни. Молчала, когда мои корни насильно вырывали, обманчиво бережно отряхивали и пересаживали в другое место. Где я соответственным образом не приживалась. Где, собственно, никто не приживался. Ни мать, что в ссоре с очередным отчимом разбивала все хрупкое вокруг себя и уходила из дома, громко хлопая дверью. Ни бабушка, что после смерти дедушки накрепко привязалась к своей дочери и после каждой ее истерики сидела часами в прострации, приговаривая такое свойственное взрослым: «Что же делать?..». Но в первую очередь не находила себе места именно я.       Потому что знала дальнейший сценарий. На носу важный зачет у куратора или вовсе итоговый экзамен, а мы после ухода матери, по ее же неоспоримому приказу, с бабушкой тащимся в какую-нибудь посуточную квартиру. Один раз было, что мы и вовсе ночевали в мамином ресторане. Все адекватные доводы, что мне необходимо быть в домашней обстановке, готовиться к учебе игнорируются и в ответ летит, что мы никогда обратно не вернемся. В худшем случае проходит несколько дней. В лучшем — ночь вне дома. И все перестраивается на свои привычные места. Примирение, возвращение, совместный ужин.              Вот только подпорченное настроение не вернуть. Не восстановить истощенное моральное состояние, когда уже внаглую забиваешь и на учебу, и на остальные дела. Забиваешь, радуешься простой возможности спать в своей кровати. В конце концов, отсчитываешь время до следующей крупной ссоры матери с отчимом.       Так что пусть мои слова и повысят шанс, что она вновь перейдет границы физического давления и почти насилия. Такую цену я готова заплатить, если мне станет легче от того факта, что на спусковой курок я могу нажимать свободно. Это стоит того. Лишь бы научиться правильно отстаивать себя…       Бездумно выбранные вещи летят в большой пакет. Ноутбук уже завернут в специальную сумку. Позволяя рукам делать все на автомате, я невольно пугаюсь и своему внутреннему спокойствию. Все вокруг слишком вязкое, тягучее, будто в зловещем ожидании.       Все это жалкий спектакль, бесталанная репетиция перед главным выступлением. Бабушка придет с работы и потребует моего возвращения. Через несколько месяцев приедет дядя и попытается оставить свой след в этой истории. В процессе наверняка вылезет еще множество лиц, поскольку раскиданные матерью сети так просто эту ситуацию не оставят.       Снова в ожидании. В слабенько нарастающей, вполне контролируемой, но тревоге. Снова, снова, снова все будто бы повторяется. Разные события, но одинаковый темп развития, который мне уже до чертиков надоел. Этому чертику уже и в печенках достало сидеть, поэтому он рвется отплясывать уже на моих костях. Истеричного представления с раннего утра, у облеванного унитаза, которое я уже по ощущениям смутно помню, ему явно не хватило.       Необходимо взрастить в себе нужные качества, поскольку предчувствие, что на этом все не закончится не оставляет меня. Подозрительно легко мать меня отпускает. Слишком все гладко разворачивается. Никакого конца и на этот раз не будет, я уверена. Эта показная легкость и самоуверенность совсем не фальшива.       Развеиваются прахом и мои ожидания, что сегодняшняя наша встреча выйдет невероятно тяжелой, потому что придется одновременно четко формулировать свою позицию, контролировать внешнюю ситуацию и стараться убедительно играть по отношению к…       — Асия, — когда я натягиваю пальто, чувствую сзади себя приближение. Ас крепко хватает меня за локоть. — Не делай поспешных реше…       — Отпусти меня!       — Ты и меня отталкиваешь, говоришь обидные слова. Почему?.. — растерянность, непонимание, чувство, будто я действительно задела ее…       Короткий взгляд на мать, все еще сидящую на кухне и оттуда наблюдающей за нами.       — Отпусти меня, — цежу я сквозь зубы, пытаясь вырвать руку, уже начиная реально злиться на нее.       Ас стоит спиной к матери, поэтому получает возможность издевательски показать мне язык и чуть не сбить маску с моего лица. Не меняя обиженного тона, она более угрожающе подбавляет:       — Со мной так разговаривать ты никакого права не имеешь! Я столько для тебя сдела…       — Пошла нахуй, — выдергиваю свою руку, подхватываю пакеты с вещами и не удерживаюсь… — Кстати, мам! Я курю, — мои слова будто моментально сокращают между нами расстояние, и я кожей чувствую ее скакнувшую агрессию от моего неприкрытого издевательски-детского тона. Роль ребенка, желающего уколоть побольнее тем, что назло сделал на каждое «нет» обратное действие, конечно, глупа. Но как же приятно и легко… — А еще у меня есть татуировка. Знаю, ты их не любишь, мол, наколки только для сидевших, но мне плевать!       На прощание я махаю ей рукой, наблюдая, как она привстает изо стола. Ни слова, ни звука, ни летящих предметов. Лишь медленный, совсем по хищному, анализирующий взгляд по моей фигуре.       — Проваливай, — настоящая Лейла Кая на этот раз удостаивает меня честью, появляясь передо мной лично, а не через телефонный разговор с Ас, что стоял утром на громкой связи. Сколько же оскорблений в свою сторону было услышано под искусным актерством подруги и умением первоклассно вылизывать задницу, что создает ощущение полной поддержки собеседника. — Проваливай!       Я выхожу из квартиры, под летящие следом возмущенные крики Ас. Вопреки всей ситуации, искренне начинаю улыбаться, давясь подступающим смехом. Врать и так дешево играть, уподобляясь матери, не хочется. Но Ас меня вынудила, еще вчера объяснив, что нам необходимо будет фиктивно разойтись по сторонам, проще говоря, поссориться. И все ради того, чтобы она не потеряла работу и не нажила себе проблем.       Росток недовольства грыз меня изнутри, но я согласилась, как только Джанин, валявшаяся у меня на коленях, требовательно захныкала, чтобы я заплела ей косички. В отличии от меня, Ас несет ответственность за свою дочь. И с ее мутными моментами прошлого терять работу нельзя. Поэтому я уже лично от себя добавила маленькие корректировки в план: выставить себя максимально аморальным человеком, что не в состоянии принимать чужое мнение. Даже близкой подруги.       Я спускаюсь на первый этаж, успеваю отписаться Маркусу о том, что все хорошо и выхожу из подъезда. Колючий ветер бросает мне в лицо холодные капли начинающего накрапывать дождика. Изрешеченные картечью органы внутри меня медленно срастаются. А на уголках глаз возникает совсем неподходящая влага.       Нельзя плакать. Если я поддамся слезам, то уже не выплыву из этого состояния.       Меня отвлекает вибрация телефона. При виде уведомления в груди что-то незримо теплеет. Одним шуточным сообщением она умудряется оградить меня от тех обломков, в которые хочется прыгнуть с размаху так, чтобы осколки вонзились в мое тело, да поглубже.       Ас:       «Посылать меня нахуй было лишним! Но на первый раз прощаю) Я скоро подойду к тебе, иди в соседний двор.

9 сентября, 2022 год.

Республика Интар, Кальярра.

      — Значит, малявочка вырвалась на свободу? — торжествующе подводит итог Арон. — Это надо отметить! Набухаемся до усрачки, как вам идея, девочки?       — Арон, у тебя друзей нет? Или ты конкретно с нами хочешь выпить? — я вкидываю провокацию.       — Я ничего не понимаю… — жалостливо лепечет Рене в групповой звонок. — Как это произошло? Ась, расскажи подробнее!       — У меня нет времени, потом, — сквозь сигаретный пепел, случайно поднятый резким взмахом руки, я наблюдаю в маленькое окно лестничного пролета за Абрахамом, что только вышел из подъезда.              Затяжка. Он садится в машину. Капли дождя стекают по окну, пасмурные тучи плотнее затягивают небо. Затягивают обещанный синоптиками солнечный день, переваливший уже время обеда, в ощущение раннего, пробирающего до леденящих мурашек, вечера. Мысль, что я зря поднялась аж на семь этажей выше в готовности сразу же сбежать из дома Ас либо через лифт, либо через запасной выход, с досадой лупит меня крепкой дубиной. Частый сердечный ритм до сих пор отдается в висках.       — Падажжии, — тянет Ирене. — Ща по картам посмотрю че там у тебя.       — Ой бляяя… — звук, как Арон хлопает себя по лицу, слишком громко отдается по звонку.       Я отдаляю телефон от уха. Отстраняюсь от диалога, задумчиво пережевывая и так истерзанные губы. В последнее время моя голова работает словно на каких-то запасных резервах. Тело не требует большого количества сна, аппетит просыпается лишь тогда, когда желудок стягивает липкой тошнотой, подступающей к горлу. Достаточно слегка перекусить, вместо полноценного сна расслабленно полежать в темноте часик-другой или же слегка задремать. Стабильный эмоциональный фон в точке «сначала делать, а уже потом истерить», холод по отношению к недоумению тети Армине и тревоге Ас. Меня ничего не трогает, кроме пугающей пустоты внутри меня. Однако пока мне это помогает стоять на ногах — не стоит слишком глубоко погружаться в причинно-следственную связь.       Сегодня мне звонил дядя, но трубку я естественно не взяла. Вчера мне написал Гор, не дождавшись ответа на текстовые сообщения, начал записывать длинные голосовые, которые через уведомления не получилось скрытно прочитать. Пришлось прослушать, вычленить из сильного акцента единственный смысл «я волнуюсь, куда ты так надолго пропала?» и сделать вывод, что он обо всем знает, но очень плохо притворяется. Отделаться от него «все хорошо, поболтаем или встретимся потом, я занята учебой» было проще легкого.       Буквально минут сорок назад мне написала мамина подруга, которая отмечала вместе с нами возвращение моей дражайшей родительницы. Она не кривила душой, сказала в открытую, что не станет меня уговаривать вернуться, ведь я уже взрослая. И если понадобится помощь, то ее двери для меня всегда открыты.              Мать пытается расставить около меня ловушки всех видов. И я рада, что у меня хватает мозгов не вляпаться ни в одну из них.       — Ммм… — писк Рене, легший шелест ложащихся карт на поверхность. — Мдааа…       И вот сейчас, пока Ас находится в Аккре у матери по рабочим вопросам, точнее, под ее наблюдением, переходящим в практически допрос, внезапно объявляется Абрахам. Точнее, сначала он написал подруге постфактум: «Я подъехал к твоему дому, мне нужно забрать регистрации людей, которые ты на днях делала. Какой код от домофона?». Истеричный поток сообщений от Ас вынудил меня одеться во что попало: длинную толстовку, шорты с совсем не греющими капроновыми колготками и ботфорты. Вынудил в спешке выйти из квартиры и логичным образом сбежать на лестничный пролет.       Мать не поверила нашему спектаклю. А я ведь предупреждала. Теперь одна за одной на нас валятся внезапные проверки. И через установленный мной час я должна буду поехать туда снова. Потому что, на этот раз со мной хочет поговорить бабушка. Потому что, если я туда не приеду — Ас оттуда не выпустят, как бы убедительно она не играла. Ее заманили точно также, только по вопросам работы. Пока что никаких открытых угроз, все придерживаются своих ролей, но скрытый подтекст виден даже мне, находящейся на расстоянии в целый город.       Через час я скину ей адрес, где нахожусь и послушно сяду в заказанное родителями такси. Так странно, по издевательски, передавать через Ас сообщения родителям, потому что нахожусь в блоке и у матери, и у бабушки. Впрочем, насчет второй я уверена, обозленная Лейла Кая просто отобрала ее телефон и сделала все необходимое.       — Надвигается что-то нехорошее… — начинает формулировать свой прогноз Рене.       — Ты прям настоящая шарлатанка! Конкретнее говори, — перебивает ее Арон.       — Заткнись блин! Не сбивай меня!       — Ребят, не орите так, — я протяжно вздыхаю, потирая лицо лишенное косметики. — Голова гудит.       Наверняка, выгляжу ужасно. Но хотя бы не заплаканная. На удивление подобной слабости у меня не проявляется. Не захотелось сорваться в истерику даже утром, когда я сидела в комнате с Ас, слушая на громкой связи ее разговор с матерью.       «Мне кажется она под таблетками, Ас. Она точно что-то принимает! Ведет себя неадекватно, очень нелогично… Я… Я наверное позвоню своей знакомой из Аккры. Она работает в полиции. Пусть пробьет ее местоположение».       То ли несколько с боем вырванных часов сна позволили мне отупеть окончательно, то ли мне действительно стало все равно… Но на слова матери я лишь беззвучно усмехнулась и отпечатала Маркусу необходимую информацию. Он естественно разозлился и сказал выяснить личность «бабы, которую уволит к хуям». Но первее Маркус предположил, что это просто блеф ради того, чтобы запугать и вселить в меня идею вернуться домой добровольно.       — Тетя Лейла так просто тебя не отпустит, короче. Она сделает все возможное, чтобы снова вернуть тебя под контроль, — со второго плана восприятия до меня доносится голос Рене. Приглушенные мелодичные нотки, еле просачивающаяся тревога и снова шелест карт. — Как будто… Будто ты знаешь слишком много и отпускать тебя в свободное плавание опасно для нее… Но при этом карты выдают мне закрытую книгу. Какая-то информация, очень важная. Она на все влияет… Не могу понять, почему карты не дают ответ.       «Узнаем местоположение, у кого эта шлюха ночует, и я заберу ее. Посидит несколько дней в спецприемнике, сдаст анализы. А потом депортирую ее в Ардалан от греха подальше».       Надо что-то решить со своим незаконным пребыванием тут. Это одно из моих слабых мест… Я зарываюсь пальцами в распущенные волосы, ощущая под подушечками сальные корни. В стиле бабушки мысленно задаюсь вопросом: «Что же делать?..».       — Да что она там знает? — легкомысленно выдает Арон, не посвященный в рабочие детали. — У нее там мамаша котят что ли по ночам топит? Или людей выстреливает на полигоне ради забавы?       — Ты почти угадал, — хмыкаю я. — …Арон, не неси херню, бесить начинаешь.       — Я еще даже не начинал!       «Ас, я просто не понимаю… За что такие испытания на мою голову?! Я все для нее делала, все! А она так поступает… Просто неблагодарная мразь! Кто знает, чем она занималась, пока я была в Гюмри. Ей бабушку обвести вокруг пальца проще простого. Вон, даже к своему бывшему умудрилась вырваться, чтобы потрахаться. Шлюха как есть, самая натуральная прошмандовка! И ушла она из дома потому что захотела свободно ноги свои раздвигать».       — Асииия… Мне кажется, тебе не надо сегодня туда ехать, — осторожно подступается Рене.       — Какая-нибудь карта дурака подсказала, что меня там ждет ловушка? — я поглядываю на дисплей, отсчитывая необходимое время.       Достаю резинку из глубины карманов толстовки и собираю грязные волосы в высокий хвост, в попытке хоть немного выглядеть как прежде. Создать амплуа депрессивной бомжа у меня не входит в планы… Однако это является реальностью. Сил и желания на совершение бытовых действий попросту нет.       — Именно, — кажется, будто Рене даже самоуверенно кивает головой, словно мы ее сейчас можем видеть.       Разговор ни о чем помогает сохранить душевное равновесие. Даже если Ирене снова пытается что-то предсказать. Даже если Арон как всегда поверхностно вникает в проблемы, отпускает неподходящие шутки и не проявляет особой эмпатии.       — И без твоих карт все понятно, — бубнит Арон.       — Уже поздно, — нарочито весело заявляю я. — Тридцать минут прошли, я сейчас доеду до дома своей самой нелюбимой одноклассницы, Сандры, и скину им адрес. Пусть думают, что я ночевала у нее.       — Обязательно набери потом! — от уровня подскочившей требовательности в интонациях Рене мне становится тепло.       — Тьфу-тьфу, главное не сдохни, — добавляет Арон. — И Сандру хоть предупреди, что твои бандюки могут взломать ее хату.       — Не помру, старшина, — я запинаюсь, ложно воспринимая въезжающую машину во двор за знакомую. Расслабленно выдыхаю, понимая, что ошиблась. — У кого же ты еще деньги потом занимать будешь и только потом спрашивать как дела.       — Это называется искренний и прямолинейный подход!       — Ты баран прос…       Я отсоединяюсь от группового звонка, пока меня не затянуло в их очередную перебранку, и захожу в приложение вызова такси. Запас денег стремительно иссякает, но идти в одной толстовке пешком будет все-таки прохладно. А спускаться в квартиру за курткой нет времени. И так опаздываю.       Через оговоренный час сюда наверняка снова подъедет Абрахам или другая ищейка матери, чтобы проверить не вышла ли я случайно из этого дома. Поэтому надо выскочить отсюда заранее.       На момент меня посещает гениальная мысль. Родители же наверняка не поверят, что я действительно ночевала у Сандры. Мне самое главное не подвести эту ситуацию под прямое доказательство временного пребывания у Ас, а значит…       Я быстро печатаю подруге сообщение с адресом одноклассницы и добавляю, что может вызывать такси. Быстро прохожусь по нашей поддельной переписке, почти по снова сказанному «иди нахуй» и тяжело вздыхаю. Ясно же, что ломать подобную комедию бессмысленно… Но Ас непреклонна. В отличии от меня, она до сих до трясучки вспоминает угрозы матери и причитает о том, что рядом с ней Джанин.       Мой логичный, совсем свежий вывод, что мать ее в любом случае не уволит, поскольку она полезна из-за связей и тем более не приедет сжигать ее квартиру, подруга слышать и внимать не желает. А запаса энергии для промывки параноидальных мозгов у меня так уж и много сейчас. Поэтому сюр и абсурд продолжается.       Когда такси подъезжает, я быстро спускаюсь на лифте до первого этажа. Натягивая капюшон черной толстовки по самый нос, выхожу в осеннюю прохладу и сразу же прыгаю на заднее сиденье такси. Вечно оглядываясь назад, по пути чувствую легкую тошноту. Никакого «хвоста» нет. Водитель за минут десять довозит меня до нужного дома. К этому времени успевает прийти сообщение от Ас, что машина до Аккры прибудет через пять минут.       Этого времени мне хватает покурить и издевательски отметить машину Абрахама, что хищно выглядывает из поворота со двора. Я делаю вид, что не вижу его и нарочно на подольше растягиваю сигарету, зная как это разозлит родителей. Их выведет больше даже не сам факт курения, а то что я это делаю на людях. Ардаланке не пристало так вести себя.       Самое главное, что мой план удался. Я направила мамину ищейку на ложный след, наверняка заставила Абрахама испытывать раздражение при вынуждающем наблюдении за картиной, как я выхожу из такси у оговоренного дома, в открытую давая понять, что ночевала вовсе не тут. Им остается строить только теории. И точно верные. Но не доказанные. Поэтому бессилие их до сих пор связывает по рукам.       Игра в кошки мышки немного оживляет меня. Заставляет не погружаться в собственный гнет и задорно подыгрывать абсурдной игре. Чувствовать стратегическое преимущество и скрытый козырь в рукаве приятно. Сегодня только второй день, как я ушла из дома. Противостояние только начинается.       Я цепляюсь взглядом за подъезжающую машину. Телефон одновременно с этим вибрирует, от Ас приходит сразу множество длинных голосовых… Наверное, у нее завис мобильный интернет, либо она их сначала записала в диалог с собой, потому что в общей сумме мне предполагаемую демагогию слушать минут пятнадцать. К черту, в такси это сделаю.       Сверяюсь с номерами и на этот раз прыгаю на переднее сиденье, открывая себе обзор на боковые зеркала. Короткая беседа с водителем, сверка адреса, мой вопрос о заранее проведенной оплате. Машина выезжает на дорогу, путь до Аккры составляет пятьдесят минут.       Я откидываюсь на мягкую спинку, чувствуя ноющую сдавленность в шее. Вспоминаю про записанные голосовые, чертыхаюсь в поисках наушников — они оказываются в кармане толстовки. Ставлю запись на двойную скорость и включаю, предугадывая содержимое. Практически вся компания в сборе, за исключением Абрахама, что следует за моим такси. Бабушка, мать и Ас.       Услышанные мною слова повторяются по кругу. О том какая я плохая наркоманка или же шлюха, или же еще кто-то. Или же все вместе взятое. Моментами Ас вмешивается в разговор родни, задавая наводящие вопросы и согласно подыгрывая их мнению… Словно она хочет, чтобы они уже озвученную информацию повторили еще раз.       Я в непонимании хмурюсь, уже хочу выключить бессмысленную запись, поскольку проходит около семи минут и ничего полезного из прослушивания не выходит. Меня останавливает громкий хлопок, будто кто-то звучно ударил по поверхности стола ладонью.       «Ас, я уже сказала! Она приедет, и я ее запру в комнате! Телефон отнесем моему хорошему знакомому, он быстро все вскроет и посмотрит, чем она там занимается. А потом я ей куплю билеты до Ардалана».       Голос матери. Грубый, нечеловеческий, подернутый хрипотцой. Моментами переходящий на истерические нотки. И все же наполненный такой безграничной властью надо мной, что меня начинает трясти.       Какое она право имеет до сих пор поддаваться иллюзиям, что ее манипуляции подействуют на меня? Какое право она имеет решать запереть меня? Отнять мою свободу, мое личное пространство. Нагло вторгнуться в мой мир в желании измазать своим дерьмом мои с трудом очищенные стены.       Тварь. Циничная и расчетливая сука.       Я упираюсь взглядом в собственные колени, обтянутые черным капроном. Шум в ушах начинает перекрывать дальнейший поток оскорблений из голосовых. Пальцы холодеют. Пространство вокруг начинает звенеть, казаться до невероятности хрупким. Будто одно мое неосторожное движение и все вмиг осыплется прахом.       Значит, под предлогом поговорить с бабушкой меня хотят таким образом устранить?       Она моя мать. Я ее дочь.       Констатация факта, который теперь абсолютно ничего не значит.       Я перехожу в диалог с Маркусом. На момент зависаю, давясь подступающим ворохом мыслей, так ярко перемешанных с четкими картинками перед глазами, как я собственными руками хватаю за горло эту женщину… С изощренным удовольствием наслаждаюсь вспучившимся голубыми глазами матери и игнорирую ее попытки освободиться от меня.       Значит, она решила действительно со мной так поступить?       Хорошо. Отлично. Ты увидишь, Лейла Кая, как будет на самом деле.       Не стрелять в затылок, не бить под дых. Это нашей с мамой правило на двоих, которое она нарушила первая.       Я:       «Маркус, срочно. Я пока еду до дома родителей, на мои сообщения ничего не отвечай, все объяснения потом. Как буду на месте — отпишу тебе. И если потом через час не выйду на связь, то сделай все необходимое.       Отправляю в следующем сообщении адрес, номер дома, квартиру и этаж. Вижу, как Абрахам объезжает мое такси, в самой дальней полосе, чтобы максимально скрыться. Он ускоряется и вырывается вдаль.       Забавным образом складывается мой жизненный сценарий. Каждый раз, когда Рене раскладывает на меня карты — следом подступает сшибающий с ног конец. Но в этот раз я не сдамся. Как только мать почувствует, что начинает выигрывать, она меня просто растопчет за такую наглую попытку вырваться из клетки. Этот побег станет последним в моей жизни, если позволю себе дать заднюю даже из самых адекватно возможных соображений. Я возвращаюсь в диалог с Маркусом и, стискивая до скрипа челюсть, добавляю.       Я:       «В квартире находятся печати Миграционной Службы, военкомата, ардаланского и ассирийского посольства. Несколько подделанных бумажек… Маркус, если я не выйду на связь — сделай все необходимое, хорошо? Они меня хотят запереть и потом депортировать в Ардалан, а у меня проблемы с документами.       «Вытащи меня оттуда любой ценой.       «Прошу тебя…       Слышишь, Маркус? Я нуждаюсь в тебе как никогда. Твое присутствие нужно мне больше, чем ты ожидаешь… Больше чем я ожидала. Не подведи меня. И мое доверие.       Напоследок я кидаю ему прозвон. Маркус заходит в сеть и читает сообщения. Игра начинается.