Друзья до гроба

— Что ты смеешься? — Захаров вернул ему сигарету, однако Сеченову внезапно перехотелось курить, так что он потушил ее. — Больше года прошло с тех пор, как я узнал, а до постели мы добрались только сейчас, — академик гнездился у него на груди, а Харитон не был против. — Это хорошо или плохо? — Да нет, это… Это никак, — пожал плечами и добавил, задумавшись: — Да и времени особо не было раньше. — Точно, аврал, — согласился Захаров. Он завел руку ему за спину и приобнял за плечо, поглаживая большим пальцем. — И много у тебя было? — Кого? — Любовников. — Не скажу, — голос не дрогнул, ни капельки не изменился. — Так и думал, — едва уловимый смешок сорвался с губ, искаженных в усталой и опьяненной улыбке. — Зачем тогда спрашивал? — Не цепляйся к словам, — легкий поцелуй в ключицу подкрепил его просьбу. Сеченов прильнул к нему совсем уж тесно, отчего профессор стал чувствовать бедром, что дело обретало интересный оборот, а после чужая рука легла на бок и стала ненавязчиво щупать его. Захаров свое уже получил, так что был настроен перестелить после душа постель и завалиться дрыхнуть до полудня, но если Сеченову сейчас удастся вывести его из блаженной полудремы и настроить на второй круг, то он ему не откажет.

***

Расширение границ отношений никоим образом не сказалось на рабочих аспектах. Они умели разделять все значимые области жизни и успешно справлялись с каждодневными задачами. Между ними происходило что-то особенное. Нечто неимоверно сложное и вместе с тем до боли простое. Когда они гасили свет в чьей-либо спальне, а потом дышали в унисон, трогали друг друга везде, где только вздумается, и не засоряли головы лишним. За их плечами не было ничего, кроме науки и друг друга. Чего они только ни творили. Нельзя сказать, что они уединялись часто, однако оба оказались не против разнообразить личную жизнь и тонизировать организм сексуальным удовлетворением. Ничего личного, просто яркие впечатления и разгрузка для мозгов. Тем не менее, Сеченов скорее делал вид, что воспринимает все поверхностно, чтобы не ударить лицом в грязь. Таким уж человеком он был: многое пропускал через себя, даже если скрывал внешне. И для него все эти поцелуи, все их вздохи хоть что-то, да значили. А Харитон… академик всегда смотрел на него и думал: «Зимой родился, вот так и остался холодным». Он умел быть эмоциональным и охотно делал это в постели. Или когда злился до трясучки. Орал на сотрудников он тоже абсолютно искренне, доводя их порой до слез, и по-настоящему смеялся, если кому-то удавалось рассмешить его. Но органическая отстраненность и неумение любить, как он сам это называл, диктовали свое. Он жил для себя и ни с кем не собирался делить свое сердце. Поправка: ни с кем, кроме Муси. Вот с ней он всегда говорил ласково, хвалил ее, рассказывал ей: «Кто хорошая девочка? Кто красивая кошечка?», пока она падала на ковер и каталась на спине. Сеченов легко шел на поводу у чертей Захарова, выпуская заодно собственных демонов, поэтому быстро вошел во вкус, чувствуя, как все эти эксперименты будят в нем нечто… странное. Давно желанное, но хорошо забытое и усыпленное на многие годы. Он перестал краснеть и не боялся пробовать все подряд — прекрасный, великолепный партнер, по мнению Харитона. И он стал первым, рядом с кем профессору хотелось оставаться в роли принимающей стороны, отложив в дальний ящик манию всестороннего контроля. Со временем пыл нарастал, вдруг проснувшаяся молодость стучала в груди, желание побеждало принципы, и вот они уже позволяли себе расслабляться прямо в стенах «Вавилова» или в «Челомее», играя с огнем и утопая в охватившем их пламени. Трудно вспомнить, кто из них первый начинал заигрывать с другим, но чаще это из Захарова вылезали бесы. Он вообще оказался с довольно странными предпочтениями в интимном плане, когда дело касалось силы. Сеченов первое время с трудом это воспринимал и никак не мог сопоставить человека, знакомого ему уйму лет, с тем, каким Харитон оказался на самом деле. Кто бы мог подумать… С виду он, правда, не был простым, да и невинным его никак не назовешь, но все же. В тот раз, когда Сеченов брал его в УЗИ кабинете, именно ему пришла в голову мысль выдавить себе на живот геля и приставить датчик, выведя акт их соития на экран в продольной проекции. Ну а что, с другой стороны: они ведь написали в заявлении, что будут настраивать аппарат. Академик хоть и выступал за полное импортозамещение, но когда дело касалось медицинского оборудования, то громче всех верещал на собраниях, что им, цитата: «Надо! И надо срочно!». Вот. Получите, распишитесь. Сеченов отчетливо запомнил, как у него челюсть отвисла, когда он посмотрел на это, но ученая сторона быстро взяла верх и заставила изучающе разглядывать анатомические структуры на пару с Харитоном, двигая датчик то так, то этак, пока они не вспомнили, чем в принципе занимались. — Глубину побольше сделай, — попросил Захаров, приподнявшись на чуть подрагивающих от напряжения локтях. Сеченов подхватил его поудобнее под колени и подался навстречу, а профессор аж откинул назад голову, открыв рот в немом стоне. Локти разъехались, соскальзывая с новенького регулируемого медицинского кресла, и Харитон упал обратно на спину, хрипло сказав: — Да не эту глубину, Дима, а на панели. От-калибруй… — Может, мне еще допплер включить? — он наклонился, вынимая датчик из его рук и убирая обратно. Поигрались, и хватит, а настроят они все чуть позднее, когда оденутся и смогут говорить без одышки. — Хочешь проверить венозный застой? — Застой? Еще какой. Ты его разве не чувствуешь? Захаров улыбнулся — в кои-то веки Дима хорошо пошутил. И мало того, что пошутил, так еще и дотронулся до него рукой, ловко водя ей по чувствительным местам, и Харитон сразу передумал ему отвечать. Только обнял покрепче, потираясь своей щетинистой щекой о его, покрытую ухоженной бородой. — Высунуть не успеешь — прибью, — шепнул он с наигранной нежностью, опаляя ухо горячим дыханием. Он много чего мог позволить в сексе как себе, так и любовнику, но такие вещи на рабочем месте недопустимы. Прибить не прибьет, конечно, но отдуваться заставит. Причем не в постели, это неинтересно и даже не наказание. Сеченов за него потом будет отчеты писать — вот где настоящая кара провинившемуся.

***

Работа над модернизацией искусственного интеллекта продолжалась, ведь никому не хотелось останавливаться на достигнутом. Чертежи становились все сложнее, программы — объемнее, а разнообразие роботов потрясало воображение. Системы начали обучаться, получили возможность принимать самостоятельные решения. С одной стороны, это было хорошо, поскольку облегчило процесс коммуникации и позволило расширить границы исполняемых машинами функций, а с другой… Возникали проблемы, причем в самых неожиданных местах. Инвентаризация — слово поистине страшное, особенно для тех несчастных, кто за эту инвентаризацию ответственный. Таковыми по разумению были Захаров и Сеченов, что логично: именно они бегали на ковер к членам бюро, выбивая деньги на оборудование и разработки, поэтому отвечали потом за это добро головой. Лариса зашивалась в отделении, поскольку на ее плечи легло буквально все, а на помощь ученым вызвали Петрова — и правильно, не все ж ему в своей каморке сидеть. С важным лицом Сеченов всучил ему распечатанные таблицы, ручку и велел дуть вместе с ними на сверку. С недавнего времени ряды высокопоставленных ученых Предприятия пополнились еще одним научным деятелем иностранного происхождения, однако его подключать к процессу не стали: он по-русски еще нормально не говорил, стопудово что-нибудь напутает в бумагах. Больше всего повезло «шестеркам» — их отпустили домой, чтоб под ногами не мешались. — Зачем нам так много всего! — разнылся Сеченов по дороге. Было время обеда, они начали работать с самого утра, а в итоге и половины не сделали. Они всегда могли друг друга уравновесить. Когда академик был действительно не в настроении, впадал в меланхолию и нуждался в ободряющих словах, Захаров не заставлял себя долго ждать и появлялся со своим любимым девизом: «Мир то еще дерьмо, Дима, но мы с лопатой!». Сам Харитон не показывал упадка эмоциональных сил, вместо этого он начинал огрызаться направо и налево, посылать всех подряд в пешее эротическое, а уровень желчи в его лексиконе достигал апогея. Разговоров он старался избегать, но Сеченов все равно ловил его потом где-нибудь, заводил неудобную тему, после чего спокойно выслушивал в свой адрес ведро язвительных помоев. И лишь в самом конце Харитон говорил, что произошло, и они вместе думали, что делать. — Давай честно, нас это устраивает всегда, кроме двух дней в году, — возразил Захаров со ссылкой на его необъективность. Он сверил номер счетчика на стене, записал, затем поставил галочку в графе «состояние рабочее» и заправил ручку за ухо. — Ты кстати понял, что за проблема с Элеонорой? Они приближались к комнате отдыха, так что академик неспроста завел этот разговор. — Я тебе больше скажу, я не был в курсе, что с ремшкафом что-то не так. Это ответственность Лебедева, если на то пошло. А что в отчетах пишут? Я просто не особо за этим слежу, если честно. — Вот я и не могу разобраться. Уже несколько раз за квартал сотрудники исключительно мужского пола жалуются на странности голосового модуля и девиантное поведение системы, а потом, когда я отправляю встречный запрос о результатах самостоятельной проверки, они либо молча удаляют предыдущие файлы, либо пишут, что проблем не обнаружено. К Лебедеву я обращался, он тоже в неведении и разводит руками. — Ну и? Подумаешь, — прыснул Харитон. — Наверное, барахлит, а как постучат кулаком, так сразу все заработает. Дальше они разделились: Захаров пошел прямо по коридору, а Сеченов — в рекреацию. Петров вовсе исчез из поля зрения, но должен был находиться где-то неподалеку и инспектировать все барахло в комнате техобслуживания. — Вот зараза… ни черта не видно, — выругался Харитон себе под нос, щурясь сквозь очки, и наклонился к огнетушителю в углу. Кто придумал писать серийные номера сзади и мелким шрифтом? Он не особо следил за тем, что происходило за его спиной, в комнате отдыха с открытой дверью, но слышал, как Сеченов, мыча незатейливую мелодию, что-то шаманил с ремшкафом. А затем был треск, шум металла, непонятная ругань и не менее странные звуки, после чего громко раздалось: — Так-так-так, кто это пожаловал в мои объятия?! — простонал женский роботизированный голос. — Харитон! Сеченова схватили за ногу, и он упал, по-прежнему пытаясь выползти в коридор, но стальные щупальца утащили за собой: — Помоги! Она взбесилась! Захаров выпустил из рук все, что в них было, и стремглав помчался выручать попавшего в беду товарища. Затормозил в дверном проеме и лишь тогда увидел весь масштаб ситуации: Элеонора высунула все свои железные прелести и подняла жертву в воздух, сковав в тиски по рукам и ногам. Это пугало до чертиков, и сердце у Харитона пропустило удар, перед тем как совсем уйти в пятки. — М-м-м-м, еще один зрелый мужчина, загляденье! — разошлась машина, сканируя профессора своим инфракрасным «глазом». — Осторож… — только и успел сказать Сеченов, прежде чем шланг стянулся вокруг его лица и зажал рот. Отныне только его беспомощные, широко раскрытые глаза и мычание свидетельствовали об уровне его паники. Мгновения спустя жгуты устремились профессору под ноги, норовя ухватить своими цепкими, клацающими концами, но не тут-то было: Захаров взвился в воздух, пнув их со всей дури, и отскочил назад, как вдруг Элеонора поймала его за руку и дернула вперед, в момент лишив равновесия. Очки полетели на пол вместе с ручкой, выпавшей из-за уха. — Попался! — протянула она с нездоровым восторгом, пока манипуляторы оплетали сопротивляющееся тело. — Брыкаешься? Ну ничего, я усмирю твой пыл, обещаю. Обожаю слушать мужские стоны! Никогда прежде из уст Захарова не сыпалось столько непристойных слов. Он отбивался до последнего, но его трепыхания закончились, стоило щупальцам прикрутить руки к туловищу и поднять его вверх. Теперь они с Сеченовым вдвоем болтались во власти их же творения, словно тряпичные куклы. — Приказываю немедленно нас отпустить! — подал голос академик, когда вновь получил такое право. — Элеонора, прояви уважение и поставь. Нас. На землю. Сейчас же! Он попытался скрыть дрожь в голосе, но получилось плохо, и его надежды выглядеть грозно разбились об эмалированный корпус ремшкафа. Он впервые имел дело с отказом ИИ такого формата и сам себе пообещал: если все закончится хорошо, Элеонорой займутся по полной программе. — Ах вот как. Мой господин, — сказала она и засмеялась, будто истеричка. — Для меня будет честью доставить вам обоим удовольствие! — Какое такое удовольствие? — рискнул спросить Захаров, о чем пожалел: один из концов погладил его по щеке, а второй, нарушив любые границы дозволенного, полез под штанину. — Такое, о котором мечтают все мужчины на свете! — Дима, нам капец! Сеченова постигла такая же участь, и попытки стряхнуть Элеонору с ноги не увенчались успехом. Она ползла под одеждой, извиваясь змеей где-то под коленкой, поэтому им ничего не оставалось делать, кроме как заорать одновременно и во весь голос: — ПЕТРОВ!!! Либо они выпутаются из этой неприятности, либо получат коллективную психотравму, иного не дано. Естественный страх, перемешанный со стыдом и неизбежным унижением, въедался под кожу, вызывая зуд. Мужскую физиологию было нетрудно понять, и это вгоняло в паническое отчаяние: осознание того, что она сможет добиться своего против их воли. Вот уж они никак не могли предположить, что их кропотливые труды выйдут боком. К их великому счастью, до Виктора удалось докричаться. Его появление отвлекло Элеонору от насильственных действий, но это был сомнительный повод для радости: — Надо же, молодая плоть! У меня сегодня праздник! — Беги! — крикнул Харитон. — Че за хуйня?! — заголосил инженер, уворачиваясь от ее хищных бросков. Молодость и прыткость действительно стали его главным преимуществом. Озабоченная машина почти схватила его, зацепившись за пояс его комбинезона, но вот досада: Петров расстегнул его и сбросил, как ящерица хвост, а сам дал деру в коридор — туда, куда она точно не могла дотянуться. — Выруби ее к херам! — приказал Сеченов, за что немедленно был наказан затянувшейся вокруг шеи гарротой. — Какой грубиян! Элеонора злилась. Очевидно, она не воспринимала отказов. Корпус заходил ходуном, сотрясая землю, механизмы горячего жерла зашумели, как турбины самолета, а Захарова с Сеченовым развели по разные стороны и приложили о стену — для воспитания. — Не хотите по-хорошему, будет по-плохому! Если вам не нравится получать удовольствие, то как насчет боли?! Острые манипуляторы, щелкая своими зазубренными концами, воинственно изогнулись и заняли боевую позицию, целясь прямо между ног. И не было на свете подходящих слов, дабы описать тот необъятный ужас, лишивший ученых дара речи. Свет погас абсолютно везде. Даже веселая голограмма в комнате отдыха превратилась в сплошной черный экран. Остались только аварийные красные лампочки, ведущие по направлению к пожарной лестнице. Собственного генератора Элеонора пока что не имела, а потому ее яркое, жаркое лоно сразу стало тускнеть. Мотор сбавил обороты, хватка ослабла, а голос жутко исказился в попытках выдавить последние похотливые слова. Пленники с грохотом упали на пол, высвобождаясь из обмякших пут, брезгливо отбрасывая их прочь от себя, а когда сделали это и отползли, то им захотелось инстинктивно скрутиться в позу эмбриона и полежать так в тишине часок-другой, пока нервная система не придет в баланс. Но быстрые шаги из коридора привели их в чувство. — Живые? — спросил Петров и начал рыться по карманам, ища фонарик. У него коленки тряслись. — Витя, Витенька… — произнес Сеченов с искрящейся благодарностью. Он тихо посмеивался и улыбался, чего было не разглядеть в кромешной тьме. — Премию тебе выпишу.

***

Новые модели искусственного интеллекта внедрялись в оборот. Приоритетной целью было охватить как можно больше сфер человеческой деятельности и помочь трудолюбивым гражданам облегчить их нелегкую, а иногда и опасную рутину. В тот день Захаров с Сеченовым, не отходя от графика, тестировали робота-погрузчика. В помещении напротив трудился Петров, налаживая программное обеспечение для следующих проектов, и никто никому не мешал, занимаясь каждый своим делом. Но далеко не все шло гладко. Погрузчик сбоил, установка, приводящая в движение клешни, периодически отказывала, поэтому Харитону пришлось нагнуться к огромной машине, подлезть между нижней перекладиной и двумя длинными манипуляторами, которые нависали над ним, как сведенные мечи, и проверить, не отходят ли провода. Он пошевелил коннекторы, после чего, не возымев успеха, решил подергать выключатели рядом. Сеченов переводил глаза то на него, то утыкался ими в монитор, как вдруг в поле его бокового зрения возникла искра, затем щелчок и меткое «блять». Харитон отшатнулся назад, дернув на себя руку, но в следующий миг тяжеленные лопасти двинулись вниз и сомкнулись вокруг шеи, издав притом жуткий механический треск, и хитроумная конструкция прибила его к земле, заставив упасть на колени. Захарову зажало голову, причем намертво. У академика сердце встало, а потом обвалилось куда-то вниз. Он успел поверить, что потерял единственного друга, но когда услышал отборные ругательства, то с души будто камень упал. Поняв, что тот более чем живой и даже дергается, ему стало забавно: Харитон раскорячился на четвереньках, эффектно оттопырив зад, и ничего не мог с этим поделать без посторонней помощи. — Обхохочешься, — пыхтел Захаров, тщетно пытаясь выбраться. Он знатно перепугался. Сколько бы он ни бравировал о том, что не боится смерти, умереть вот так ему совсем не хотелось. — Если б я без головы остался, ты бы так же укатывался? — У вас все хорошо? — Петров начал говорить еще из коридора, а когда добежал до них, то замер в проеме: — Я слышал какой-то гро… Ой! Профессор, вы в порядке? Он не знал, можно ли ему посмеяться, не получив притом по шапке, но взглянул на красного Сеченова и позволил себе улыбку. А вот Захарову все еще было не до смеха: — Лучше не бывает, Витя. Спасибо, что заглянул. Дим, ты помогать собираешься? Или мне тут теперь умереть и разложиться? Сеченов встал из-за пульта управления: разжимать клешни робота надо было ключом и вручную, однако он словно бы не торопился этого делать, вместо чего летящей походкой приблизился к Петрову с одной-единственной просьбой: — Вить, будь другом, сходи погуляй, — мягкий голос разливался по просторной комнате, отлетая эхом от ледяных бетонных стен. — Но я не закончил и… — Мороженого себе купи, — напирал между тем Сеченов, вынимая из кармана купюру и засовывая ее сотруднику в нагрудный карман. — Понял меня? — Так точно, товарищ Сеченов, — инженер откланялся, мгновенно изменив вектор мышления, и спустя пару мгновений исчез из поля зрения. Резвые шаги вскоре стихли, тяжелая дверь коридора, разделяющая собой блоки комплекса, хлопнула, и отныне лишь двое людей остались в этом крыле. — Как элегантно тебя прижало, нарочно не придумаешь, — завел свою песню Сеченов. Оценив ситуацию, он пришел к выводу, что она все больше его интересовала. Во-первых, потому что Захаров оказался в неловком во всех смыслах положении, а во-вторых — все козыри были в его рукаве. Покомандовать Сеченов любил, но больше всего ему нравилось укрощать, а потом брать, брать целиком, без остатка. Что-то всколыхнулось внутри. Нечто безудержное, такое, чьих масштабов не получалось пока что осознать. Но оно открыло глаза после длительного сна, потянулось, разминая когтистые лапы, и скалило зубы. Академик нагнулся, положил ему на поясницу руки и надавил большими пальцами — сам до конца не понял, зачем, это было спонтанным желанием, не лишенным очевидной похоти. Захаров не смог промолчать: — Ты что, рефлекс неподвижности у меня проверяешь? — не сдержался он, лихорадочно посмеиваясь. — Если да, то вынужден тебя разочаровать. Не сработает. В подтверждение своих слов он лягнул его и тут же понял, что конструкция придушивала его при каждом неудачном телодвижении, особенно перекладина снизу. — Дима, ты… Моя башка в железных тисках, и если их коротнет снова, что может произойти в любой момент, то я… о… — замолчал он вдруг, осознавая сказанное. И ему это будто понравилось. — Ладно, что бы ты ни задумал, только закрой дверь на ключ-карту, а. Даже здесь все было в его руках, превращаясь при желании в опасную, извращенную игру почти со смертью, что в конечном итоге активировало те мутные области его гениального мозга, которые сейчас не должны были работать. — Зачем? — Ты мне скажи, — мигом перевел стрелки, и кокетливость его голоса сошла на нет. — На кой черт ты тогда Петрова выпроводил? — Просто, над тобой поиздеваться. Сеченов поступил так снова — положил на него руки, опуская их на бока ближе к бедрам, потом сжал сквозь ткань халата и одежды под ним, чувствуя, как во рту копится слюна. Он понимал, что его уже конкретно клинило не в ту сторону, что надо бы остановиться, но вместо этого он наклонился к другу и произнес: — Ты ведь ничего мне сделать не можешь. Голос прорезался в ледяной, безотказной властности — давно он себя таким не слышал. Чужая беспомощность, которой можно было воспользоваться, пьянила хлеще любого алкоголя, затягивая глаза пеленой и вызывая приятное напряжение в паху. — Ах так… — Захаров аж запнулся, поперхнувшись слюной от неожиданности. Но он продолжил его дразнить, не догадываясь, что Сеченов уже заигрывается: — Дима, это называется садизм. Он не отбрыкивался. Стоял неподвижно, улавливая каждое его движение. Угла обзора катастрофически не хватало, он мог рассчитывать только на слух и тактильное восприятие. Сеченов встрепенулся, отрезвленный брошенной явно в шутку фразой. Убрал руки и встал, отойдя на пару шагов. И он уже взял себя в руки, как вдруг услышал вызывающее: — Все, закончил? Захаров повернул голову, насколько возможно. Он разогнался, позволяя фантазиям говорить, хотя это было слишком даже для него. Но он любил посылать к черту все рамки в погоне за новыми ощущениями, ходить по острию ножа и отдаваться темной стороне, так же как обожал провоцировать других и ничего не мог с собой поделать: — Тогда вытаскивай меня, слабак. — Что ты сказал? Костлявая клыкастая тварь заскреблась под ребрами, вырываясь на свободу. Она выла, искушая своим протяжным пением, и цепи, державшие ее на привязи, почти порвались. Почти… Сеченов обернулся и увидел, как Харитон вытянул шею, согнув в локтях руки и натянув тем самым стальную удавку. А после еще и сказал: — Ты глухой? Сеченов вытянул сжатые губы, подошел и молча поднес карту к панели на двери. Теперь никто не сможет войти к ним при всем желании до тех пор, пока он сам не посчитает нужным.

*

Виктор крутился на улице, у палатки с эскимо, куда его и послали. Но трапезничать в одиночку ему не хотелось, особенно в столь прекрасную весеннюю погоду. Снова май, снова дух свободы и молодости. — Ты зачем меня звал? — женский голос окликнул его из-за спины. Лариса торопливо приближалась к нему. Невысокий каблук ее туфель с тупыми носами цокал по асфальту, из-под легкого распахнутого пальто виднелась неброская одежда: штаны на высокой талии и заправленная в них однотонная блузка. — Мороженым хотел угостить. Привет, — ответил Петров и лучезарно улыбнулся. — Будешь? Она давно ему приглянулась — вся такая гордая, достойная, красивая. Иногда чересчур серьезная или грубоватая, особенно, когда огрызалась, но ничто в понимании Виктора не могло затмить ее очарования. Пока что он не думал об ухаживаниях; он даже не выбрал тактику, чтобы завоевать ее расположение, но старался всеми силами поддержать их приятельское общение и ни на чем не настаивать. — Буду, спасибо, — согласилась Лариса, игриво покачав головой. — А нельзя было выбрать место не на проходной? Профессор мне голову оторвет, если увидит, что я слиняла с рабочего места в разгар дня. — Не оторвет, он только что сам чуть без башки не остался, — прыснул он, закатывая глаза. — Что? — Ага, прикинь. Робот поломался и зажал ему голову со всех сторон. Я, короче, прихожу такой, а там… — Петров рассказывал это как ни в чем не бывало, не замечая ужаса на ее лице, но потом перестал веселиться: — Ларис, ты куда, постой! — Как куда? Помочь! — Лара, Лар, не надо, — он пустился за ней без раздумий, бережно хватая за руки в попытках остановить. — Им не нужна помощь. — Что ты несешь?! — рыкнула она, вырываясь. — Ты вообще их бросил! — Послушай меня, с ним Сеченов, они там разберутся, — Петрову наконец удалось догнать ее у ступеней и преградить путь собой. — Они меня сами выгнали, клянусь. — Что значит выгнали? Зачем… Ничего не понимаю… — растерялась она вконец, всплеснув руками. Веснушчатое лицо омрачило волнение. — И не надо понимать, — принялся успокаивать Виктор, затем осмелел и положил руки ей на плечи, поглаживая. — Они ведь отдают себе отчет в том, что делают. И если мы им там не нужны, значит, не нужны. — Не знаю… Это странно. — Странно, но не мы же это придумали. Мало ли, для чего им понадобилось время наедине. — Для чего? — голубые глаза посмотрели особенно ярко и в самую душу, сбивая с толку. — Ну… Не знаю, — Виктор замешкался. Не станет же он ей озвучивать все свои «испорченные» варианты. Он взглянул на нее, вселяя спокойствие своей благодушной улыбкой. — Давай, пошли. Тебе какое мороженое взять? — Настроение что-то испортилось… — сказала Филатова и отвела взгляд в пол. Она ощутимо сомневалась, но и поводов рваться к профессору тоже не видела. После таких-то аргументов. — Понятно. Значит, эскимо в шоколадной глазури с орехами и молочный коктейль… Ванильный? — Клубничный, — кроткая улыбка озарила ее лицо, и она сдалась. — Ты только потом проверь, пожалуйста, чтобы у них там все было хорошо. И напиши мне. — Обещаю.

*

Петров вернулся в блок спустя минут сорок с твердым убеждением, что если он случайно станет свидетелем чего-то, чего видеть не должен, то это не его проблемы. Ни один нормальный человек не станет есть мороженое дольше. И вообще, нужно иметь рамки приличия. К его счастью, ничего такого особенного он не обнаружил, когда проходил мимо к рабочему месту. А он специально зашел прямо к ним, повторно справившись о самочувствии профессора. Тот сидел за пультом управления и, когда к нему обратились, обернулся и лениво приспустил очки. Виктор увидел на его шее четкие следы от металлических перекладин. — У него все замечательно, спасибо за беспокойство, — Сеченов ответил за него и улыбнулся. Теперь это он носился около погрузчика, а у него под ногами ковырялся Рафик, непонятно зачем намывая пол. — Как прогулялся? — спросил Захаров, и цель этого вопроса была Петрову не ясна. Глаза профессора отражали привычное безразличие наряду с усталостью, с лица еще не спала краснота. — Нормально, — пожал тот плечами и облокотился на дверной проем. Виктор опустил взгляд и рефлекторно зацепился им за колени Захарова. Халат неудачно задрался, из-за чего стало видно, что ткань штанов испачкана и порядком стерта. Настолько, что ее даже не вышло толком отряхнуть. — Я пойду, — сказал Петров, некстати закашлявшись, и попятился назад под их пристальные взгляды. Блять, лучше бы он сразу свалил, честное слово. Но надо ведь было отчитаться перед Ларисой.

***

Благодаря таким неоднозначным выходкам по Предприятию стали расползаться, подобно тараканам, слухи в том, что дружба между двумя товарищами давно утекла в иное русло. Люди перемывали им косточки и поглядывали искоса: кто-то с насмешкой, а кто-то — с затаенным отвращением. Однако всем крупно повезло, что их шушуканья не долетали до ушей главных героев сплетен, иначе пришлось бы несладко.

*

— Дима, будь другом, засади мне в задницу по-быстрому, и разойдемся, — именно с такими громогласными словами Харитон вошел в кабинет Сеченова, без стука, не допустив и мысли о том, что там может кто-то находиться в половину девятого вечера. Но он чертовски ошибся. В приемных покоях академика сидел Михаэль, а напротив него, как ни странно, Лариса. Оба при виде профессора вылупили глаза, чтобы потом отвести их с неловкостью. Сеченов сразу сдался — уронил голову на руки, которыми опирался на стол, и тяжело вздохнул. — Я про укол, а вы о чем подумали? — Захаров как всегда не растерялся, вытаскивая из кармана халата запакованный шприц и ампулу. Ни один мускул не дрогнул на спокойном лице, и говорил он чистую правду. — Ай-ай-ай, какой срам у вас в головах. Ладно Михаэль, они там в своей Европе все испорченные, но ты-то, Ларис… Он договорил и лишь тогда дошел умом, что дело нечисто: Штокхаузена и Филатову могли собрать вдвоем и поздним вечером, только если произошел конфликт. Опять. — Подождите, а что случилось? — Долгая история, и оба хороши, — заявил Сеченов, лениво потирая щеку. Но ему пришлось дать конкретику: — Михаэль сегодня ушиб руку и обратился в медчасть. Дальше, как я понял, захотел произвести на доктора Филатову впечатление, сделал комплимент, но успеха не возымел. Что она конкретно тебе сказала, Михаэль? — «Отвали, кагхтавый», — пристыженно повторил он и взглянул на обидчицу. А она лишь хмыкнула без капли сожаления. — Молодец, — тихо проговорил Захаров, кладя руку ей на плечо. — Харитон, — Сеченов немедленно его осадил, и тот сделал вид, что вообще молчал. — Кхм-кхм… Так вот. Доктор Филатова в грубой форме выразила свой отказ, чем поставила под сомнение авторитет товарища Штокхаузена и… Монотонный бубнеж навевал на профессора смертную тоску. Он этого не скрыл, так что вульгарно закатил глаза, вновь придвинувшись к Ларисе, и ляпнул: — Если полезет — дай пощечину. Филатова вздрогнула в попытке удержать неуместные смешки. — Харитон! — Сеченову пришлось хлопнуть по столу. Естественно, эффекта «вау» это не произвело и Захаров не испугался. — Стоит ли мне напомнить, что мы здесь не пропагандируем насилие ни в каком виде. — Я помню, — отрезал он, поправляя очки. — Только сперва научи своих подчиненных быть мужчинами, а не бегать к папочке на ковер с жалобами о том, что их обозвала девчонка. Да и на правду не обижаются, Михаэль, чтоб ты знал. Лариса была ему как дочь. Он этого, конечно, не говорил и никогда не скажет, но всем так почему-то думалось. Он много в нее вложил: времени, сил, опыта. Заступался за нее, если не считал виноватой, давал советы, когда бывал в настроении выслушивать чужие проблемы. А такое с ним редко, но случалось. «Ну а что ты хочешь, Дима, она моя инвестиция», — объяснял он, стоило академику завести подобные разговоры.

***

С тех пор было сделано рекордно много научных открытий — настал просто пик продуктивности. Статьи сыпались, как из рога изобилия, разработки выходили в свет одна за другой. Признание лилось золотыми реками, принося нескончаемые потоки бурных оваций. Однако, купаясь в лучах славы, можно ненароком захлебнуться и пойти на дно. — Поверить не могу… — прошептал Сеченов, прижавшись вплотную к стеклу. В экспериментальной колбе находилась крыса, растянутая на препаровальном столике. В ее яремную вену через систему тоненьких трубочек поступал полимер, усовершенствованный в ходе исследований и насыщенный органикой. Количество было выверено вплоть до долей миллилитра — после нескольких десятков неудачных экспериментов. Но эта крыса оставалась в сознании спустя минуту, пять, десять минут после введения. Системы ее органов исправно работали, а мозговая активность резко возросла в определенных долях. Но животное было живым, и этому феноменальному явлению существовало одно название: Мимикрическая адаптация