Верба-вербочка

Мсье Дюк предпочитал проводить вечера на Монпарнасе в знаменитой «Ротонде», окружённый художниками и поэтами, привлечёнными стараниями прежнего хозяина, мсье Либона. Мсье Дюк умел ценить настоящее искусство, будь то мастерство слова или живописи. Он остался завсегдатаем «Ротонды» и при новом владельце, когда неимущую братию художников вытеснила клиентура посолиднее. Но сегодня мсье Дюк изменил давней привычке. Он сидел в ресторанчике на первом уровне Эйфелевой башни, наслаждаясь вином и захватывающим видом на дворец Трокадеро. В остальном окружающее мало соответствовало его понятиям о комфорте. Башню облюбовали не только туристы, но и желающие снискать хлеб насущный, как свои, вчерашние провинциалы, подавшиеся в парижане, так и эмигранты, словно мало им Плас-Пигаля. Отчаянный трюкач, облачённый в красное борцовское трико, на дурном французском грозился пройти на руках по всему парапету. Рыжий малый с фотоаппаратом наперевес донимал расспросами буфетчика, гомонили праздношатающиеся, инвалид торговал открытками, пиликала губная гармошка. Если закрыть глаза, можно легко представить, что находишься на базаре. Мсье Дюк поморщился. Как раз в эту минуту, протолкавшись сквозь толпу, заполнившую смотровую площадку, в ресторанчике появился новый посетитель. Быстро оглядев обстановку, он тяжело опустился на стул напротив мсье Дюка и повёл головой вправо, едва не коснувшись подбородком плеча. Последнее движение было совершено явно против его воли, но мсье Дюк привык к такой особенности. Щёлкнув крышкой часов, он продемонстрировал визави циферблат и заметил: — Вы не слишком пунктуальны, мсье Овечкин. Я уже собирался ехать домой. — Прошу меня простить, — ответил собеседник без тени раскаяния, — пришлось задержаться по одному делу. — Настолько важному, что оно заставило вас бросить спутников? Я полагал, вас связывают общие интересы. Овечкин положил руки на стол, сцепив пальцы в замок, подался вперёд и понизил голос, хотя противная гармошка всё равно мешала подслушивать. — Мне пришлось оставить их в «Корнилове». Впрочем, не думаю, что сегодня может возникнуть надобность в их присутствии. — Значит, «Корнилов»… — задумчиво протянул мсье Дюк. — Что ж, удачное название. Это ведь, если не ошибаюсь, фамилия одного из ваших вождей? Овечкин кивнул. — Представляю заголовки газет, — продолжал мсье Дюк, язвительно улыбнувшись. — Члены дома Романовых восстанавливают монархию под сенью имени видного борца с большевиками. Как символично! — Лавр Георгиевич арестовывал царскую семью, — встрял Овечкин, не считая нужным держать язык за зубами. — В самом деле? — не смутился мсье Дюк. — Тогда это иронично. Но всё же, мсье Овечкин, что вас задержало? — Меня насторожило внезапное появление новой певицы в «Корнилове» и я… — штабс-капитан сглотнул и отвёл взгляд. — Я хотел проверить её. Ничего подозрительного, обычная женщина, желающая немного заработать. — «Схвачен белой контрразведкой… Расстрелян…» — вспомнил он её голос, полный искренней боли, заставивший вдруг ощутить укор совести. Виноват перед ней не он, но такие, как он. Можно, конечно, проверить, поспрашивать тех, кто служил в контрразведке Северо-Западной армии, вдруг кто-то из них ещё помнит инженера Благовского, передавал его дело военно-полевому суду. Только это лишнее. Она говорила и в голосе её дрожали слёзы. Такие не лгут. Мсье Дюк расценил его замешательство по-своему. — Увлечение певичкой естественно в вашем положении, хоть я и считал вас примером супружеской верности, — его всё замечающий взгляд остановился на правой руке штабс-капитана. Овечкин чертыхнулся про себя и едва удержался от того, чтоб спрятать руки. — А, это… — с безразличным видом произнёс он, повертев кольцо на безымянном пальце. — Моя маленькая прихоть, дань привычке, если хотите. Штабс-капитан если и слукавил, то самую малость. Кольцо действительно стало для него просто привычной вещицей, с которой жаль расставаться. В Турции он отдал портсигар за кусок колбасы, но оставил при себе кольцо, когда другие шли и на такие траты, хотя та, что носила второе такое, стала ci-devant ещё в Крыму, летом двадцатого. Хмурые тучи ползли с моря на задыхающуюся от зноя Ялту, волны бились о гранит набережной. Она ходила по комнате, заламывая руки, и торопилась говорить, боясь, что решимость в любой момент может изменить ей. Он сидел молча, курил и слушал о том, что она устала, они давно друг другу чужие, ей опротивела его деятельность, она ни во что больше не верит и ничего не хочет, кроме покоя. Сегодня ночью пароход «Цесаревич Георгий» уходит в Константинополь. — Кто он? — негромко спросил Овечкин, раздавив в пепельнице окурок. — Тот толстый спекулянт? — Коммерсант, — поправила она, вскинув увлажнившиеся глаза. — Прошу, пойми, Пётр… — О, как официально. Я могу раздобыть документы, за которые он прямо у трапа отдаст щедрые отступные. Мне же полагаются отступные. Как думаешь, лучше брать в долларах или в лирах? Её лицо сделалось по-детски растерянным и тогда Овечкин расхохотался. — Да не трясись ты! Я пошутил. Пошутил… Помочь упаковать багаж? Он сам удивился, поняв, что не ощущает ничего — ни злости, ни разочарования, ни жалости, словно всё свершилось, как тому должно. Ночью «Цесаревич Георгий», издав прощальный гудок, отвалил от пристани, взяв курс на Константинополь, а днём Валерий Михайлович, лучезарно улыбаясь, объявил: — А я, Пётр Сергеевич, сегодня письмо от папеньки получил. — Пишут, значит… И после думалось в основном о том, как бы сохранить голову на плечах, а не о каком-то там кольце. Оно осталось сначала на чёрный день, а после как частица прошлого бывшего штабс-капитана и контрразведчика бывшего тоже. Замечание мсье Дюка не оскорбило его. Мсье Дюк волен говорить что угодно после того, как купил его со шкурой, потрохами и дополнительной начинкой в виде чести, убеждений и загадочной русской души. Дельцы, не желающие признания большевиков, ценны, как воздух. — Может быть, не нужно лишней шумихи вокруг грядущей коронации? — предложил Овечкин. — Возможности красных агентов обширнее, чем вам кажется. Париж наводнён ими. Холёный ноготь постучал по ножке бокала. — О нет, как раз наоборот, мсье Овечкин, побольше шума. Устраивайте скандалы, попойки, исподволь стравливайте претендентов меж собой. Прессу я беру на себя. Пусть большевики знают о наших планах. — Но тогда они усилят охрану короны и вряд ли поверят в моё раскаяние, — Овечкин грустно усмехнулся. — Признаться честно, мсье Дюк, ваш план шит белыми нитками. — Вы боитесь? — напрямую спросил мсье Дюк. Овечкин расправил плечи. — Я уже несколько раз должен был издо… умереть, но, как видите, пока жив. Мне больше ничего не страшно. — Прекрасно. Я всё больше убеждаюсь, что мсье Перов не ошибся, рекомендовав вас. Вы нашли специалиста? — Именно за этим я вас сюда и пригласил. Я хотел вам показать. Мсье Дюк имел возможность убедиться, что Овечкину не чужды эффектные жесты. Трюкач одолел парапет и принял положение стоя. Зрители, с волнением наблюдавшие, не расшибётся ли он в лепёшку, восторженно заголосили. Рыжий фотограф, подкравшись вплотную, поджёг магний. — Мадам, мсье, всего пять франков! — взывал любимец публики, потрясая руками над головой. — Неповторимый аттракцион! Русский самоубийца! Всего пять франков! — Этот? — указал мсье Дюк. — И кто же он? — Князь, — совершенно серьёзно ответил Овечкин. — Это есть факт? — повёл бровью мсье Дюк. — Князь Семён Пухов-Дульский, он же граф Степан Нарышкин, он же Феликс Ройтнер, в общем, имён у него побольше, чем у восточной принцессы, и бог весть, какое из них настоящее. Специализируется на краже дворцовых ценностей. — Остановимся на Степане Нарышкине, — постановил мсье Дюк, дав понять, что одобряет кандидатуру покорителя парапетов. — Привлекайте его к нашему делу.