Выпей отравы!

      Чжана найти не удалось, поэтому Цинфану пришлось отправить помогать ребятам с АньДин Куанга и нескольких внешних учеников. Он планировал вернуться домой и для начала всё же рассмотреть ещё парочку экспериментальных руководств по совмещённым техникам совершенствования для Ло Бинхэ, а уже потом приняться за собственное.       Но планам не суждено было сбыться. Уже преодолевая последние повороты к своему дому, он увидел крайне хмурого ученика, — виновника вчерашнего шума — слоняющегося в отчуждении. Му Цинфан, не меняя спокойного шага, дошел до него и приказал идти за собой. Мальчик только вздохнул, вжав голову в плечи, и понуро поплелся за ним. Наверное, ожидал наказания и ругани, что неудивительно, хотя и неверно. — Заходи, — приоткрыв дверь, пригласил Кэциня глава пика.       Он был в этом здании лишь единожды. В тот день, когда его приняли на пик и он провалил этот идиотский отбор во внутренние ученики. И нет, он не считал его идиотским потому, что провалил его. Просто… В целом. Ему даже руководство один из старших внешних учеников принёс. — Итак, — прозвучал гулкий голос учителя из другой комнаты, — устраивайся поудобнее.       Кэцинь постарался незаметно разглядеть комнату. Один шкаф, переполненный какими-то баночками и склянками с незнакомыми травами и снадобьями, ещё один с руководствами по совершенствованию. Сейчас комната была прибрана, но у Кэциня сложилось отчётливое впечатление, что Шицзунь был не из тех, кто поддерживает порядок. — Да, учитель, — повысив голос, отозвался мальчик и стал ждать, усевшись у низкого стола.       Стол был тёмного цвета, на нём кое-где были потёртости и еле заметные царапины. Приглядевшись, Кэцинь заметил даже парочку въевшихся пятен от чернил. — Я хочу кое-что услышать от тебя, — неожиданно раздался голос Шицзуня за спиной. — Я могу всё объяснить, я..! — начал он сбивчиво, но Шицзунь недовольно нахмурился и Кэцинь тут же стыдливо замолк. — Разве я просил оправданий? — глава пика медленно поставил на стол свежезаваренный чай и Кэцинь с опаской поджал губы. — Более того, я не успел сказать, что именно хочу от тебя услышать, — продолжил учитель, присаживаясь напротив. Кэцинь умел слышать упрёк между строк. Буду держать язык за зубами. — Извините, мастер, — прошептал он и, всё-таки, нерешительно потянулся к чаю, они ведь были не на церемонии. Учитель ведь не стал бы его травить в качестве наказания?       Он сделал глоток. — Расскажи мне вот что, мальчик, что же на самом деле произошло? — Учитель смотрел без какого-либо отвращения или злости и Кэцинь сделал судорожный вздох, прижимая горячую чашу к груди. — Я знаю, что… Ладно, — он пожевал губы и сгорбился. — В общем-то, ничего и не произошло… Просто… — Кэцинь не знал как рассказать произошедшее и только мялся. — Он всё это невзаправду! — начал он с обвинений. — Он… Он лжец! Вот он кто! — Всё ещё не то, что я просил рассказать, — безразлично произнёс старший заклинатель.       Кэцинь насупился и внезапно осознал, что в действительности ничего и не произошло, но он умудрился оказаться в плохом списке у старших учеников и у Чжень Ци, в частности. — Всё началось с… С нашего знакомства. Бинхэ вёл себя… Ну, он не вёл себя плохо. Наоборот, он вёл себя слишком хорошо и… он подлизывался ко всем. Да ещё и лицо такое делал! — Кэцинь со злобой попытался передразнить Ло Бинхэ.       Му Цинфан чуть не подавился чаем. Выглядело, как случай тяжёлого отравления. Кэцинь выпучил глаза и растянул губы в какой-то гримасе, которая, вероятно, должна была быть улыбкой. Господи. — А дальше? — Му Цинфан прикусил язык, чтобы не расхохотаться, но голос слегка дрожал. Кэцинь сдулся и покорябал ногтем угол стола. — Не порть мне стол, — тут же сделал он выговор ученику. — Было бы что… Извините, — Му Цинфан с интересом приподнял бровь, даже не пытаясь скрыть предупреждение во взгляде. Лицо мальчика приняло впечатляющий оттенок красного. — Простите, я не хотел этого говорить, — Учитель равнодушно хмыкнул, очевидно, не собираясь прощать, что было достаточно тревожно. Кэцинь решил перевести тему к ситуации, чтобы учитель забыл о высказывании про стол. — Я сказал ему… Бинхэ, то есть. Что никто не верит ему, а потом мы… Я и некоторые ребята, мы начали дразнить его… ну, не прям дразнить, мы делали, как он делал… И он разревелся, как девчонка!       Учитель посмотрел на него совершенно невпечатленно и Кэцинь чуть не заплакал от обиды и злости на себя. Было бы лучше, если бы Шицзунь отругал или осудил, а не смотрел, как на последнего идиота без капли мозга. — Вот как, — снова хмыкнул Му Цинфан и отстранно поразился глупости ситуации, слегка тарабаня по столу тремя пальцами. — Мне просто не нравилось, что он всех обмануть пытался! — Только поэтому? — уточнил он, крайне сомневаясь. — Да, — солгал Кэцинь.       В том, что он завидовал, Кэцинь не хотел признаваться даже себе. Ему не нравилось, как Ло Бинхэ пытался всех примаслить, при чем зачастую довольно успешно. Ни один нормальный человек попросту не мог быть настолько приятным, чтобы всем нравиться. От того Кэцинь раздражался и чуть не кипел от ярости, когда у Ло Бинхэ за считанные пару часов появилась куча «друзей».       Кэцинь помнил, как его встретили. И он был дружелюбен! Не как этот… он пытался наладить общение и не со всеми получилось. Что было абсолютно нормальным, черт возьми! Ему и не нужно было дружить со всеми. Так что Кэцинь прекрасно знал, что Ло Бинхэ притворяется.       Шицзунь смотрел на него всё с тем же спокойным выражением лица и, кажется, совсем не злился. Он даже расстроенным не выглядел. — Ну хорошо, допустим, ты беспокоился о том, что Бинхэ втирается в доверие к твоим соученикам по пику. Скажи мне, получилось ли у тебя оградить их от этого?       Подростковые драмы, вздохнул про себя Му Цинфан и продолжил с интересом наблюдать за своим учеником. Мне бы ваши проблемы. Цинфан на секунду задумался, был ли он таким же в молодости. Нет, точно не был.       Были, конечно, и споры, и полноценные драки с некоторыми учениками, но они всегда были из-за более серьезных вопросов, а не потому, что кто-то там был слишком милым или не милым. Может подать в отставку? Ну а что? Можно было заняться садоводством, а если скучно будет, то открыть алкогольную лавку. *** — Сын шлюхи! — выплюнул мальчишка, с которым у Му Цинфана случилась стычка, взбешенный замечанием о его умственных способностях. Если до этого момента они просто перекрикивались и старались держаться более менее цивилизованного спора, то после этой фразы всё пошло наперекосяк. Му Цинфан будто увидел красный. Он был довольно спокойным и в общем-то достаточно дружелюбным ребенком. Это не означало, что он смолчал бы на такое заявление. После этого, на самом деле, он мало что помнил. Но когда его, всё ещё неуправляемого, содрали с другого ученика, он видел кровь на лице и красные отметины на шее. В тот день Шицзунь его не наказал. Хотя по правде, Цинфан до сих пор считал, что заслуживал тогда порки. Но тем днём бывший учитель одной небольшой речью заставил Му Цинфана сдерживать себя и свои агрессивные реакции. Вести себя, как подобает настоящему заклинателю. — Он назвал меня шлюхиным сыном, — выплюнул он тогда прямо в лицо своему учителю, взбешенный наставлениями о дисциплине и самоконтроле. Тот равнодушно посмотрел. И он, и учитель знали, что причина, по которой он так отрегировал, была в том, что это было правдой. — Имеет ли значение, что он сказал и подумал, в первую очередь? Ты унизил себя, Цинфан, а не проучил его, это второе. А… третье, — учитель, наконец, обратил на него свой холодный взгляд и от того следующие его слова обрели ещё больший вес, — именно твоя реакция дала бы любому понять, что это тебя очень сильно задело. Длинный узловатый указательный палец учителя стукнул его по лбу с такой силой, что и на следующий день там всё ещё оставалось красное пятнышко. — Ты! Будь ты обычным вспыльчивым мальчишкой, никто ничего лишнего бы не подумал. А тут мальчишка-тихоня, подобранный главой пика непонятно откуда, ведущий себя обычно как просвещённый Даос, звереет от вполне распространенного оскорбления. — Головой больше думай, не думаешь, так не говори, — снова шикнул учитель и вернулся к своей работе. Цинфан угрюмо следил за его худыми руками отделяющими листья от веток высушенного растения. Голову Цинфана неволей заполнили плохие мысли, как его выгоняют из секты, узнав, кем он был на самом деле и где его нашёл учитель. — А что теперь..? — тихо спросил он Учителя, не желая перебивать. Учитель, всё равно, как и обычно, прекратил работу и посмотрел на него своими пронзительными глазами синего цвета. — А ничего, их мысли — их проблемы. Лично меня они не волнуют никоим образом. Думать о каждом моём каком-то не таком поступке в чужих глазах? У меня что, дел больше нет? Учитель снова окинул его холодным взглядом и Цинфан сделал судорожный вздох. Больше он не задавал никаких вопросов, но и не уходил. Учитель хмыкнул, но гнать его не стал.       Цинфан просидел с ним до самой ночи, слушая треск отрываемых сухих листьев, а после тихое гудение маленькой ступки в руках у учителя, гипнотично перемалывающей листочки в труху. У него самого в руках ступка всегда издавала слишком громкие и резкие звуки. Странно гремела, прерывалась или скрипела. В комнате сильно пахло резким травяным запахом, слегка сладковатым и пряным. Ассоциировалось с домом, с мечтами из далёкого детства, с матерью. Бессвязная цепочка для любого, кроме него самого. Дом теперь пах, как любимый чай учителя, а не как духи матери. Осознание было острым и каким-то абсурдно неважным. Ему не хотелось причинять неприятности, даже если Шицзуня не заботило, что другие думают о его выборе преемника. Его заботило, что будут думать о учителе. Было большой ошибкой так реагировать, не только потому, что люди могли узнать, кто он, но и по другой, гораздо более грустной причине. Мать сделала выбор, — два, если вернее. Оба из желания обеспечить ему безопасность. Стоило проявить уважение к её жертве, даже если в сердце порой змеилась обида и отравляла мысли со страшной силой. Он тоже сделал свой — остаться. И раз уж выбор был сделан, то стоило перестать цепляться за мысли о матери и вовсе. И не позорить учителя недостойным, даже откровенно позорным поведением. — Ну будет, с кем не бывает, — тихо утешил его мужчина, заметив, что Цинфан чуть не довёл себя до слёз. Учитель всегда будто боялся проявлять лишнюю ласку или мягкость, но в тот день даже позволил обнять себя. И только когда стала уже поздняя ночь отправил его спать. — Зато незабываемый урок, — усмехнулся он и похлопал Цинфана по плечу. — Как из яда получаем лекарство, так и из плохих ситуаций извлекай полезное, Цинфан. ***       Му Цинфан вспомнил ту речь, сказанную ему, о терпении, о сдерживании и самоконтроле. Он думал о том, стоит ли говорить то же самое Кэциню. — Знаешь, когда я в ходе спора устроил драку с одним из учеников, Шицзунь усадил меня на это самое место и провёл со мной разговор. О том, как я должен себя вести и множество других вещей. — Я не буду говорить тебе тоже самое, не совсем, — тихим голосом продолжил Цинфан. — Я бы сказал тебе о том, что, во-первых, никто не станет воспринимать всерьёз слова хулигана. А именно им ты сегодня и стал.       Кэцинь открыл рот, чтобы возразить, но Шицзунь взглядом пригвоздил его к месту. — А, во-вторых, мало того, что вы выбрали крайне неэффективный и, я бы сказал, даже идиотский и вредный способ донести свою точку зрения, вы унизили самого себя. Разве пристало? — Шицзунь спросил тихим, грустным голосом и Кэцинь сглотнул ком в горле. — Нет, Шицзунь, — он посмотрел на остывший чай в руках. — Как вы себя повели, кем выставили? Если у вас правда есть желание перед кем-то извиниться, то начать вы должны с себя. Кэцинь быстро задышал, в попытке не расплакаться. — Ваш дашисюн настаивал на том, чтобы все причастные были наказаны. И вы в первую очередь, — голос учителя расплывался по комнате, как тёплое ватное одеяло. Или это у Кэциня шумело в ушах. — Но я не стану. Для начала, смею заметить, я всё ещё глава пика и мне решать, кого наказывать, а кого нет. Да и ко всему прочему, Чжан, конечно, предвзят. Я его не осуждаю и тем не менее.       Шицзунь подлил себе чаю и расслабленно опёрся локтями о стол. Кэцинь не начал чувствовать себя лучше, как сделал бы кто-то другой на его месте. — Вам не нужно запирать всё в себе, было бы достаточно для начала знать, что стоит говорить, а что нет. И научиться вести себя профессионально. — Кто вы по вашему? — резко спросил учитель и Кэцинь чуть не выронил чашу. — Травник? — пробормотал Кэцинь вопросительно, с долей не то стыда, не то простой неловкости.       Му Цинфан слегка дёрнул ногой от какого-то дурного предчувствия, что на пике однозначно творилось что-то, о чем он был не в курсе. — Заклинатель, мальчишка, ты заклинатель. А уже потом, во вторую очередь, как пойдёт. Охотник, кузнец, скотовод или медик. Не имеет значения, всё это второстепенно, хотя и имеет большее значение для секты, как для организации, нежели первое. Но секта ЦанЦюн независима именно благодаря нашим второстепенным ролям. Она действительно ни от кого и ни от чего не зависит. Поделюсь… Не то чтобы по секрету, но Секта окружена защитными заклятиями, которые могут буквально отрезать её от остального мира. И с нами было бы всё в порядке. Мы бы пережели практически любую осаду. Кто бы нас кормил, поил, одевал и обучал? Неужели заклинательство? К чему такое отношение к профессии, которую тебе даёт пик? — …я думал мы не едим и… Одежда, — голос Кэциня медленно стих под взглядом Учителя. — То, что мы можем практиковать инедию, вовсе не означает, что… Скажем так, у всего есть свои ограничения. До тех пор, пока у вас есть тело, а вы тратите духовную энергию, вам нужна подпитка. — А у духов она откуда? — перебил он Учителя. — Они прямиком из тонкого мира вытягивают её. Живому человеку слишком трудно дотянуться до него. И только в особенных местах, как наши пещеры Линси, мы можем получать её в большом количестве, да и то через медитацию. Му Цинфан помолчал несколько секунд. — О чем мы вообще говорили, ты меня отвлёк, ах да… Несмотря на то, что ты заклинатель, в первую очередь, всё прочее не теряет свой вес, — Цинфан замолк, осознав, что из-за странного тона Кэциня нёс какую-то белиберду, противоречащую друг другу. Не быть мне мудрым наставником.       Кэцинь вопросительно взглянул на него и Му Цинфан с раздражением закатил глаза. — Ради всего сущего, веди себя впредь, как пристало заклинателю одной из самых престижных праведных сект, а не как гиена. Профессия у тебя может быть какая угодно, но твой долг и твоя обязанность — это оберегать людей и вести праведный образ жизни, помогая встать заблудившимся на путь истинный, а не толкать их в неправильном направлении. Цинфан внутренне чуть не дёргал волосы на голове от ощущения, что испортил свою речь вконец. Значит нужно было увести внимание от чуши, которую он нес последние несколько минут. — Да и потом, — внезапно учитель с интересом наклонился ближе, практически коснувшись его носа своим, Кэцинь настороженно замер от нехорошего ощущения. — Скажи-ка мне, а что, если ты ошибся? Он медленно отстранился и у Кэциня пробежали мурашки по позвоночнику. Шицзунь имел миловидную внешность, был спокойным и даже нежным, что становилось понятно спустя время после вступительного отравления. Но в этот момент Учитель живо напомнил Кэциню змею. Милую, красивую и очень ядовитую. Он вспомнил резкие наставления матери-знахарки. Не провоцировать, вести себя спокойно и тихо, если повстречал змею. Потому что убежать вряд ли убежишь, а так был шанс остаться в живых. Сердце Кэциня заколотилось и он вытер влажные ладони о внешний халат. — Что тогда? — Учитель не шептал, но голос был его очень тихим и поразительно ясным. — Я… — Кэцинь постарался сглотнуть, чтобы убрать сухость в горле. Во рту как назло было сухо и он сглотнул остывший чай из чаши. Звук был отвратительно громкий и слишком выбивающейся из общей обстановки. Учитель даже не моргнул ни разу за это время и Кэцинь сдержал желание поерзать на месте от дискомфорта. Он снова перевёл внимание на Мастера, чтобы придумать, что сказать. С языка рвались очередные обвинения, но учитель, вероятно, снова бы посмотрел на него, как на идиота, и повторил бы свой злой вопрос. — Я бы… я… Не знаю! — отчаявшись вскрикнул он, будто бы лопая нависшее напряжение. Учитель отстранился и смерил его холодным взглядом немигающих глаз. — Целых четыре ошибки, мальчик. У целителя нет возможности делать столько ошибок, у травника тоже, заклинателю любой неверный шаг может стоить жизни. Хорошо, если только своей, а не нескольких сотен в придачу. — Четыре ошибки, столько ты совершил. И каждая тяжестью своей может раздавить тебя, твою репутацию и даже твою жизнь. Непростительно много, мальчик, если хочешь знать моё мнение.       Кэцинь сжал губы в тонкую линию и постарался медленно и глубоко дышать. В носу щипало. — Извините, — прошептал он срывающимся голосом. — Что я сказал тебе несколькими минутами ранее? Да и за что передо мной извиняться? — удивился Учитель с забавным недоумением на лице и казалось задумался о чем-то приятном, судя по затуманившимся глазам и лёгкой улыбке. — Хочешь знать правду? — снова обратился к нему Шицзунь, наклонившись. — Да, — голос Кэциня оборвался в середине слова и он кивнул. — Меня мало волнует Бинхэ в этой ситуации. Я бы даже сказал, меня он почти совсем не волнует. Стычка, ну с кем не бывает. Он это переживёт. А ты?       Кэцинь собирался уже было что-то ответить, но тут не выдержал и разревелся, как ребёнок. Шицзунь не успокаивал, слова даже не сказал и от чего-то это заставило его плакать только сильнее. Он успокоился несколько минут спустя, когда из горла перестали вырваться отвратительные звуки рыданий.       Шицзунь сидел перед ним со свежезаваренным чаем и, как только он поднял глаза, протянул ему стопку тряпок. Наверное, он не должен был удивляться спокойствию учителя, если вспомнить какой у них был отбор. Кэцинь вспомнил, как его вырвало во время этого цирка. Учитель даже не моргнул. Мол, вообще не среагировал, как будто так и надо.       Му Цинфан оборвал его мысли, придвинув к ниму новую чашу. Чай был другим и пах так сладко и приятно, что Кэцинь тут же сделал глоток. — А если отравил? — с маленькой улыбкой спросил Шицзунь. Кэцинь подавился и закашлялся. Рядом послышались смешки. — Сволочь, — прохрипел мысленно Кэцинь. — Язык. Я ведь и наказать могу, — всё ещё посмеиваясь Му Цинфан пригубил собственную чашу. Я это вслух сказал?       Кэцинь мысленно ужаснулся. Чего ему не нужно было, так ещё и с главой пика отношения испортить. Хотя того, что учитель был скрытым садистом, это не меняло. — Так, — посерьезнел Учитель, допив чай одним глотком, — у меня работа ещё, кыш отсюда и чтобы больше подобного не было, понял? В следующий раз я могу быть не снисходителен. Проверять очень не советую. — Да, Шицзунь, спасибо, — быстро допив чай, пробормотал Кэцинь, снова ощутив лёгкий ужас. — Вот и ладненько, — Му Цинфан улыбнулся и помахал ему прощально рукой. Кэцинь кинул на Учителя ещё один настороженный взгляд и быстро исчез за дверью.       Улыбка сползла с лица Цинфана, как только ученик вышел за порог. Повезло, что в самом начале заметили поведение мальчика. Потому что дальше эта нелепая вражда могла продолжиться и сильно исказить характер ученика в худшую сторону.       Ло Бинхэ в этой конкретной ситуации не беспокоил. Произошедшее не должно сильно сказаться ни на его отношениях с другими людьми, ни на самом Бинхэ. Чжан, конечно, был склонен в этой ситуации защищать своего нового шиди, но Му Цинфан, как человек вкусивший прелести жизни на улице, имел все основания считать, что слезы Бинхэ были скорее накрученной и, возможно, даже инстинктивной реакцией, нежели искренней обидой.       Каждый выживал, как мог. Иметь в своём арсенале и очарование, и слёзы было ключём к успеху. Такие, как Бинхэ, приспосабливались к уличной жизни куда лучше, чем те, кто топились в своей злости и тратили все силы на воровство или одни только попытки кого-нибудь разжалобить.       Бинхэ напоминал ему главного мальчика в их группе. Улыбчивый, ребячливый, люди его любили, укрывали от городской стражи, если он опустошал карман какого-нибудь вельможи. Впрочем, Киото не слишком наглел и брал только, если было необходимо. Да и в группе ребят приучил к тому же, заставлял хвататься за любую работу. Учил радовать людей, а не жалобить. Потому что заставить плакать любой дурак мог, а вот смеяться.       Цинфан видел, как приходилось другим группам. Все были сплошь с отчаявшимися глазами и сгорбленными спинами. Напоминали стаю зверят, а не людей. А какие они были злые и подлые. Воровали даже у других уличных, были готовы продать друга, чтобы самому выкрутиться.       Можно было не преувеличивая сказать, что именно уроки Киото легли в основу личности Цинфана.       Хотя Цинфан и не был похож на Киото, по крайней мере не совсем и не явно. Киото был шумным, громким и ярким. Жизнь в Киото бурлила, как вода из горного ключа. Было не особо удивительно, что тихий Цинфан находил его очаровательным и любил его совершенно детской влюбленностью в течение многих лет, даже после поступления в ЦанЦюн.       Киото уже давно не было в живых. Но он отпечатался в воспоминаниях Цинфана, как яркое пятно от сока Жи. Пахучее, жгучее…       Впрочем, мысли об этом… Вели Цинфана по старой спирали, протоптанной достаточным количеством лет, чтобы изучить её вдоль и поперек. Поэтому он одернул себя и вернулся в настоящее.       Ученики, Каланхоэ, Огнецвет, Руководство, Сюань Су.       И куча других проблем ему на голову. Му Цинфан в редкой желочности ядовито сплюнул, снова вспомнив о Мастере Тине. А ведь ещё проблемы с собственным совершенствованием нужно было решать. — Ладно. Проблемы не летают, — поворчал он себе под нос и, подлив себе чаю, удручённо задумался о своих будущих шагах. — Здоровье в приоритете, значит сперва лучше откинуть бумажную волокиту, иначе потом накопится гора. Я свои битвы выбирать умею.       Мужчина с тяжёлым вздохом отложил чашу на стол и поднялся ко второму шкафу, вытаскивая ведомость, принадлежащую собственному пику. Было много информации, которую нужно было внести.       Пик ЦяньЦао поставлял готовые снадобья, ингредиенты, семена, некоторые особые растения на заказ. Также у них был небольшой отдел по производству печатей медицинского предназначения. Уйма справочников, которые секта продавала, как другим сектам, так и людям. По иронии большая часть доходов пика зависела от чайных сборов, которые были самым доступным и следовательно продаваемым товаром. По всему этому вёлся учёт.       Цинфан сам вносил новые записи в книгу, перед этим дополнительно проверяя числа, сроки и прочее. Потом он должен был составить отчёт для секты и собственного пика, исходя из анализа всех этих сведений. Нужно было следить за тем, чтобы продажи не падали.       Цинфан довольно быстро считал и вносил информацию, но времени, всё равно, уходило немеряно. Иногда приходилось проверять расчёты на отдельном листе, а уже потом переписывать. Да и писать приходилось с аккуратностью, чернила сохли не так уж и быстро и был риск размазать всё.       Раздался стук и Му Цинфан, радуясь и неожиданному перерыву, и тому, что, как раз, дописал тринадцатую страницу, громко воскликнул: — Входите! Дверь открылась и показалось лицо Чжень Ци. — Шицзунь, я не помешаю? Цинфан отложил кисть и приподнял руку с лёгким хрустом в плечевом суставе. — Я вроде сказал «Входи». Юноша прошёл в комнату и с тяжёлым вздохом уселся за столом. Он выглядел чуть смущённо и неловко. Очевидно, от своего предыдущего поведения. Хорошо. Тогда Цинфану не нужно было лишний раз говорить о том, чтобы ученик не переходил границы дозволенного. Цинфан позволял фамильярность, спокойно относился к отсутствию формальностей. Но это не означало, что Чжень Ци может усесться ему на плечи и вести себя неуважительно.       То, что он хорошо относился к своему ученику не означало, что тот может вести себя с ним, как с другом. Му Цинфан был главой его пика, его учителем и банально был старше. Чжану не помешало бы иногда это вспоминать. — Я… Я хотел извиниться, Шицзунь, — после короткой заминки Чжан выпрямил спину и произнёс это четко и с достаточным раскаянием. — Мне очень стыдно за своё грубое поведение, — мальчик быстро поклонился и видимо собирался продолжить свою речь, но Цинфан махнул рукой, удовлетворившись тем, что ученик и сам прекрасно понял, что вёл себя неподобающе. — Достаточно. Все всё поняли, так что можем двигаться дальше, — Цинфан вздохнул и после нескольких секунд молчания снова заговорил: — Я хотел кое-что с тобой обсудить. — Да, конечно, Шицзунь, — мальчик с готовностью сосредоточился на Цинфане.       Цинфан хотел затронуть тему передачи Чжана главенства, но почему-то время снова казалось неподходящим для этого. — В этом году я решил, что в качестве вознаграждения за общее хорошее поведение и помощь с растениями из моих теплиц, я отменю поход во время Фестиваля. — А как же… — расширив глаза, начал Чжан. Его удивление не было непонятным, Цинфан раньше никогда не изменял своей привычке вести всех своих личных учеников в поход за трещотками, сезон цветения которых всегда приходился на дни Фестиваля — Поход, всё равно, будет, но на месяц позже. Мы направимся за поющими колокольчиками. Уведоми своих шиди и шимей, хорошо? Пускай подготовятся получше. — Хорошо, Шицзунь, — Чжан выглядел даже взволнованным. Ребенок всё же, хоть и ответственный, и умный. — Как дела у Суй Хэ? Хорошо приспосабливается? — перешёл Цинфан к беспокоящей его теме. — Очень Хорошо! Она уже со всеми подружилась. Я буду рад, если она пройдет испытание и присоединится к нам окончательно! — Прекрасно, — Цинфан улыбнулся и на секунду погрузился в размышления о словах Мастера Тина и снова обратился к Чжень Ци, — Скажи-ка мне, а когда Суй Хэ подходила к тебе по поводу перевода? И подходил ли кто-то ещё? Может, задавали вопросы?       Пока ученик рассказывал о тех, кто хоть что-либо спрашивал о переводе, Му Цинфан напряжённо размышлял о странном тянущем чувстве подозрения, что на пике явно творилось что-то… Определено, что-то нехорошее и очень, очень беспокойное, сулящее очередные неприятности. — Шицзунь, а когда всё же испытания? Цинфан отмахнулся. — Да-да, вскоре. Иди.       Чжан исчез за дверью и Му Цинфан снова опустился в мысли о своих учениках. Но пришлось возвращаться к ведомости. А ведь ещё с собственным совершенствованием морочиться… — Никогда такого не было и вот опять. Да когда же всё закончится?! — переодически вздыхая себе под нос, он продолжил делать вычисления. Ещё парочка... Десятков листов и всё. Всего-то, саркастично ухмыльнулся мужчина в мыслях.