Простолюдинка и принцесса

      Я стояла абсолютно голая и безоружная, если, конечно, не считать оружием мою красоту, где-то в бандитском форте, отнюдь не зачищенном, и материлась. Шёпотом, но проникновенно. Хирсин побери! Ну, кто бы мог подумать, что волчья суч… Короче, волк позорный подложит мне такую свинью?! Ну, и вот что теперь предполагается делать, а? Вот, что, машу вать?!       Выручила ситуацию, как ни странно, маленькая вампирша. Не знаю, почему, но я никогда не бы не подумала, что, увидев, какой… «пердюмонокль» произошёл с её спутницей, она бросится помогать.       Нет, — тот факт, что она помогала мне разматывать противника, мне сразу странным не показался; дружелюбная вампирша в тот момент тоже зашла, как нечто само собой разумеющееся. Будто Маша всю свою жизнь провела среди оборотней, вампиров, драконов, бандитов и прочей нечисти, поэтому и душевное спокойствие вернулось как-то подозрительно быстро. А вот тот факт, что «дочь» Молага Бала решила помогать «соратнице» в таком деликатном вопросе, меня почему-то растрогал и удивил.       Ну, не то, чтобы я не ожидала, что она бросится делать что-то, чтобы прикрыть новые стати и прелести Машеньки, кстати, довольно-таки красивые. Но именно этот жест почему-то вызвал у меня тепло, нежность — и желание как-то отблагодарить её за это. По-императорски! По-королевски! Да перед этим всё прочее вообще почему-то меркло.       Хотя, если задуматься поглубже над тем, кем мы с вампиршей приходимся друг другу и почему мы вместе… Равно как, а почему она бросила свои дела, только чтобы отыскать нас с Фарвилом здесь, в бандитской крепости… Тот факт, что Лив добровольно пошла искать для меня какие-то тряпки и обноски, оказывался ещё самым что ни на есть простым и понятным.       Надо — сделала, что здесь такого? Мир Свитков жесток и суров, взаимопомощи нас учат с колыбели… вернее, ещё с гроба, или с момента первого укуса.       Порвала на себе всю одежду в момент превращения в оборотня — ну, с кем не бывает?       Отращиваешь время от времени клыки, шерсть и хвост — а ничего, тебе даже идёт! Значит, сейчас и оружие возьмёшь, раз у тебя больше не лапки.       Поиск кривого, как сабля, тупого даже на вид и ржавого меча, наверное, относился к тому же самому. А что? В Тамриэле даже дети умели если и не полноценно сражаться, то хотя бы играть с оружием и держать его в руках. Правильным концом.       — Вот, держи. — через пару секунд вернулась вампирша, протягивая мне тонкими и какими-то детскими ручками узел с каким-то тряпьём и «ятаган» и становясь похожей на обычную крестьянскую девчонку, которую взрослый попросил подать что-то из сельхозинвентаря — Пока что я нашла только это.       — Спасибо, Лив. — обратилась я, облачаясь в странного вида тряпки и стараясь не думать о том, где, когда и как их стирали в последний раз — А где ты там оружие нашла? Ты ведь вроде говорила, что оружейная была в другом месте!       Девчонка мило сморщила полудетскую, уже не одно столетие, мордашку, — то ли от сокращённого имени, то ли от вопроса, но всё-таки решила ответить. Причём, наверное, даже абсолютно серьёзно. Другое дело, что мне от этой серьёзности ни понятней, ни легче не стало.       А всё-таки, интересно: если вампиры никогда не меняются, выходит, Ливаэль осталась или останется подростком навсегда? Или она всё-таки становится старше и хотя бы опытнее, если не умнее и не мудрее, несмотря на юный внешний вид?       — Там, за стенкой, кто-то умирает. Я услышала это. — пояснила она, как нечто само собой разумеющееся — И больной лежит там совсем один, в одном только исподнем. А что? — девочка пожала плечами так, словно речь шла о кукле — Вот его я ему и оставила, ни к чему нам отбирать то, что сейчас на нём. А вот одежду, которая валялась рядом, я забрала. Меч лежал на столе, похоже, его пытались наточить заново.       То ли из-за сквозняков, гуляющих в полутёмных сырых коридорах. То ли потому, что воздух здесь был, мягко говоря, совсем не полезным для здоровья. То ли от чересчур живого воображения, — но я почувствовала, как по спине крадучись и короткими перебежками прошёл первый отряд тренированных беговых мурашков. «Первый пошёл!» — казалось, отдал кто-то приказ мурашкам, после чего они слаженно бросились бежать, как один.       А ведь мы сейчас в бандитской крепости, вокруг гражданская война, полно обнаглевшего зверья, которое явно не кроликами питается, и не грибами с ягодами, вернее, не только ими. А ещё и драконы летают, чтоб их! Причём совсем не такие и не те, каких придумали в своё время добрые разработчики. В реальной жизни, к сожалению, рассчитывать на доброту высших сил было смертельно опасно. И жить здесь было настолько опасно, что многие, похоже, уже давно перестали бояться смерти. А потому, скорее всего, и умирали. Пачками, — но где-то за кадром.       Потому что средневековье же! Пускай даже и магическое, волшебное, — но всё-таки средневековье. А сколько вообще в реальном мире теми же зельями и магией можно налечить? Что-то мне не показалось, что здесь все люди такие крепкие, здоровые и не только не необследованные, но и совсем ничем не больные: значит, и у магии лечения, и у зелий тоже есть свои пределы.       Ведь тому, у кого моя вампирша ничтоже сумняшеся свистнула и одежду, довольно-таки приличную, кстати, и меч, кто-то из бандитов мог бы дать зелья! Пшеница, кажется, и горноцвет, типа нашего земного василька, — сварить то и другое вместе и в котелке, если ни колбы, ни реторты нет, и пей на здоровье! Во всех смыслах этого слова!       Про то, что и то, и другое, скорее всего, доступно далеко не всем, думать почему-то уже совсем не хотелось. А внутренний голос подсказывал, что пшеница и василёк — это понятно и очевидно для меня, как для того ёжика, которому всё понятно.       А что, если додуматься до того, чтобы собрать сноп пшеницы и голубых придорожных цветов, могут или способны далеко не все? Если не для всех такое, скажем так… среди списка понятных и очевидных дел? Или просто в приоритете? В моём-то мире тоже было полно людей, которые и вроде были цивилизованными и образованными, но не следили за своим здоровьем примерно так же!       «Совсем ты, Маша, заигралась в своё время. — оборвала я саму себя — Заигралась в геймера — и решила, что, если в игре тебе выдают оружие, зелья и книги с заклинаниями, которые можно выучить за минуту, то оно точно так же обстоит и в реальной жизни. И если ты какими заклинаниями и владеешь, то не стоит обольщаться: это всё — заслуга Амалии Мид, предыдущей и погибшей хозяйки твоего нового тела. Твоей заслуги здесь нет и не было, и не факт, что ты потом сможешь запросто её заклинаниями и её магией разбрасываться.»       — А где это? — спросила я вампиршу и сама удивилась, как у меня дрогнул голос — Ну, это…       Говорить, что я хочу увидеть этого самого больного или умирающего, а также то место, где лежал мой тесак, годный, судя по всему, разве что для лучины, а потом объяснять, в том числе и самой себе, зачем мне это понадобилось, совершенно не хотелось. Но, надо отдать должное Лив, — она не стала задавать вопросов и не удивилась, только кивнула.       — Хорошо, иди за мной. — сказала она так спокойно, будто мы с ней говорили о погоде — Я покажу тебе.       Маленькая… комнатка? каморка? закуток, в котором можно было разве что инвентарь хранить, вроде тряпок, щёток и швабр, — со стороны казалась или простой фальшпанелью и ошибкой архитектора, или просто еле заметным рисунком на стене.       В игре такие вещи выглядели, как запертая с другой стороны дверь, куда нагруженный герой будет потом ползти с перегрузом через всё подземелье. Или обратный ход, со стороны Довакина замаскированный под трещины в скале. Может, я прошла бы мимо и даже не обратила внимания, при том, что дверь была приоткрыта, как створки раковины, а босмерка легко просунула тонкую ручку внутрь и без труда открыла дверь.       — Вот, пожалуйста! — произнесла она голосом Буратино из мультика, когда он привёл к Мальвине «пропавшего» Пьерро — Любуйся, сколько влезет!       Почему-то звук её высокого и полудетского голоса в сырой и затхлой каморке прозвучал как-то жутковато. Наверное, потому, что Буратино сказал всего лишь «воспитывайте» — а здесь уместнее было бы сказать «сначала добейте, а потом хороните!»       И невольно вспомнилась Бабетта, — маленькая вампирша, которая уже на протяжении нескольких веков оставалась маленькой девочкой. Очень хотелось не встретиться хотя бы с той «милой дитятей», потому что, как оказалось, если кто-то, в силу некоторых особенностей организма, больше не меняется и не растёт, какое-то взрослое поведение и размышления, не идущие ребёнку, кажутся какими-то пугающими и жуткими. Хотя…       Почему это не должен быть пугающим и жутким вампир, проживший в Нирне уже пару-тройку столетий? А от такой жизни собачей, мне кажется, даже последний дурак если и не просветлится и не вырастет, то хотя бы безнадёжно поумнеет.       — Вот, — хмыкнула Лив, проталкивая меня, застрявшую в дверях, внутрь и сквозняком пролетев на середину, — пожалуйста! Теперь уже безнадёжно, что-то лечить. Да его никто и не лечит! Да и раньше не лечил никогда.       — А почему? — в горле неожиданно пересохло, и я почувствовала, как чужой голос царапает гортань. Интересно, почему это я так разнервничалась, что ли? — В смысле, почему они его не лечат?       — Пф… Поду-умаешь. — вампирша сдула пушистую прядь волос, упавшую ей на лоб, и я впервые обратила внимание на то, что у неё волосы красивого насыщенного медного цвета, переходящего в отлив красного дерева с тёмной полировкой.       И даже на вид её волосы в полумраке казались такими же холодными и твёрдыми. Блин, Машка, ну, вот о чём ты сейчас думаешь?       — Ну, сама посуди, зачем оно им нужно? — продолжала она втолковывать, снисходительно, как маленькому ребёнку, попросившему поиграть аж целых две Луны одновременно — Ты, что, думаешь, что тебя во дворец к императору привезли, и здесь важные лорды, за чью смерть кто-то может и ответить? Да ты сама посмотри, как они здесь живут? — девчонка всплеснула руками — Не сегодня, так завтра, но умереть могут все. Или ты думаешь, что это безопасное занятие — быть бандитом? И кто-то из них долго проживёт?       Словно услышав и поняв, о чём именно идёт речь перед его… смертным одром? ложем? Как вообще можно назвать «ложем» вот это — груду тряпок, на которых лежал умирающий? — неизвестный тихо, тяжело застонал и открыл глаза.       Покрасневшие и мутные, они словно смотрели уже из другого мира. Из мира, которым вряд ли будет Совнгард: туда вроде как набирают только героев, погибших в битве, чтобы они могли вечно сидеть за столами и поддерживать свою астральную физическую форму даже в посмертии.              Я, Мария, почти никогда в жизни не видела умирающих… Но инстинкт, тот самый, заставляющий живых бояться мёртвых хотя, чего нас бояться, подсказывал мне, что я сейчас присутствую при начале чужой агонии.       И что тот, кто сейчас лежит перед нами на грязном и холодном полу, доживает последние часы. Или этот день будет для него последним. Странно, — но организм, даже чувствуя, что всё уже кончено, продолжает бороться за жизнь и держаться за неё до конца.              А две девки, — одна из которых вампирша, а другая самозванная дочь императора и по совместительству верфольф, — сейчас стоят перед ним и любуются его мучениями и медленным умиранием, будто две подружки смотрят на полную бутылку мёда. Ну, или на рассвет, если брать в расчёт какие-нибудь прекрасные рыцарские романы.       Там, кажется, рыцари и принцессы вели себя соответствующе. Рыцарь мчался в бой на белом коне, размахивая мечом во славу короля и прекрасной дамы, а дама стояла на балконе и встречала рассвет. И молилась, чтобы и её прекрасный рыцарь тоже увидел этот рассвет. Пусть и не рядом с ней, но как она. А не валяясь на поле боя и не глядя в небо остекленевшими глазами.       Поняв, что мысли ушли куда-то в сторону, я потрясла головой, вытряхивая из неё и рыцарей с конями, и прекрасных дам вместе с их героическим и благородным ничегонеделанием.       Интересно, а всё-таки, что это только что было? Может, память тела Амалии, которая, будучи в более раннем, юном и нежном возрасте, читала подобные книги? Эх, знала бы она, что потом её тело достанется иномирянке-разнорабочей, которая один раз допьётся до такого состояния, что научится отращивать клыки, лохматую шкуру, четыре лапы и хвост.       Я окинула взглядом «подсобку», стараясь не смотреть на умирающего и чувствуя себя настоящим санитаром леса, только в каком-то извращённом смысле, и прикидывала, как бы мне лучше провернуть одно дело. Дело обещало быть хлопотным, вполне возможно, что и пустым, — и уж точно, затратным и неблагодарным.       Но — опять же — то ли во мне проснулась принцесса Амалия, которая, может, и не воспитывалась и не росла при дворе, но уж точно не прыгала по лианам, бросаясь бананами и кокосами. Да и самой Машутке, какой бы она ни была, не хватало и смелости, и мужества, и окаянства…       И вообще, много чего. Как оказалось, для жизни в суровом, прекрасном и жестоком мире Свитков я была совершенно не готова. Да и потом, у нас, в Моршанске, так не делают!       — Лив, — сказала я тоном врача, просящего дефибриллятор, — если тебе не сложно, пожалуйста, собери всё ценное в рюкзак. Потому что… потом поздно будет.       Я запнулась, поймав себя на мысли, что переживаю за сохранность психики вампирши, впервые в жизни, да и в нежизни тоже, столкнувшейся с сумасшедшим оборотнем.       — А, кстати, ты не знаешь, где те двое высокоморальных и высокородных разбойников, которые перетирали там за честь, доблесть и достоинство? Когда мы с тобой ещё на лестнице стояли? Потому что, я так и не поняла, где они могут быть. За стенами, что ли?       Продолговатые и довольно-таки большие глаза Лив расширились так, словно вампиршу кто-то душил.       — А ты знаешь, что, когда ты ещё примёрзла на лестнице, — вкрадчиво начала она, — никого рядом не было! Ну, разве что кроме меня. А я, как ни крути, на двоих ну никак не тяну.       — Вот чёрт! — выругалась я на вдохе, из-за чего прозвучало вдвойне странно.       Во-первых, — потому что в Тамриэле никто и никогда не слышал про чертей. Во-вторых — это ведь надо было так облажаться, да ещё и ясно дать понять, что у меня то ли крыша течёт, то ли фляга свистит! Это я, что, уже голоса начала слышать?!       — Девки… — хрипло прошептал умирающий, про которого я если и не забыла, то на которого старательно не смотрела — Подойдите сюда…       Неизвестно, что он ещё хотел сказать, — вряд ли пригласить нас с Лив на свои грязные тряпки, потому что ему явно было не до этого, — но от кашля он задохнулся и несколько минут ловил ртом воздух. Его тело выгнулось, как от удара током, а пальцы судорожно царапали каменный пол.       Очевидно, он хотел позвать на помощь, или попросить, чтобы мы не уходили, а оставались рядом с ним, пока он не умрёт… Но то ли гордость, то ли отсутствие привычки, что мир добр и справедлив, и что его никто не оставит, не давали неизвестному произнести непривычное слово, которое, похоже, в Тамриэле было известно далеко не всем и не каждому. И этим словом должно было быть слово — «помогите». ***       Фарвил сидел в «камере», теперь уже открытой, поджав ноги и обхватив колени руками. Минуты тянулись бесконечно, и время, казалось, уже давно потеряло свой нормальный счёт. Надо было куда-то идти и что-то делать… Но вот что, где — и как, он не знал.       И снова его мысли вернулись к Марии. Когда она ушла из этой камеры, перейдя во вторую ипостась, он был рад тому, что она ушла. Смогла уйти, — и теперь она стала гораздо менее уязвимой, чем в то время, пока она была человеком. За себя эльф не беспокоился, — и все его мысли были только о девушке, которая за всё это время стала для него ближе кого бы то ни было.       «Она сильная и она справится. — думал Фарвил — Она умеет сражаться, даже в человеческом облике. Мария ведь столько раз уже меня спасала, и одна, и у неё всегда всё получалось! Тем более, теперь она не одна.»       Но при одной только мысли о юной вампирше эльф чувствовал какой-то тихий тоскливый ужас. И ему казалось, что он снова почувствовал на обнажённой шее чужие пальцы, тонкие, сильные и ледяные, и холодную щекотку.       Но откуда происходил этот феномен, Фарвил не понимал. Потому что вампирша только освободила его от верёвок, и даже пальцем не тронула, не говоря уже о том, чтобы попытаться укусить! Это он сам предложил ей забрать его жизнь в обмен на жизнь другого пленника, находившегося в этот момент рядом с ним.       А она от такого предложение отказалась. Так легко и просто, без удивления и сомнений, словно или для неё жизнь разумных не стоила и септима, или смерть была чем-то более чем очевидным и обыденным. Или — что она просто пошутила. В том числе, и когда сказала, что вспомнит про «соседа» Фарвила, когда проголодается, а именно — прямо сейчас.       За этими размышлениями он совершенно не заметил, как «сосед» встал, звеня ручными кандалами, и начал по-хозяйски осматривать из «камеру». Он выглядел, как человек, задумавший что-то и решивший во что бы то ни стало воплотить свой план в жизнь. Про то, насколько этот план был безумным, Фарвил понял парой секунд позже.       — Так, что тут у нас… — буднично проговорил он, наклоняясь к уже остывшему трупу с вырванным сердцем так, словно хотел примериться, какие органы там ещё остались и чем он сам мог бы утолить голод.              От мысли, что его сокамерник сошёл с ума или, её хуже, он был каннибалом и поклонником Намиры, Фарвил почувствовал, что его затошнило. Но у того, оказывается, были совсем другие планы. Деловито присев рядом с трупом, он начал обшаривать его карманы и поясную сумку на предмет чего-то ценного.       — Вот! — голосом победителя произнёс он — Нашёл! Не совсем то, но могло быть и хуже. Теперь…              После этого он легко метнулся в сторону и, закрыв дверь камеры изнутри, начал перетаскивать к ней всякий мусор, валяющийся в камере. Дверь открывалась наружу, поэтому просто надавить на неё и оттолкнуть растущую гору было бы проблематично. Туда же отправился и изуродованный и уже остывший труп бандита, увенчавший гору тяжёлого мусора, сослужившего роль баррикады.       — Ну, вот и всё! — торжествующе произнёс сумасшедший, лихорадочно блестя глазами — Эти две девки ни за что сюда не пройдут. И вообще, никто не пройдёт! Ни вампиры, ни разбойники.       Здравый смысл — тоже.       — И у тебя тоже, скажем так, нет интереса подавать голос, если девки перебьют всех в форте и вернутся сюда. — зловеще улыбаясь, произнёс неизвестный в кандалах, показав Фарвилу тускло поблёскивающий нож, снятый, судя по всему, с трупа «бессердечного» бандита.       И, зачарованно глядя на остриё ножа перед своим лицом, эльф понял, что всегда может быть ещё хуже, чем уже есть.