Дачное рандеву.

Стою на крыльце и смотрю на мамкину клумбу с цветами. Время было раннее, поэтому утро встретило меня летней прохладой, росой на траве и легким туманом над кустами. Я закусываю губу, размышляя, а в руке кручу телефон, все еще не решаясь позвонить одному важному человеку. Который, возможно, будет в шоке, но не осудит, выслушает и постарается понять. Я закусываю губу, размышляя. Внутри меня два лагеря. Один кричит: «Не лезь», другой: «А вдруг получится?». Какаши все ещё спит, а вместе с ним, возможно прям у него под боком, и Лея. Мелкая жопа променяла меня на ходячий тестостерон. Ой, ну и ладно! Слегка поворачиваю голову назад, чтобы посмотреть на входную дверь и прислушаться, не проснулся ли Какаши. Звуков нет, все тихо. Сердце гулко бьется, что я слышу его стук у себя в ушах, а во рту становится сухо. Я всё больше ловлю себя на мысли, что не хочу его отпускать. Хочу, чтобы он остался. Здесь. Со мной. Пусть даже в этом пыльном посёлке, пусть даже под этим чёртовым грушевым деревом, с Леей на скамейке и дешёвыми блинами из морозилки. Мне хочется, чтобы он стал частью этого мира. Не как случайность. А как кто-то… родной. Но я ведь не идиотка, я всё понимаю. У каждого есть своё место. Моё — здесь. В этой реальности. В рутине, в протоколах, в серых буднях и бессонных ночах. Мой мир там, где каждый день это графики и отчёты, следствия и суды, пробки и кофе на ходу с бесконечным самой себе «держись, милая». Мой мир это прокуренные кабинеты, вонючие СИЗО и сломанные судьбы. Где даже мужчины в форме не такие, как он. А его — там. Где всё остро, быстро, смертельно. Где он выжил, вырос, стал кем-то. Там, где опасность на каждом шагу, где жизнь, казалось бы, ничего не стоит. Где смерть это лучший друг, Где руки в крови к сожалению не метафора. Его мир пахнет металлом, порохом и землей. Я это не изменю. И ради меня он не изменится. И это так неправильно… тянуть его сюда. Он не принадлежит этому миру. Даже если улыбается в моём доме. Даже если пьёт мой кофе и сидит в современной футболке, которая чертовски ему подходит. Даже если его тень легла на мою жизнь, и мне с этой тенью… теплее… живее. Дышится легче. Он не чужой мне. Но он чужой этому месту. Наверняка его ждут. Там… Где-то там. Те, кому он нужен. Те, ради кого он живет. Те, кому он должен. Он просто… застрял. И временно оказался рядом со мной. И всё же, несмотря на весь этот голос разума, другая часть меня ищет выход. Я перебираю в голове связи. Кто может помочь? Что я могу сделать? Фальшивые документы? Гражданство? С мутками через министерство можно попробовать вытащить временное удостоверение, а там завернуть в беженца. Можно сказать, что он пострадал в горячей точке. Потерял память. Нет данных, нет ID, но он же человек? — человек! — а не призрак. Дальше оформить статус, временный приют, медобследование, соцподдержка, а потом подать на ПМЖ. Там глядишь через пару лет и гражданство. Это всё реально. Если упереться рогом, то всё реально. Но это же бред, да? Я готова подделать документы, обмануть государство, замараться честью, наступив на свои принципы и втащить чужака в свой мир просто потому, что мне с ним дышится легче? …Да. Готова. И от этого становится паршиво и страшно. Потому что я никогда не была человеком, который бросается на эмоциях. Я расчетлтвая. Думающая. Молчаливая. Слишком закрытая, чтобы кого-то к себе подпускать. А сейчас вся моя сущность как будто трескается. Нашло что-то родное и тянется к нему, чтобы получить… что-то. Потому то мне и хочется, чтобы он остался. И одновременно я знаю, что должна отпустить. Бездна тянется к бездне. Но бездны, даже если смотрят друг на друга редко остаются рядом. Тяжело вздыхаю и включаю телефон, смотрю на время. Время восемь утра. Алеся по-любому уже в отделе. Делаю тяжелый вздох и набираю ее. Слышатся гудки и резкий крик в трубку: — Ну нихуя себе, мать! Все в порядке? ты че не спишь? — Слышится звонкий и яркий смех по ту сторону трубки. — Дарова, заебала, — Улыбка непроизвольно появляется на моем лице от звука ее голоса, — Ты как там? все нормально? — Начинаю я чисто формально, чтобы не кидаться резкими просьбами. Хотя с ней можно прям с пинка начинать нужный мне диалог. С улыбкой выслушиваю ее рассказ: она говорит сначала про работу, что я дрянь такая, ушла в отпуск и на неё все оставила, но потом слушаю и про ее мужа. Самое главное, что у неё всё хорошо. — Я рада, что у тебя всё хорошо. Правда рада, — С улыбкой говорю это в трубку и, прочистив горло, приступаю к самому тяжелому, — Слушай, я че звоню та… У меня такой вопрос: чисто теоретически можно сделать документы на человека которого по идее не существует? В трубке послышалось молчание. А на фоне, кажется, послышались сверчки. Как в мультиках. — Ты там укуреная что ли? — Слышу озадаченный голос Алеси, — Только не говори, что ты там какого-то бомжа подобрала. Не удивлюсь если приворожил тебя и теперь ты такую хуйню несешь. — Нет, я в полном здравии, — Подавляю легкий смех, потому что примерно такой реакции я и ожидала. Да и Какаши так явно ещё не оскорбляли. Поглядываю на дверь и прислушиваюсь к звукам дома, чтобы убедиться ещё раз, что Какаши спит, — Я серьезно говорю. И ради интересно. — Ну… — Тянет Леся, — Ты же знаешь: надо написать заявление, чтобы установить личность, потом там экспертизы-хуизы. Всё через жопу, долго и дорого. — Нет, Лесь, ты не поняла, — Я делаю глубокий вздох, закатываю глаза и набираясь терпения. Кажется где-то в глубине души я молюсь кому то, чтобы все прокатило, — Мне надо без заявлений. Без установления личности и экспертизы. Мне просто нужен паспорт. Нормальный, оригинальный, без «царапок», секретных букв и всяких оттенков. Не фальшак в общем то. И опять тишина. Напряженная, гнетущая, густая. — Блять, подруга, я не буду спрашивать в какое говно ты влипла на этот раз, но я в эту хуйню не полезу, сразу говорю, — Я закатываю глаза на истерию Леси. Ну да, конечно, что и требовалось доказать, — Ты сама прекрасно знаешь, что появляется человек — появляется свидетельство о рождении — появляется и подтверждение личности. Все. — Да, а ещё я знаю как у нас мигрантов за коренных москвичей выдают с родословной покруче любой собаки. Алеся опять молчит, лишь что-то материт в трубку, думая, наверно, что я ее не слышу. И по-любому она закатила глаза и проклинает меня. — Слушай, ты прекрасно знаешь, кто у нас подобной херней промышляет, — Да, прекрасно знаю и именно поэтому не хочу к нему обращаться. Знаю я и его как человека, и его плату, но Алесе об этом не говорю, — Вопрос только в деньгах и в том, насколько пронесет. Твоего этого бомжарика может до самой старости пронести и все отлично, а может его за жопу в первый же день схватят. Без обид, подруга, но не втягивай меня в это. — Я с силой и от досады прикусываю губу, чтобы не наорать на Лесю от обиды. Ну так не честно, ну почему! Ещё раз делаю глубокий вдох, в надежде успокоиться. — Ладно, спасибо тебе большое за разговор и что выслушала, — Грустно усмехаюсь я в трубку. — Да не за что, но как вернешься, то обязательно расскажешь мне эту историю. — Да, конечно… Ладно, давай, люблю, целую, пока, — И не дослушав прощание в ответ, сбрасываю звонок. Обнимаю себя за плечи, растирая их и стараясь собрать мысли в кучу и не заорать от обиды. Обнимаю себя крепче, будто пытаясь удержать что-то внутри. Холодно не было, но знобило. То ли от пережитого диалога с Алесей, то ли от того, что внутри всё ещё шевелилось что-то несформулированное, тяжёлое, но ужасно живое. О таком разве что в книжках пишут. Телефон держался в руке, экран потух, а я так и не решилась убрать его. Потому что больше звонить некому. И не о чем. Я разворачиваюсь на пятках и замираю, когда открывается входная дверь прям перед носом. В проеме стоит Какаши и странным, уставшим и даже сердитым взглядом смотрит на меня. Даже после бессонной ночи мой мозг хорошо работает и я все прекрасно понимаю. — И многое ты услышал? Он не отвечает сразу, только медленно приближается и встает напротив. Приходится слегка поднять голову вверх, чтобы смотреть ему в глаза, на губы, на подбородок. — Достаточно, — говорит просто. А после молчание. Давящее, густое и отравляющее как ртуть. Я отвожу взгляд, потому что не могу вынести его глаз. — Это было просто… рассуждение, — выдавливаю, — мысль в никуда. — Я понял. — Да ты ни черта не понял, — выдохнула я уставши и отводя взгляд. — Ты хочешь, чтобы я остался, — спокойно произнёс он. Без укора. Без осуждения. Просто… констатация. Аж мерзко стало, если честно. Я сжала губы, силясь что-то сказать, но он заговорил первым: — Это неправильно. — Знаю. — И опасно. — Знаю. — И не сработает. — Знаю, — повторяю, уже почти не слыша себя. Я резко вдыхаю, чтобы заглушить дрожь в голосе. Он не говорит это зло. Не тычет. Не читает лекции. Просто… как есть. Без лжи. Без обещаний. Я тяжело дышу, стараясь успокоить бешенное сердце и дрожь по телу, но ничего не выходит. Сжимаю челюсть, чтобы не сорваться на крик, не сорваться на эмоции. Он странный. Даже сейчас. Весь такой прямой, спокойный, говорит мне правду не для того, чтобы ударить и сделать больно, а просто потому, что не видит смысла в игре. Пытается привести в меня чувства, вернуть в реальность. Открыть глаза на то, на что я стараюсь не обращать внимание. Смотрю на него снизу вверх. В эти темные уставшие глаза, которые смотрят с пониманием. На эти серебристые волосы, которые, не удивлюсь, у него такие от рождения. Смотрю на его широкие расправленные плечи и красивую шею. Не хочу его отпускать… Не хочу…. Потому что он понимает. Потому что не осуждает. Потому что направит и откроет глаза на многое. Потому что я… Я все время играю. В «всё хорошо», в «мне пофиг», в «у меня нет слабостей». А он за такое малое количество времени увидел, просчитал все мои маски и не рвёт их. Просто принимает, что они у меня есть. Меня к нему тянет. Он не полезет в душу с грязными руками, но при этом видит в ней больше, чем я хотела бы. Он опасен не агрессией, а тем, как легко разоружает. Мне хочется подойти к нему ближе. Коснуться руками его груди, плеч. Почувствовать всю силу и опору. Надежность. Но я не двигаюсь. Лишь смотрю на него, глубоко дыша. а он смотрит на меня. — Почему… — Тихо шепчу. Отчаянно, с надеждой, — Почему ты… просто не хочешь попробовать? Я не узнаю ни свой голос, ни свои реплики. Будто это говорю не я. — Потому что это глупо, — говорит спокойно. Просто факт, — Потому что это не мой мир. Я здесь ошибка. Я нарушаю баланс и ты сама прекрасно все это знаешь. Твой мир это твой мир, мой — это мой. Как бы странно это не звучало. И рано или поздно я вернусь к себе. Моя челюсть ходит в разные стороны как у ломающегося наркома. Я то прикусываю язык, то щеку изнутри. только чтобы не сорваться на крик, не схватить его за плечи и не начать трясти для того, чтобы он понял мои чувства и эмоции — Но Тебе нравится пить мой кофе, — Говорю громче, чем хотелось бы, — Нравится смотреть, как я режу салат. Нравится, как Лея ворчит на тебя, когда ты не даёшь ей еду со стола. — Нравится, — признаёт он. — Но… это не то, ради чего я могу остаться. — И что? — я вскидываю на него глаза. — Ты просто… уйдёшь? — Да, — Резко отрезает. Вот и всё. Как ножом между ребер. Я в отчаянии закрываю лицо руками и делаю шаг назад, чтобы мне было легче дышать. Чтобы не делить с ним воздух. Стыдно. Грустно. Больно. — Прости, — выдыхаю. — Я просто… хотела верить, что вдруг… ты тоже… — Я тоже, — перебивает он, — Но это ничего не меняет. Просто. Честно. Без пафоса. И от этого ещё хуже. Не буду уточнять что он там «тоже», но мое «вдруг тоже» скорее всего совсем другое. — Я здесь, пока могу. Пока есть время, — Говорит Какаши и тоже делаешь шаг назад. — А потом? — А потом ты забудешь. — Я не забуду. Такое не забывается, — Шепчу, вновь обнимая себя за плечи и смотрю на него. — Тогда сделай вид. Это будет легче. Мне хотелось заорать. Кричать во все горло, чтобы лёгкие болели от нехватки воздуха. «Сделать вид» Ахуеть не встать как легко и просто это сделать! — Ой, или нахер, делай что хочешь, — Я отмахиваюсь от него и захожу в дом, чтобы поставить чайник. Решаю перевести свое отчаяние в агрессию и мат. Ощущение, будто из груди выдрали что-то мягкое, живое, нужное. Беси, что он такой хладнокровный. Бесит, что он прав. Бесит, что я не могу с этим ничего сделать. Я хочу взвыть от отчаяния. Потому что понимаю, что он уйдет. Как и все до этого. Потому что за каких-то пару дней он смог стать ближе, чем те, кто был или есть со мной годами. Потому что смог в силу своего опыта увидеть и принять меня. И от этого что-то внутри трескается, ломается. Потому что хочется, чтобы он остался. Но… я знаю, что должна отпустить. «вдруг… ты тоже…» «Я тоже.» Усмехаюсь. «Но это ничего не меняет.» Да, он прав, это ничего не меняет. Совершенно ничего. Бездна тянется к бездне. Но бездны, даже если смотрят друг на друга…

…редко остаются рядом.