Метафизика

Человек — существо двойственное по своей природе и тройственное в своем проявлении

Мне нравился этот закон. Нравилось рассуждать, предполагать, подхожу ли я под эти критерии. Могу ли звать свое Я — человеком? Я — человек? Или, может, что-то другое, совсем противоположное человеку? С точки зрения биологии — верно. Моё физическое тело подходило под описание человеческого. Однако я не мог осознать, не мог почувствовать свою духовную часть. У меня есть душа? Душа — это что-то незримое, неосязаемое, сакральное. Нет, я не могу с точностью заверить, что обладаю душой. Онтология подразумевает, что помимо физической и духовной сущностей — есть ещё и третья, психологическая, факт существования которой был для меня самой насущной проблемой для мыслительного сеанса. Верно, похоже, божественная мудрость не мой конек. Мне нравится философия: я приверженец логики и для меня нет большего удовольствия, чем читать что-либо и иметь возможность сразу же обосновать это с логической точки зрения. Но метафизика, ах… Я слишком серьезно отнесся к тому, что можно было обосновать лишь как «на то воля божья». Я и в бога-то не верил, как можно? И почему я только, спрашивается, взялся за этот учебник уйму часов назад? Пожалуй, мне хотелось узнать ответ на вопрос? Какой вопрос?

«В чём смысл жизни, Фуго?»

Точно. Этот вопрос мне задал тот парень. Он спросил таким тоном, словно от моего ответа зависела его жизнь и именно в них он пытался отыскать свой смысл. Я, верно быть, испугался тогда своей невежественности, сказав, что затрудняюсь ответить. Вернувшись, я закрылся у себя и достал этот учебник, настраиваясь на полнейший скептицизм, но… «По окончании своей духовной эволюции душа человека во всей её чистоте воссоединяется со Вселенской Душой и осознанно пребывает в Божественной имманентности». — … Боже. Я впервые читал текст и ни единого слова не понимал, перечитывая раз за разом, злясь, не находя взглядом ни толики здравого смысла и логики. Это было в новинку для меня. Что за, чёрт возьми, «Божественная имманентность»?

***

Проходя благотворительную программу в университете, мне выпала возможность проверить свои педагогические способности, подтянув одного из студентов с низкой успеваемостью, которого мне предоставит ректорат. В мои обязанности входило найти к нему подход, общий язык, составить индивидуальную программу, подходящую его уровню, а затем, в течении девяноста двух календарных дней, значительно повысить его показатели и уровень подготовки. Девяносто два. Аккурат к сессии. Это было… хитро. Слишком умно. Администрация убивала таким образом двух зайцев одним выстрелом — поднимала среднюю успеваемость студентов, отвлекая учебой от попоек и остальных глупостей, и набивала портфолио выдающимся кадрам записями о добровольной помощи нуждающимся, чтобы растопить такими трепетными вещами спонсорские сердца, вводя в заблуждение СМИ заголовками, мол, «здесь учеба под силу каждому». Собственно, я не был альтруистом. Уточняю на всякий случай, но моим мнением никто не интересовался. В один из дней меня просто поставили перед фактом, что я теперь тьютор, предоставив мне досье человека, ответственность за которого теперь лежала на моих молодых плечах. Заглянув внутрь папки, я не был особенно рад содержимому, но не был и поражен, потому что документы соответствовали моим ожиданиям: несколько драк, разбой, пьяный дебош и всё в таком духе. Неудивительно, что с такой насыщенной жизнью ему было вовсе не до учебы. Боялся ли я его, отпетого хулигана и раздолбая? Нисколько. Должен был? Я никого и никогда не боялся. Возможно. Возможно стоит бояться человека, который при первой встрече подставляет складной нож прямиком к твоей сонной артерии. Наверное, должен был к сонной, но лезвие было намного ниже положенного. Полагаю, анатомию необходимо подтянуть. И этот парень, Наранча Гирга, так его звали — отныне был моим самым худшим ночным кошмаром. Он был невежей, на коммуникации шёл крайне неохотно, выражая все свое неуважение ко мне, проверяя, насколько терпелив я могу быть. А я могу. Могу быть терпеливым столько, сколько ему даже вообразиться не сможет. Это тщетно. — Значит, с математикой у тебя проблемы? — я помечал в блокноте предметы, которые ему давались с трудом, переходя от одного к другому, не пропуская ни одного, стараясь не запамятовать ничего важного. Это был тяжелый случай. Крайне тяжелый. Выяснилось, что он был плох абсолютно во всем, чему только учили на его специальности. Даже в том, что проходилось ещё в школе, имея под собой хлипкий фундамент из мизера знаний. Если честно, для меня до сих пор остаётся тайной, как он вообще, чёрт возьми, сюда поступил, учитывая, насколько сложными были вступительные экзамены для такого, как он. — И это, философию, что ли, тоже запиши. Вот, умник, скажи мне… — заговорил он, неожиданно приняв решение, что необходимо узнать моё мнение по этому вопросу. И с тех пор весь мой день будет словно в зыбком беспросветном тумане. Вслушиваясь, мне показалось, что я почувствовал что-то вроде надежды в его голосе, но это наваждение пропало почти сразу, стоило ему только закончить. — В чём смысл жизни, Фуго? — он самодовольно откинулся на стуле, увидев гримасу растерянности на моём лице. Он считал, что победил, сразу же найдя и ударив по моему слабому месту. Я не был слаб. Просто считал себя недостаточно компетентным в этой сфере для формулировки четкого ответа на такие важные вопросы. — Прости, я затрудняюсь ответить. Давай поступим так… И я, достав чистую тетрадь, протянул её Гирге, непонимающе глядящему на меня: — К следующему занятию, завтра, будь добр написать эссе на тему того, в чём, по-твоему, кроется смысл жизни. Я тоже напишу, а после прочитаем и сравним. Он смотрел на меня молча добрую минуту, а после, смирившись, грубо вырвал тетрадь из моих рук, понимая, что выбора у него-то, собственно, и нет. Пускай бесится. Сколько угодно. На кону стоит его возможность обучаться в этом университете, а я, всего-то, останусь без идиотской строчки про эмпатию, альтруизм и то, какой я благородный и добросердечный юноша, если он не прекратит сопротивление и не подчинится мне. Ему, рано или поздно, придется осознать, что все зависит исключительно от меня. И чем шелковее он будет, тем больше вероятность, что мы расстанемся как можно скорее, раз ему так противна моя компания. И мы разошлись, каждый при своем мнении и своих мыслях.

***

Потратив так много времени на изучение, я слишком поздно осознал, что, собственно, онтология все свое время была не про практику, а про теорию. Недостаточно было прочитать, чтобы понять, как, например, теорему в геометрии или закон в физике — необходимо было сесть и обдумать. Обдумать не логически, не мозгом, а, как бы выразиться корректно, душой, может, той самой духовной сущностью? Если я был способен познать себя с такой стороны, обдумав сей вопрос, значится, душа у меня таки была. Теперь я куда больше напоминал человека, имея и душу, и физическую оболочку. Пускай. Совсем не про это изначально шла речь. Вопрос звучит, к сожалению, не как «что есть человек», а абстрактно-неясное «в чём смысл жизни». И я сел, наконец, на закате перед листом, вздыхая. Взяв ручку, я вывел на листке собственное имя и тему эссе:

«Паннакотта Фуго. В чём смысл жизни».

Рука остановилась. За целый день, прочитав тот закон, я так ни разу и не вернулся к смыслу жизни, размышляя, каково быть человеком и известно ли мне вообще, что есть человеческая сущность в метафизике. Таки, Фуго, и правда — в чем? И я начал писать.

***

«Хочу обратиться к трудам Ирвина Ялома, профессора, дабы процитировать: «смысл обозначает ощущение значения, целостности, связности, некоего порядка. Поиски смысла подразумевают поиски связи. «Цель» относится к намерению, задаче, функции». Частично я согласен с этим высказыванием. Исходя из собственного мнения, хотел бы заявить, что смысл жизни человека состоит именно в бесконечном поиске себя, определенных целей и стремлений. Ты есть, покуда есть что-то искомое тобой — есть смысл. Сей процесс цикличен. Когда целей больше не остаётся — жизнь кончается в абстракции, открываясь пустому ничто. Я познаю себя, ставя перед собой целью самоанализ — потому моя жизнь полноценна, имеет свой собственный смысл, продолжается». — И че это за хуйня? — возмутился Наранча, услышав мой ответ, похоже, не оправдав собственных ожиданий на мой счёт. Лаконично и… можно сказать, что я о своих трудах был, почему-то, такого же мнения. Я не был уверен, действительно ли я так считаю. Возможно, мне стоило бы сдаться и признать, что онтология — относительно не то, что даётся мне хорошо. Не даётся от слова совсем. Человек, познавший логику, ищет ответы в философии, а человек, познавший самого себя — в себе, значит, в метафизике. Я себя совсем не знал. В этом, пожалуй, и было дело. Мне не хотелось это признавать, но именно благодаря Наранче моим глазам открылась эта проблема. Теперь, размышляя об этом, я даже не мог ответить сам себе, какой мой любимый цвет. Зелёный? Красный? Может, циан? Отстой. Я облокотился о стену и прикрыл глаза, слушая, что написал Наранча в собственном эссе: «Смысл жизни в том, чтобы прожить её на все сто процентов! Типо, жить так, будто каждый день — последний и ты завтра, возможно, не проснешься. Бухать, курить, шмалить, трахаться! Я хочу, чтобы потом мне не о чем было жалеть. Особенно о времени, которое я мог бы провести весело, но сижу, блять, над учебниками и поганой тетрадкой, отвечая на очевидный вопрос дебилу. Конец» — … Я был возмущен, но мне не за что было его отчитать. В конце-концов, его ответ был валиден, поскольку «правильного» ответа не было, полагаю, вовсе. Точнее, он-то есть, но вне нашего понимания, возможно, ведомое лишь божественной сущности, существование которых я отрицаю, придерживаясь мысли, что ответа, все же, нет. Я откашлялся, довольно тактично продолжая наше занятие: — Неплохой вариант. Ты молодец. Наранча громко цокнул. — Тебе не нужно притворяться, что я тебе нравлюсь и ты весь из себя такой ебать какой добрый. Я опешил, не понимая, что послужило предпосылкой для такой реакции. Не поддаваясь, я продолжил налаживать между нами хотя бы нейтральные отношения, чтобы всерьёз взяться за учебу, ценя наше (своё, если конкретнее) время. — Не понимаю, что ты имеешь в виду. Задание ты выполнил верно? Верно. Тему раскрыл? Раскрыл? На занятие пришел? Пришел. Потому и молодец. — Молодцы сос… Я его перебил, нервно улыбаясь: — Своё хобби оставь на свободное от учебы время, — с чего-то не удержался я от язвительного комментария. И он, взбесившись, скоротав расстояние между нами, притянул меня за галстук, немного придушив. Виртуозно орудуя ножом, острый конец лезвия оказался в мнимой паре сантиметров от моего глаза. Я начинал злиться в ответ, со всей дури сжимая его запястье, контролируя нож и силу, которую он вкладывает в нажим на рукоять, а второй рукой притягивая его за ворот рубашки к себе, глядя прямиком в темно-карие бессовестные глаза, отливающие фиолетовым в свете холодного освещения в кафетерии, не выражающие в тот момент абсолютно ничего, кроме неясной мне обиды. Между нами что-то было в этот момент, но все моё внимание было сосредоточено исключительно на лезвии, поэтому я упустил такую возможность, запомнив лишь, что это, по какой-то неведомой мне причине, было приятно. Почувствовал ли он то же? Возможно, учитывая, что он отступил первым, отпуская мой галстук и роняя нож на стол. — Какой же ты мудак, — таков был мой приговор. Услышав это, я даже как-то, неожиданно для себя, поник, учитывая, что ничего нового я не услышал, зная и без него, что характер мой был довольно далёк от идеала. Я отпустил его, припомнив себе этот взгляд, не успев назначить встречу на следующий раз. Теперь я даже не был уверен, что этот следующий раз настанет. Он ушел и первые несколько дней меня это совсем не беспокоило.