Метафизика

Этот проблемный подросток нашел опору в словах — «нуждаюсь — значит существую».

***

Высоко. Голова абсолютно пуста, кружится, сердце стучит быстрее, чем ему бы требовалось, а мышцы болезненно ноют, продолжая напоминать, что я вечно сбегаю от проблем, оттягивая их решение. Спешка приводит к необдуманным решениям, а необдуманные решения – к абсолютно ненужным пустым ссорам, портящих наши и без того трудные отношения. Я потянулся к верхней настенной полке, едва касаясь одними лишь огрубевшими кончиками пальцев нижнего угла заветной коробки, которую Триш попросила достать, оправдавшись тем, что не достанет сама, если даже встанет на стул, ссылаясь на свой низкий рост, закрывая глаза на одну очевидную проблему. Эта небольшая проблемка заключалась лишь в том, что я был ненамного выше её самой — сюда бы Паннакотту, он бы безо всяких проблем достал! Хотя, нет, чёрт с ним! Миста бы, например, тоже сошел: пары тех лишних сантиметров, которая у него имелась, как раз бы хватило с головой, чтобы достать. — Он меня раздражает! Нет, ну ты представляешь? — я возмущенно пересказывал ей сводку вещей, произошедших за последние пару дней, пытаясь избавиться от гнева, клокочущего внутри, не зная, как бы ещё найти ему выход, если не загрузить себя основательно физической работой. Или, как минимум, не попытаться разгрузиться через эмоции. Собственно, потому я и вызвался ей помочь с перестановкой в их комнате, надеясь, что это отвлечет меня хотя бы на пару часов. Не хотелось быть сейчас одному, но и к нему вернуться, не успев остыть, было бы глупо – поругаемся ещё раз, оно мне надо? Все ещё оставался некоторый осадок после нашего последнего разговора: собственные бессилие и незначительность убивали меня, медлительно душили, но я бестолково сопротивлялся, продолжая убеждать себя, что у меня было хоть немного контроля, хоть немного власти и авторитета, пытаясь вырвать себе последний глоток пыльного воздуха. Должны же мои слова и мнение значить хоть что-то? Не просто значить, а значить для него? Разве это так тяжело — довериться мне? Разок. Совсем немного. Я и сам был из тех, кто относится ко всем с недоверием, со скептицизмом, подсознательно остерегаясь насмешек и предательств, которые мне уже удалось пережить за свою пускай недолгую, но нелегкую жизнь, и, откровенно говоря, я даже боялся представить себе, что пережил он, если все то немногое, что я знал о его прошлом — было таким печальным и отвратительным. Наверное, я не создавал впечатление парня, которому можно довериться? Давил на него? Чёрт. — Ой, осторожнее! — запоздалое предупреждение не спасло от случившегося далее, сопровождаясь слегка испуганным вскриком Триш. Нихуя они не значили, слова мои — совершенно ничего! Ни для него, ни для кого-либо ещё: пустое сотрясание воздуха в надежде, что тебя не просто услышат, а выслушают, не обозвав мои слова просто глупостями. Полка, которую я так неудачно зацепил рукой, облокотившись на неё, ударяясь в разговоры, пытаясь достать с самого верха запрошенную коробку, опасно накренилась в сторону, заставляя меня на ходу ловить книги и мелкие вещи, стоящие на ней в качестве украшения, глазами наблюдая, как мимо пролетает уйма цветастых глянцевых журналов. Страницы, заполненные вариациями модных образов, мелькали мимо, не успевая отпечататься в памяти, заставляя меня обессиленно опустить руки, позволяя падать всему остальному… Чёрт с ним, сгорел сарай — гори и хата! — Наранча! — чужой раздраженный голос вывел меня из своеобразного транса, стукнув по пояснице. — Блядь! — я выругался, успевая удержать полку в последний момент, не давая ей окончательно упасть, пока статуэтка, стоящая на самом краю, предательски не свалилась, ударив меня по макушке, отрезвляя окончательно, — Ай, зачем тебе столько барахла? — Это «барахло» стоит дороже, чем ты и всё, что у тебя есть — потому держи крепче! — девушка забралась на стул и, пользуясь ситуацией, поправила крепление полки, устанавливая её на место, умудряясь пошатнуться на стуле и начать падать, — Ой..! Я протянул ей руку, пытаясь ухватиться, но было уже слишком поздно. Триш моментально свалилась на гору своих же журналов, схватив меня за шиворот футболки, утаскивая на пол за собой, вынуждая меня наткнуться спиной на острие той же статуэтки, неудачно упавшей мне на голову раньше, ругаясь от боли. Вот тебе и «ай», вот тебе и «ой»… Дверь мученически скрипнула, а внутрь заглянула другая девушка, Шила, настороженно ищущая глазами источник шума, думая, что мы тут поубивались совсем, интересуясь: — Как вы умудрились и полку сломать, и стул? — она вошла в комнату, отталкивая носком туфли здоровенную стопку модных журналов, свалившуюся к порогу, подцепив пальцами страницы первого попавшегося выпуска, поднимая его повыше, с интересом разглядывая главную обложку, где красовалась светловолосая модель, лицо которой показалось ей смутно знакомым, — Неудивительно, что она не выдержала — надо же, хранить столько ненужной макулатуры! Мы осмотрели последствия нашей перестановки, убеждаясь, что действительно — и полка была сломана, висевши криво-косо, норовя скинуть на меня ещё что-нибудь и добить физически, а старая кухонная деревянная табуретка насмешливо валялась без ножки у самой стены, будто пытаясь устыдить Триш в её массивности, добивая ментально, намекая, что, может, стоит употреблять ещё меньше еды, когда её порции и так напоминали мышиные. — Что значит «ненужной»? Всё нужно! — приподнявшись, она струсила с себя «пыль», разглаживая складки на юбке, протягивая мне руку, чтобы помочь встать, устремляя взгляд на мою перевязанную ладонь, которой я поглаживал спину в месте соприкосновения с острым краем, слегка сочувственно вздыхая. Шила лишь цокнула, мотая головой, мол, «идиоты». — Гирга, ты же рукастый, починишь, может? — она с некоторой надеждой взглянула на меня, затем на полку и табурет, вспоминая, что шкаф, скромно стоящий в углу комнаты, когда-то ей собрал именно я, не припоминая, правда, почему она тогда попросила меня — человека, который, очевидно, не выглядит, как тот, кто умеет собирать мебель. Да и как тот, кто умеет делать хорошо хоть что-нибудь в этой жизни — тоже. Но я умел. Правда. Работа руками давалась мне куда лучше, чем головой. Что трудного? Шурупы вкручивать не мешки ворочать, всё-таки, поэтому я стукнул по стене, ответственно заявляя: — Починю! Издав жалобный полу-скрип, полка обвалилась окончательно, пожелав мне удачи в этих начинаниях. «И правда, парень я рукастый» — я засмеялся и Триш, не удержавшись, тоже, пока Шила продолжала раздраженно собирать с пола раскиданные журналы. Не только, к слову, «рукастым» он был. Наранча Гирга — отличный паренёк, по годам, должно быть, ближе к двадцати. Студент, с натяжкой инженер, с еще большей натяжкой самопровозглашенный музыкант — балуется, конечно, с последним, но иметь хобби довольно таки неплохо. Всё, что у него общего с музыкантам — умение настраивать гитару, когда плохое настроение, и торговаться с продавцами за студенческую скидку на очередной диск с каким-нибудь рэп-альбомом. В общем, тот человек, о котором плохого и сказать-то нечего — а что? Пьет? Время непростое, кто не пьет? Даже Паннакотта забухал, так с Гирги-то какой может быть спрос? Курит? Тяжёлое детство, отсутствие родительского контроля, плохая компания — все по стандартам нашего времени, тут лишь посочувствовать, а не опускаться до никчемного осуждения! Его внешний вид не соответствует требованиям общества, выделяет его из университетского дресс-кода? Общество тоже не соответствует его требованиям — остаётся только смириться тем, кто недоволен им в этом плане. И во всех остальных планах тоже. А ещё что? Трахается с теми, чьего имени не помнит на утро, или, должно быть, даже не спрашивал, чтобы запомнить? Ну, что тут сказать-то можно? Грешил, но с каким удовольствием — все мы не святые, а? Ещё скажите, что у вас шишка лишний раз не дымится — я вам, блять, не поверю ни разу. Попробуйте спокойно усидеть три ебучих часа рядом с парнем, которого можно описать одним словом — мечта, но который, к огромному сожалению, тот ещё недотрога, делая вид, что вы самый целомудренный парень на всей планете Земля! Будь вы в моей ситуации, то сразу бы вспомнили всех, кто, чисто теоретически, да и гипотетически, может вам дать этим вечером, чтобы затем, выключив свет, представлять на их месте этого блядского умника, нет? Не пиздите! Речь, кстати, идёт обо мне, это я — Наранча Гирга! «Наранча, ты что, разговариваешь сам с собой в мыслях? Ебу дал?» — Ой все, не ебите мозг, я не сошел с ума, ну правда! До мыслительных процессов Паннакотты и внутренних монологов мне было ещё далековато (я надеюсь), просто, ну, накатило немного… Ближе к делу, есть, значит, у людей вещь такая, как типаж, так вот… Паннакотта подходил под мой типаж чуть ли не на все двести процентов — хотелось взять его за белые, как жемчуг, волосы, прижать лицом к большому деревянному библиотечному столу, слыша сдавленные стоны и оскорбления, и… Боже, мне что, действительно необходимо продолжать? Что за сборище скромников? Нет ничего постыдного в том, чтобы признаться, глядя на красивого человека, что он тебе пиздец как нравится! И ладно, если бы речь шла лишь про внешность — потрахаться разок, поставить галочку и забить, словно это просто пройденный уровень в игре, или прочитанная проходная глава в манге, забытая практически сразу же — простая избитая схема, успешно проходимая раз за разом. Но было в нём что-то по-особому цепляющее, вызывающее у меня смущение, неподдельный интерес, терпение и небывалое спокойствие, пока внутри все, конечно, превращалось в раскалённое пепелище из угля и сажи, и сдавленный внутренний голос умолял сделать уже хоть что-нибудь, чтобы остудиться и забыть о чужих серо-голубых глазах, напоминающих заледенелое озеро, в противовес моему хаотичному жару, хотя бы на мгновение. Я готов был ждать, сколько угодно ждать, если это принесёт совсем немного результата — например, он улыбнется мне, скажет, что я сегодня молодец, а я самодовольно утру румяную щеку, подумав, впрочем, что учеба — это весьма занятно и благородно. Короче, как в романтических комедиях, знаете? И много-много прочих интересных штук, что он вызывает у меня, которые заставляют меня краснеть и смущаться, будто я, чесслово, был восьмиклассницей, текущей по тому самому умному однокласснику, который решает ей пустяковые задачки по физике за конфеты, а после уроков несёт её портфель, провожая до самого дома, когда, в самом деле, живёт в противоположном направлении, заставляя сердце быстрее биться, а щёки — нагреваться и краснеть от приливающей к лицу крови. Хуета какая-то, ну! То есть, нет… Мне нравится. Очень нравится. Я знаю, что это за чувство — влюблённость. Это была точно она, я знаю, уж поверьте! Я хранил её, теплил, не осмеливаясь признать, что было у меня это право — любить его, человека, до которого мне было как до луны и обратно, честно и искренне, когда он, скорее всего, предпочтёт просто поиздеваться, позволяя мне унижаться перед ним, но, пускай… Как бы ни было, это так приятно — чувствовать этот жар внутри, находясь рядом с конкретным человеком, и наивно мечтать, прикрыв перед сном глаза, вспоминая чужой, но уже родной, образ, думая:

«Что, если бы он…»

Был моим?

Я бы, конечно, затащил его в постель при желании, которое у меня, к слову, правда имелось, ещё и прогрессировало с каждым днём всё больше и больше. Он и сам ко мне лез, был момент— бог ему судья, но… Мне, почему-то, совершенно не хотелось с ним просто ебаться. Даже сама мысль никакого удовольствия мне не приносит — ну его! Куда лучше будет, не знаю, за ручки держаться, или там, не знаю, рисовать его в тетради, пока он читает что-то с умным-преумным ебальником, будто понимает хоть слово, а он, должно быть, и правда понимает! Он… А он взгляд поднимет, дочитав длинную строку, напечатанную черными буквами на шершавой старой бумаге: заметит, что я смотрю — и стыдливо опустит его обратно в свою дурацкую книгу, едва сдерживая свою мягкую искреннюю улыбку, прикрывая рот ладонью, а мне так тепло станет на душе от этого, словно весна наступила преждевременно. И впервые начался апрель, которого я по-настоящему ждал. Ждал между нами. Ещё умный он такой, интеллигентный — не верится, что меня такое может привлекать, а ведь привлекает, ещё и с каким размахом! И философия эта его — ересь несусветная! Но он читает с толком, с расстановкой, с огромным удовольствием, наслаждаясь процессом — а я, затаив дыхание, слушаю, боясь, что сейчас он дочитает очередную строку, его светлые ресницы дрогнут, увидев, сколько уже времени на часах, и он убежит, оставляя меня одного в компании учебников — толстых, массивных и непонятных, не стоящих ни капли внимания, когда рядом не было того, кто их действительно бы оценил. Как в той сказке, где мадам сбежала со светской тусовки, когда стукнула полночь, помните? Как же её? Белоснежка, что ли? В душе не ебу, но суть все уловили. Другое дело, что его ничего не беспокоит, когда он занят. И пока он спокоен, пускай даже со своей стрёмной философией, я буду его Марсом, а он — моей Венерой. Блять, только это, наверное, мифология? Кого ебет — звучит-то обалденно! Не понимаю, правда, причём тут планеты, ну так вот… Я давным-давно понял это, поэтому стал тянуть вечно время, раздражая его — то писал что-то неправильно, то вид делал, что не понимаю, когда понимал, а то, словно случайно, засыпал, зная, что он меня отругает и завалит работой сверху за то, что я несерьезно отношусь к нему, без уважения, даже не догадываясь, что это всё было специально, лишь бы побыть подольше с ним. Совсем немного, ещё чуть-чуть, а затем, собирая тетради со стола, слегка коснуться его бледной руки, чтобы проверить, теплая ли она, живая, огрызнувшись, что сил совсем никаких нет после занятий с ним, мол, он вампир энергетический, боясь, что он прочитает на лице, как из своей книжки, что он мне совершенно небезразличен. Слабость. И как это было стыдно для меня — влюбиться в парня! Сколько помню себя, всегда был жутким, нет, жутейшим гомофобом — ну, не понимал я, как можно найти что-то в мужике другом, будучи мужиком, а? Оказывается, можно. Много чего можно найти привлекательным в другом мужике. Я, например, нашёл: его светлая кожа местами просвечивалась, тонкие кисти рук придерживали острые края листов, а волосы, такие по-пидорски длинные, красиво спадали на лицо, когда он наклонял голову, чтобы записать что-то, давая мне возможность безнаказанно пялиться. И его худощавость притягательна, пускай и смущает, вызывая мысль, что, должно быть, стоит пригласить его куда-нибудь поесть — вдруг это, дома не кормят? Кто их знает, богачей этих, но факт оставался фактом, что его длинные ноги и изящная талия не покидали моих мыслей ни на секунду. Глаз, почему-то, не мог отвести — прилипли, что ли? Как отодрать? Ну, глаза, не его… О, блять, боже… А его-то как? То есть, нет, Наранча, нет! Придурок! Знал бы я только раньше, что у него было на душе — столько ошибок можно было бы избежать! Теперь только, зная об этом, я ненароком вспоминал каждый чертов раз, как он отстранялся, отводил бегающий туда-сюда взгляд, вздрагивал, хотел возразить, когда я прикасался, но почему-то решал промолчать — а я, идиота кусок, даже не догадывался об этом, совершенно не замечал, как ему некомфортно со мной было, даже не имея ни единой мысли о неправильности такой реакции — всё на его неловкость и неопытность сваливал! Я прикрыл руками измученное лицо, тяжко вздыхая, ударив себя по лбу несколько раз, приговаривая, мол, «тупой, какой же ты придурок», ловя непонимающие взгляды со стороны женской части коллектива. Вечно я так: не вижу чего-то впритык, думать не думаю, а осознание накатывает в последнюю очередь — а боржоми-то пить уже поздно, когда печень отказала! Похвалить хотел себя, значит, что не воспользовался тем, что он был бухой, думая, что утром он скажет мне, ну, «спасибо, Наранча, мне очень совестно, ты такой хороший, я тебя люблю», а на деле… А на деле — этим пользуется белобрысый мудак, в лоб мне рассказывающий, что он уже давным-давно влюблен в него, в моего, блять, парня, не спросив даже банально у него же разрешения. Насильник хуев! Закошмарить бы его, да только как? Миста мне такой хуйни не простит! Повезло ведь, значит, попасть в такую ситуацию — любовный треугольник у нас, что ли? Хотя, нет, какой это треугольник, ебать… В геометрии я был плох. В черчении — ещё хуже. И, само собой, в таких нестандартных отношениях тоже успехов не делал. Как ни глянь — хуйня какая-то выходит, ну честное слово! Что, по-вашему, мне делать? Не буду же я его с ножом в темном переулке караулить, ну! Не такой я человек, да и, честно говоря, Миста мне за такое пизды даст… С другой стороны, если я не дам пизды Джорно раньше, чем Миста мне, кто знает, что ещё он выкинет? Понятия не имею, что у него в башке! Все блондины такие загадочные, что ли? Впрочем, знаете, что? В пизду! Раз думать это не моё, то зачем опускаться до этих нелепых попыток сесть и обдумать какие-то конкретные моменты в жизни? Раньше и без этого жил нормально, значит, и сейчас очень даже прокатит. Таки это, знаете, участь умников, вроде Паннакотты — сидеть и часами думать, думать и ещё раз думать… А башка-то не треснет? Моя вот начинает побаливать от этих высокопарных эпитетов, всплывающих в благой дымчатой пустоте разума — а я ещё, значит, говорил что-то о том, что Гвидо стал с ума сходить из-за общения с Джованной, когда сам-то был ничем не лучше, нахватавшись от Фуго этих культурных приколов. Виноват я, каюсь, но на этом всё! Повеситься можно будет, если начать себя же мысленно гнобить — кому от такого только лучше станет? Точно не мне. Хочешь как-то отвлечься и «отрефлексировать» все, что тебя беспокоит — займись работой. Отрефлексировать, ха… От Триш услышал, кстати! Вот я как раз и занялся этим, ну, как его, отрефлексированием, пытаясь починить эту несчастную полку, параллельно обсуждая всё с Триш — два ума лучше, всяко, чем один, да? — Будет он тебе нервы мотать просто бесконечно, уж поверь! — честно призналась она, начав красить ногти от делать нечего, ожидая, когда я закончу, чтобы продолжить перестановку. Я удивился, услышав это от неё. Как-то странно это было — чего она за спиной критикует своего лучшего друга? Миста бы, например, так не поступил! Ну, хочется в это верить, что не поступил бы… Мне стало интереснее, поэтому я развил эту тему дальше: — Думаешь? — спросил я с долей наивности в голосе, не имея никаких причин подсознательно не доверять ей. — Не думаю, а знаю! — она нахмурилась, сдувая розовую прядь, упавшую на глаза, — Тот, кто не любит себя, не сможет полюбить другого. Не сможет? Но ведь он сам сказал мне, что любит? Как может не любить? В этом нет никакого смысла — с меня нечего поиметь, а если бы он просто развлекался, то, думаю, всё уже давным-давно бы кончилось: он бы просто ушел, оставив меня, как всегда, в дураках, доказав, каким доверчивым идиотом я был по своей натуре. Однако, ушёл я — всегда ухожу я, оставляя его наедине со своими мыслями, зная, что ему так будет проще. Всем так будет проще — не давить друг на друга. Шила, листающая собранные с пола журналы, нахмурилась и пнула её ногой в спину, заставляя кисточку с розоватым лаком скользнуть вдоль ногтя, попадая на кожу пальцев, не соглашаясь с моими мыслями, что давить друг на друга не стоит: — Не слушай её, — она недовольно сверкнула взглядом, будто пытаясь мне мысленно что-то сказать, — она не знает, что говорит! И я не знал, что она говорит — как так можно, о своем друге, о моем парне? — Я-то не знаю? — она ущемилась, впрочем, как всегда, когда её правоту ставили под сомнение, замечая, что мы её мнения совершенно не разделяли, — Лучше вашего знаю, уж поверьте! — Да мы и не сомневаемся, — Шила закатила глаза, предвкушая очередную ссору, — ты вот беснуешься почаще некоторых, но тебя никто не бросал, что скажешь? Мгновение молчания, сопровождающаяся растерянным взглядом, метнувшимся куда-то в сторону: возможно, она и сама не была достаточно уверена в правильности сказанного, но не было похоже, что она планирует отказаться от своих слов. — Я? Нет! Мы с ним разного поля ягоды, — она намочила ватный диск жидкостью для снятия лака, вытирая лак с пальцев, поглядывая на меня, игнорируя Шилу, — дам тебе один совет — хочешь, слушай, хочешь — нет, но он актуален сейчас так, как никогда. — Какой? — заинтересованно переспросил я, надеясь, что её совет будет правда действенным, ведь это именно то, что я хотел услышать от неё, начав ей это рассказывать. Она была самым близким человеком для него, и я знал, что она точно понимает, что у него на душе, что у него в голове, и как именно с этим всем можно было бы справиться. Пускай скажет, в чём я ошибся — я исправлюсь, хочу исправиться, попытаюсь, чтобы больше не обижать его. Я был неудобным человеком, грубым и дубоватым, но думая о нём — мне хочется меняться, когда, конечно, я осознаю, что он заслуживает большего и лучшего, чем я и всё то немногое, что я могу ему дать. «Тогда стань лучше» — он дал мне шанс, сказав это, поверив, что у меня есть возможность поменяться, значит, я не могу упустить его, этот шанс, продолжая оставаться разочарованием. Шила тоже замерла, стараясь даже не дышать, почему-то, начиная сильно нервничать. — Брось его, — она провела грань между нами, заставляя сомневаться, кому подругой здесь она была на самом деле. Мы замерли. Я, не удивляясь, печально улыбнулся — конечно, она тоже считает, что я ему никакая не пара, желая другу наилучшего, когда я, вероятно, «едва удовлетворительный» вариант, который она никак одобрить не могла. И Шила… Шила меня и вовсе ненавидит. Да и Джованна, стало быть, тоже. Прозвучал её совет довольно уверенно — она была абсолютно серьезна, высказывая такое мне, но при этом, кажется, что-то её внутри всё-таки гложет: её длинные ногти неосознанно потянулись к запястью, укрытому льняным бежевым рукавом, вынуждая вновь драть кожу до крови, словно пытаясь наказать себя физически хоть как-нибудь. За какие, правда, проступки? Шила, напротив, задыхаясь от возмущения, привстала, но, к моему удивлению, не стала ничего говорить. Ни слова. Никаких эмоций. Никаких вопросов. Все решено. Триш перешла какую-то черту, нарисованную собственными руками Шилы, ясную только им двоим, тем самым показав, чьи интересы были у неё в приоритете. Она схватила меня за предплечье, утягивая за собой к выходу, и я поддался, провожая Триш довольно непонимающим взглядом, мол, «почему? почему ты сказала это?», внутренне, всё же, ликуя тому, что не придется никак реагировать на такое — я знать не знал, что мне следует ответить. Нужно ли вообще отвечать на такое? Бред. Хлоп. Шила показательно хлопнула дверью, ставя точку в конце диалога, вкладывая в это действие все свое разочарование — то ли в Триш, то ли в себе, то ли во мне, то ли в Паннакотте — неясно, но, кажется, она была безумно расстроена случившимся и высказанным. Или невысказанным. Только и всего, возьми и брось. Так легко! Что значит «брось»? Он что, котёнок, которого можно выбросить на улицу и забыть? Или, может, та самая недокуренная сигарета, оставленная в пепельнице на «черный день», которая просто отсыреет и придёт в негодность? Он дал мне шанс, а я, пускай и не оправдал ожиданий, должен так просто взять и отступить? Это нечестно. Разве можно так — про своего-то друга? Я искренне не понимал, но, кажется, Шила разделяла мое мнение — это было слишком с ее стороны. Слишком неправильно, что ли? Я этого не понимал, её поступка, пытаясь предположить, могла ли она подразумевать под этим что-то другое? Даже сейчас я пытался оправдать её в своих глазах, зная, что Паннакотта искренне её любил, как свою подругу, может, даже как младшую сестру, а она — тоже любила его. Как все могло докатиться до такого? Как все пришло к тому, что она сама отвернулась от него? Шила остановилась, стоило нам уйти достаточно далеко, присаживаясь под лестницей, ведущей на второй этаж, протянув мне сигарету — последнюю, перевернутую — я издал глупый расстроенный смешок, ловя её заинтересованный взгляд, думая, как было странно, что она, такая серьезная и обыденно хмурая, верила в глупое суеверие, переворачивая последнюю сигарету на удачу, отмечая, должно быть, что дожила до самого конца — неясно только: дня или пачки? — Повезло, — отметила она, обратив внимание на протянутую сигарету, слегка улыбнувшись, — загадаешь желание? И я принял её сигарету, угощаясь, иронично хмыкая, думая, как все пришло к тому, что понимания я нашел у девушки, которая, как мне всегда казалось, терпеть меня не могла, считала тупорылым и звала бесполезным, стоило мне только появиться в поле её зрения. Она отвернулась от той, кого любила, чтобы доказать ей, что нихуя она, Триш, не была права в своих высказываниях, поддерживая меня и мой выбор. Хотя… Нихуя подобного, она поддерживала не меня, а Паннакотту и, как раз-таки, его выбор, а раз его выбор — я, то, конечно, она была и на моей стороне тоже. — Конечно, — прозвучало, наверное, слишком по-детски радостно со стороны взрослого парня, — хочу, чтобы… Ее темные глаза сверкнули в полумраке, отсвечивая свет лампочки, висящей дальше по коридору, и она засмеялась — так по-детски радостно для взрослой девушки! Похоже, у нас было немного общего. — Не говори вслух — знаешь же, не исполнится! — я немного опешил, услышав это от неё. Нет, я ошибся, она напоминает мне кого-то ещё. Точно. Оказывается, в этом плане она была похожа на Паннакотту — на публике особняком, а наедине — лучик света, искренне находящий что-то хорошее во всяких мелочах, пускай даже в сигарете, которую мы хотим поделить на двоих, веря в то, что она — дешёвый табак, завернутый в бумагу, с отвратительной ментоловой капсулой и хуевым фильтром — была способна исполнить те вещи, которых мы искренне желали в глубине своей души. — Она ведь одна, мы можем загадать вместе? — я аккуратно зажал её между пальцев, привычно лопая зубами капсулу, доставая из заднего кармана зажигалку, — Каждый своё или, может, придумаем общее? — Но как мы придумаем? Это ведь обсуждать надо, — она забрала из моей руки зажигалку, помогая поджечь, освещая наши лица теплым светом от огнива в потёмках, — озвучим и оно не исполнится. — И то правда… — я затянулся, прикрыв глаза, думая:

«Хочу, чтобы…»

С Паннакоттой всё было в порядке. Только и всего. Со всем остальным я справлюсь сам. Это единственное, чего мне хотелось пожелать в тот момент, когда я сидел в темноте на холодном бетонном выступе под лестницей в компании девушки, которая обыденно недолюбливала меня, но сейчас, почему-то, не пожалела для меня ни последней сигареты, ни своего желания. Чужие пальцы скользнули вдоль моей кисти, поглаживая, будто утешая, забирая сигарету. Она затянулась следом — куда сильнее и глубже, чем я, проглатывая полные лёгкие дыма, задержав дыхание, заставляя глаза слезиться от крепости табака, не обращая совсем никакого внимания на расколотую ментоловую капсулу, мерзко отдающую лекарственной горечью, напоминающей дешевые мятные слипшиеся леденцы. Она подняла взгляд полный какого-то жуткого умиротворения, разглядывая белую штукатурку под ступенями, исписанную всякими гадостями и оскорблениями, загадывая своё желание, выпуская целое облако едкого дыма:

«Хочу, чтобы…»

Загаданное желание растворилось в коридорном эхо — она не говорила его вслух, но одна фраза всплыла в моей голове сама по себе — «пускай всё встанет на свои места». Серый дым рассеялся вместе с загаданными желаниями: хотелось бы верить, что хоть одно из них будет исполнено, пускай даже частично — этого было бы предостаточно, чтобы я был счастлив. Впрочем, мы молчали, передавая тлеющую сигарету из рук в руки, думая о своем. Интересно, чего ради мы сбегали от Триш? С другой стороны, я ведь тоже тогда сбежал от Фуго — зачем-то и почему-то, потому не мог судить Шилу за такой необдуманный странный поступок, ведь сам был ничем не лучше. — Ги… — она начала привычно звать меня по фамилии, но осеклась, сразу же исправляясь, — Наранча, можно вопрос? Думаю, мы немного сблизились. — Да, — без колебаний ответил я. — Ты ведь не собираешься бросать его? — она струсила горящий пепел на бетонный пол, прижав его подошвой, глядя, как он гаснет, ровно, как и её любопытство, утоляемое этим вопросом. — Нет, схуяли мне делать это? — честно заявил я, действительно не видя в этом никакой логики. Она одобрительно хмыкнула, услышав мой уверенный ответ, похоже, полностью её удовлетворяющий, проглатывая собственное несказанное «еще бы, блять, ты попробовал задуматься об обратном». Мы теперь что, все малейшие проблемы будем решать расставанием? Толку в отношения тогда вступать, если это нихуя не значит, и ты готов бросить все, чего так долго добивался, из-за одного недоразумения? Это бред. Хуйня какая-то, ну? Как еще живописнее сказать? Пускай он слегка с шизой — да, есть момент, но это не отменяет того, что это все ещё тот самый парень, Паннакотта Фуго, которого я любил, а как, скажите мне, нужно любить человека, чтобы бросить его за то, в чем он и виноват-то толком не был? Я даже не совсем был уверен, почему именно мы поругались — нам просто стоило поговорить. Её голова коснулась моего плеча, но затем, будто опомнившись, она встрепенулась, сев ровнее, делая вид, что ничего не произошло. Снова мелочь, напоминающая мне о нем — привычка притворяться сильным, бояться сделать что-то не так, избегая близости и пресекая любую попытку заботы. Нет, теперь я буду внимательнее. Я сел поближе, толкнув её плечом, ничего не говоря, просто ожидая — если захочет, она сделает это. К ней нужен был такой же подход, как и к нему — на том они с ней и сошлись, должно быть? Секунда. Другая. Десятая. Ещё немного. Её упрямство дало трещину: она легла на плечо, касаясь моей руки, перебирая пальцами куски висящего бинта, оставленного Панной, наверное, из эстетических соображений. — Ты правда считаешь, что я ему совершенно не подхожу? — секундная слабость. Она была грубой, бестактной и не заботящейся о чьих-либо чувствах, потому я совершенно не ждал от неё поддержки и попыток доказать мне обратное, чтобы сгладить углы в наших натянутых отношениях. Вздохнув, она обвязала остаток бинта вокруг запястья, признаваясь: — Как кофе с молоком, — без особого энтузиазма произнесла она. — Что? — я печально улыбнулся, совершенно не понимая, какой кофе и какое, чёрт возьми, ещё молоко, когда речь шла о людях. — Ты не подходишь ему так, как кофе не подходит к молоку, — она хохотнула, заметив, что я расстроился ещё сильнее, уточняя: — не всем приходится по вкусу, не все будут согласны с таким вкусовым сочетанием, не все поймут, но, как факт, они друг друга отлично дополняют. Ха. И правда, прозвучало хорошо. — А вы с Триш? — Как керосин и спичка, — она помолчала, выбирая выражения, — если хоть одна уступит — всё погорит к чертям собачьим. Тоже верно. Я хмыкнул, соглашаясь, немного приободряясь от мысли, что проблемы в отношениях есть у всех и всегда, другой вопрос, кто с ними лучше справится — и у керосина со спичкой было право существовать, например, в условиях керосиновой лампы, которая просто не будет работать, если их разъединить. Так и с кофе, то же латте, что не может существовать ни без кофе, ни без молока — пускай многие всё равно предпочтут выпить что-нибудь другое. Это не имеет значения: важно лишь, чтобы молоко и спичка были довольны положением вещей.

***

— Не хочешь, может, вместо меня завтра поработать? — парень стоял у стены, разминая спину. Допив последний глоток воды, он смял пластиковую бутылку и отбросил в сторону, взявшись за очередной ящик, конца и края которым не было даже спустя несколько часов работы. — Хорошо ты устроился, — я вытер испарину со лба, присаживаясь на один из ящиков, — почему ты вечно находишь самую грязную и трудную подработку? Сказал, значит, что гараж небольшой разгрузить, а в итоге — заводской склад, заваленный коробками и мешками, которые нужно перенести из одной части помещения в другую. Да тут бригада целая нужна, а нас — всего двое! — Не ной, труд даже из обезьяны человека сделал, глядишь, и из тебя что-нибудь вылепим, — он присел рядом, приобняв меня, — шучу, спасибо, что пришёл. Я хмыкнул, отпихнув его локтем. На самом деле, я был даже рад, что он загрузил меня работой, пускай массив из оставшихся ящиков напрягающе возвышался за спиной, кажется, становясь лишь больше, намекая, что торчать мы будем тут до самой ночи, но… Ничего страшного, все планы на вечер всё равно пошли по пизде, спешить мне было некуда. — Расскажи пока, что нового, — я встал, подняв ящик, на котором сидел. — Нового? Ну… Он улыбнулся, приятно удивившись тому, что я поинтересовался: мы вернулись за работу под аккомпанемент из его рассказов о своей бурной будничной жизни, приговаривая, что скучает по временам, когда мог разделить такие моменты со мной. По крайней мере, я ни о чем не жалел. Я искренне считал, что качество моей жизни значительно выросло после знакомства с Паннакоттой, который, сам того не зная, крайне положительно на неё влиял. Пьяный, в окружении кучи незнакомых людей, мне казалось, что я счастлив. Каждый раз, изо дня в день, встречая рассвет — мне казалось, что всё ровно так, как и должно быть. Лучше не придумаешь. Зачем стараться, зачем напрягаться, когда можно превратить жизнь в сплошной праздник, кончающийся лишь опустошением желудка, не думая о том, что будет там, в далёком эфемерном завтра? Что, если я умру, так и не дотянув до утра? До этого самого «завтра». Тогда всё, что ты делал и чего добивался, теряет смысл. Раз так — нет смысла даже попытаться, правильно? Я спокойно жил все эти годы, рассуждая подобным образом. Меня расстраивала в такие моменты лишь единственная мысль, что, наверное, моя мама была бы разочарована во мне — не такой она мне жизни хотела, не такого ждала от меня. И отец. Хотя… Он и так был разочарован, давным-давно, не сделав мне даже одолжения в виде родительского совета на грядущую взрослую жизнь, оставив меня без цели, мечты и ориентира. Но я так и не понял, чем сумел разочаровать его в свои десять лет. Он гордился бы мной больше, если бы я умер следом за ней? Скорее всего. Но я не умер — ни в десять, ни в пятнадцать, ни к своим, почти что, двадцати — был ли в этом какой-то смысл? — Наранча, — Гвидо провел ладонью перед моим лицом, проверяя, замечу ли я. Задумался. Ненавижу. — Чего тебе? — я нахмурился, схватив его руку, отводя в сторону. — Совета спросить хочу, — он смутился, ловя мой непонятливый взгляд, — как думаешь, может, в кино его позвать, а? — Кого? — спросил я, правда не понимая, кого из своих многочисленных пассий он подразумевает. — Кого? — раздраженно переспросил он, думая, что я издеваюсь. — А… — догадался я, — это как-то совсем по-гейски, не? — Чувак, — он улыбнулся, едва сдерживая хохот, — как ты умудряешься быть одновременно и геем, и гомофобом? — Точно, ну, — я прикинул, представляя такой дуэт в кино, — думаешь, сойдётесь во вкусах? — Не тупи, — чужая рука хлопнула по моей спине, — кто ходит в кино, чтобы реально смотреть фильмы? — Все? — риторически переспросил я, затем осознав, — А-а-а, понял! Ну ты и придумал, конечно. — В плане? — переспросил он, сплюнув на бетонный пол. — Ты бы в туалет его ещё позвал, чего медлить? — засмеялся я, вспоминая, что мы с ним — тупой и ещё тупее, особенно там, где дела касались романтики. Он заржал, кажется, представляя себе это мероприятие, соглашаясь, что это тупо, правда тупо, учитывая, про кого шла речь. Неужели Джованна пойдет с ним в кино, чтобы целоваться на задних рядах в темноте? Хуй я в это, честно, поверю. Хуй он вообще с ним куда-либо пойдет, если честно. Грустнее лишь то, что это осознают все, в том числе и я, кроме него. Нет шансов у простодушного флиртующего паренька, любящего Монику Беллуччи и копаться в машинах, попивая тёмное пиво по скидке, зацепить такого, как Джорно — воспитанного и цивилизованного юношу, пахнущего цветами и читающего какое-нибудь «мёд и молоко», думающего, наверное, в последнюю очередь о том, как пососаться с кем-нибудь в темноте. Ах, точно, херово я знаю Джованну — он бы и не против, конечно, но не с Гвидо. Зато с кое-кем, само собой, за милую душу. — Всё, ебись сам с ним, не хочу, — я разозлился, пихнув его в сторону, складывая очередной ящик в кучу, — иди к нему и поговори уже, решите этот вопрос, пока он не разъебал мои отношения! — Нара, ну че ты? — он опечалено глядел мне вслед, понимая, про что шла речь, — Меня тоже злит, что всё складывается таким образом — сердцу не прикажешь, сам знаешь. Все знают. Чёрт возьми, все об этом знают! Этого ли ты добивался, Джованна? — Где твоя былая уверенность? Столько человек через твою постель прошли, а тут — ну прямо-таки крепость, не падающая под твоим напором? Напрягись уже, братан! Я злился, сорвавшись на него — к сожалению, тяжкий труд не растворил в физической усталости мои грусть и раздражение от невозможности повлиять на ситуацию. Гвидо был тем, кто мог хоть что-нибудь сделать, но ничего не делал — это выбивало меня из колеи ещё больше, заставляя сжимать в руках деревянный угол ящика, чувствуя, как он жалобно трещит под нажимом моей руки. — Чёрт, к чему эта спешка? — вздохнул Гвидо, не прочувствовав атмосферу, считая, что я зря кипишую. — Спешка? Ты чего, блять, ждешь? Пока мы их под одеялом застукаем? — ящик треснул, а я продолжил ругаться, отбросив его в сторону, — Тогда, нахуй, будет достаточно вовремя, чтобы нормально к нему подкатить? С каких пор ты такая тряпка? — Н-нет, ну, то есть… — он замялся, не найдя, что возразить, зная, что я прав, не ожидая, что я могу так вспылить из-за вещей, которые ему кажутся ерундовыми, — Хуй с тобой, я сделаю это, ради тебя и нашей дружбы, но, клянусь, если он меня пошлёт… — И чё тогда? — я нервно хохотнул, пытаясь понять, действительно ли он не понимает меня, или просто раздражает специально, назло, осознавая, что Джорно ему и так откажет. — Я буду винить тебя в этом и проклинать до конца жизни, — он вздохнул, понимая, что это такая себе угроза на практике. Делать нечего. Диалог окончен. Пускай тоже что-то делает, а то в ус не дует, пока его пассия доставляет мне проблемы. И не только мне. Это ни в какие рамки, ну честное слово! Бездействие этого горе-казановы сводит меня с ума — не сделает он, так сделаю я! Только останусь в итоге виноватым, потому что предал друга и его интересы, а я так не могу. Дружба была мне важна, очень важна, особенно с Гвидо — моим единственным лучшим другом, но Паннакотта тоже был мне дорог, очень-очень, и я не могу спокойно жить с мыслью, что кто-то ещё к нему неровно дышит. Кем быть надо, чтобы просто взять и смириться? Кем? Гвидо, должно быть, Мистой. Может быть, я был резок, был груб, но с ним, с Мистой, нужно только так — иначе он и слушать бы не стал! Вот всегда так — мне нужно кричать, чтобы меня услышали. Нужно кричать, чтобы человек осознал, что не всё, что я говорю, просто бессмысленная хуйня, которую я несу от делать нечего. Я был недалеким, грубым, не самым красноречивым, инфантильным и доверчивым — но я всё ещё переживаю, всё ещё ревную, всё ещё люблю и всё ещё испытываю те же чувства, что и все вокруг. Почему все забывают об этом? Или просто не хотят замечать? Почему никто не воспринимает меня и мои чувства всерьез? Стал бы Миста думать, что я чувствую, если бы я не вспылил, если бы не накричал на него, так глупо срываясь? Задумался бы, что «чёрт, всё в моих руках, я могу решить эту дилемму»? Нихуя подобного! Он, вероятно, уже даже смирился с тем, что Джорно не может определиться, принимая ухаживания от него, но думая о другом человеке! Предложи тот отношения втроём, я, блять, клянусь всем, что у меня есть, что он послушно бы согласился, да ещё б и спасибо сказал, что позвали. Бесит! Не могу. Работа-работа-работа-работа-работа и только работа…

***

Два часа ночи. Склад Гвидо был успешно разгружен: я ушел, напомнив ему о том, что он должен сделать, отказавшись от выпивки после хорошо проделанной работы. Было не до этого. Спина отваливается, а тело — пыльное и липкое от пота. Хочется смыть всю эту грязь. Я тянусь к струе воды — ещё чуть-чуть… Холодно. Ледяная — горячую, должно быть, отключили. Отстой.

***

Я стоял перед его дверью, лохматый, уставший и грязный, ожидая увидеть недовольство вперемешку с отвращением, размазывая по щеке липкое пятно графитовой смазки, боясь только одного — прогонит ведь. Но ноги сами привели меня сюда — будет глупо развернуться и уйти. Хотя бы попрошу прощения, ну? Тук. И я пойму его, если эта дверь так и не откроется: у него были все причины обижаться на меня, ровно как и все причины, чтобы не тратить на меня свои свет и воду. Не тратить свои время и нервы, чтобы выслушать очередное «прости меня». Создавалось впечатление, что я больше ничего и не умею, кроме того, как бестолково просить прощения, не вкладывая в них ни капли, как может показаться, искренности — просто так, ради галочки, чтобы спать со спокойной душой, зная, что я извинился. Не открывает. Спит, может? Не хватало ещё разбудить его. Может. Конечно, спит, на дворе уже ночь стоит давным-давно. Неуверенный шаг назад — и я отошёл от двери, собираясь уйти, едва находя в себе силы, чтобы просто ровно стоять, не прибегая к помощи ровных светлых коридорных стен. Идиотизм. Я так устал. Прикрыв глаза, я прильнул-таки к стене напротив, расстроенно завывая от бессилия: сил нет, пачка сигарет пуста, утром пары, а на душе — жизнь смачно нахаркала, не пожалев ни капли. Наверное, это была ровно та жизнь, которую я заслуживал? Пускай так, нет смысла жалеть себя — красивого мало. — Долго стоять будешь? — зевая, переспросил парень, стоящий у дверного проема, — Тебе незачем стучать, чтобы войти. Стоило услышать одну единственную фразу, как сердце ударилось, разгоняя кровь, заставляя меня позабыть даже об этом угнетающем утомлении: он стоял напротив, вроде и далеко, вроде и на расстоянии вытянутой руки, весь лохматый и уставший — должно быть, не мог заснуть все это время. Незачем стучать в дверь, которая открыта. Он впустил меня внутрь, помогая стянуть ветровку, замечая, что сил у меня на это совсем не было. Я огляделся: горела настольная лампа, а перед ней — записная книжка, что ли? Середина ночи, а он продолжает заниматься какой-то писаниной. Неисправимый человек. Кому что — кому тяжести таскать, кому тексты писать. Каждый расслабляется по-своему. Следом за ветровкой была снята и футболка. Никакой разницы, впрочем, нет — если она грязная, то какой от неё смысл. Пускай валяется на полу, а утром постираю. Всё немного в тумане. Он позволил мне воспользоваться ванной и ополоснуться. Новая струя воды — я касаюсь её, зажмурив глаза, боясь, что кожу обожжёт холодом. Тепло. Облегченный вздох. Я умылся, намочив волосы, подняв взгляд, обтираясь махровым полотенцем: каскад отражений на разбитой поверхности, оголенное дерево на тех местах, откуда посыпались осколки, и засохшие рудые пятна на том, что сумело уцелеть. Интересно, какая мысль пришла ему в голову, когда он ударил его? У меня в комнате тоже была вмятина от удара — похоже, у нас с ним было что-то общее. Например, неконтролируемый гнев, вымещаемый на предметы интерьера. — Ты обижаешься? — крикнул я из ванной комнаты, прислушиваясь к эху. Молчание. Игнорирует или не услышал? — Почисть зубы, — всё, что он сказал, уходя от вопроса. — А? Почему… — задумался я, разглядывая зубы в остатках зеркала. Чистые ж. Жвачку мятную жую, чё такое-то? Брюзга. А, стоп… Дошло! Я засмеялся. Такой он… Паннакотта. Это самый странный способ намекнуть, что мы, вероятно, будем целоваться. Значит, не обижается. Чищу. Мятная паста горчит, обжигает, вынуждая скривиться, в противовес пускай и мятной, но сладкой жвачке. Зато вода мягкая, тёплая — я спокойно всё смыл, чувствуя, как тепло обволакивает и убаюкивает, громко зевая: Секунда. Две. Ещё несколько — Паннакотта тоже зевает вслед за мной. Темно. Он выключил свет, закончив работать. Я всё ещё чувствовал себя виноватым, поэтому колебался, думая, стоит ли мне лечь рядом: — Можно остаться? — спросил я, замечая, как мой голос стал тише, будто подстраиваясь под обстановку. — Нельзя, — строго сказал он, отвернувшись к стене. — Ладно… — я согласился, что это справедливо, пускай и не ожидал, что он откажет, учитывая, что не обижается. Я поднял свою футболку с пола, печально сжимая её в ладонях. — Ну, пойду, — прозвучало совсем тихо, — закроешь дверь? Он развернулся, глядя на меня с немым вопросом: — Издеваешься? Я улыбнулся, бросив футболку на пол, послушно ложась рядом, прижимаясь как можно ближе — не подумайте ничего, у него кровать односпальная, довольно трудно уместиться на ней вдвоем, но я был и не сказать, что слишком против ютиться. — Как день прошёл? — я приобнял его, тихо прошептав это у самого лица, чтобы не шуметь. — Спи, — смущённо прошипел он, сжимая мою руку, — спокойно прошёл, отдыхал от тебя. — Отдохнул? — переспросил я. — Более чем, — самоуверенно ответил он, повернувшись ко мне, — а у тебя? — Ящики таскал, целую кучу, — вздохнул я, чувствуя, как побаливает шея. — Устал? — глупый вопрос, но я мог его использовать в свою пользу. — Недостаточно, — я привстал, глянув на него, не сумев сдержать улыбку, которую он, должно быть, не видит, — смотрю, и у тебя сил многовато? — Гирга, — строго переспросил он, чувствуя неладное, — чего тебе? — Фуго, — я повторил, зачем-то, за ним, зовя его по фамилии. — Гирга. — Фуго. — Ги… — я прервал его поцелуем, чувствуя, как по спине пробегают мурашки от того, как он серьезно проговаривает мою фамилию, произнося ее четко и ровно, на одном дыхании. Он обвил мою шею руками, притянув поближе, а я ни на секунду не задумался даже о малейшем сопротивлении, позволяя ему гладить мою голую спину холодной ладонью, а другой, забинтованной, взъерошить и без того вечно лохматые волосы. Невозможно сказать «нет». На самом деле, я бы позволил ему что угодно — не было необходимости даже говорить об этом, это очевидно. Моё тело послушно смягчилось в его объятиях, расслабившись: это было странно, учитывая, что я был вечно в напряжении, высказывая настороженность ко всем людям вокруг. Я доверял ему всеми фибрами души, каждым волоском, каждой клеточкой тела, каждой частичкой кожи, поэтому, верно быть, и имел такое дикое желание удостовериться в том, что он доверяет мне хотя бы наполовину так же, как я ему. Мягкие губы, ласковые прикосновения, настойчивый, но аккуратный я — всё чудесно. Так, как и должно быть, лучше не придумаешь, но почему я чувствую неудовлетворение, пока сердце так быстро бьётся, подтверждая, что меня все устраивает? Наверное, я слишком скромничаю: он дал буквально мне право вести себя так, как я бы мог, но… Не знаю, как объяснить — рука не поднимается. Что же делать? Я замялся, отстранившись, пытаясь придумать какое-либо решение, или хотя бы объяснение своих спорных чувств. Мне хотелось быть ближе, но я не хотел принуждать его, и не хотел, чтобы ему показалось, что я совсем озабоченный — думаю только о низменном и грязном. Это совершенно не так. Тем более, любовь — это про уступки, про компромиссы, разве нет? Я был принципиальным, но мои принципы — жалкая пыль, когда рядом он: теплый, живой, заинтригованный и смущённый. — Нара? — спросил он, замечая, что я остановился и замер. Была не была. Я забрался на него, переставив ногу, прижимая его грудь руками ближе к кровати, не позволяя привстать. Как же стыдно! Никогда себя не представлял в… Такой ситуации? Вдох. Всё хорошо. Всё хорошо… Это было нагло, грубо — как и ожидалось, наверное, от меня, но он не скинул меня, хотя, конечно, запросто бы смог. Его грудь быстро вздымалась под моими ладонями: Я нагнулся, начав бегло целовать его, вторя трепетным стеснительным вздохам. Пуговицы на рубашке давным-давно разошлись, оголяя его торс, на который я так и не глянул, отводя взгляд в ванной, когда мне, конечно, пиздецки хотелось глянуть. На самом деле, я вообще никуда не смотрел, боясь, что он расстроится, а он, напротив, расстроился, что я не смотрю? Вот беда. «Веди себя обычно» — вот и веду, пускай, конечно, немного в несвойственном амплуа. Неловко. Быть в такой позе неловко. Но с каждой секундой мне все больше и больше нравилось: я чувствовал боль в пояснице, спине и шее, но все эти неприятные ощущения гасли на фоне обжигающего стыда и возбуждения. Его пальцы впились в мои ляжки так сильно что, наверное, останутся синяки: — Перебарщиваешь, — простонал я далеко не от удовольствия, чувствуя боль одновременно во всех частях тела, — понежнее давай, а? — Не умею, — честно признался он, ослабив хватку, — прости. — Ничего, — я поднял голову, пытаясь вглядеться в темноту и различить в ней черты его лица, не понимая, в каком настроении он находится, — всё в порядке? Он, должно быть, нахмурился, сжимая пальцы обратно, пытаясь понять, что во фразе «веди себя обычно» было мне неясно: — Бля, я понял! — я зашипел от боли, сжав пальцами его талию, слыша, как он возмущенно вздыхает, — Всё-всё! Не я эту войну начал, не я! Я опустил голову ниже, прикусив кожу возле ключиц, спускаясь поцелуями вниз, продолжая временами поддевать и покусывать кожу, оставляя покрасневшие свежие следы от зубов и засосы, пока чужие руки пытаются оттолкнуть меня, приговаривая: — Идиот, не кусайся, я… — он громко дышал, пытаясь придумать, чем мне пригрозить, понимая, что, скорее всего, в такой ситуации уже сделать ничего мне не получится. Это прозвучит лишь как флирт. Я выровнялся, отстранившись, собираясь что-то ответить, чувствуя под собой, как кому-то становилось крайне тесно в штанах, смущённо прикрыв ладонью рот, начав смеяться, скорее, от удивления: — Так, значит… — я проглотил смешок, серьезнее спрашивая, — такое тебя возбуждает, да? — Заткнись, заткнись, молю, ничего не говори… — он злился на себя, отвернувшись, ослабив хватку, бессильно опустив руки на постельное бельё, сжимая простынь. Ну вот, глядите, щас заплачет небось! — Успокойся, всё хорошо, — я утешающе провёл вдоль живота, подразумевая, что меня ничего в происходящем не смущает ни капли, — главное, чтобы тебе нравилось… Я стыдливо помолчал пару секунд, перед тем, как добавить: — Если тебе, конечно, нравится… — я замолчал, думая, насколько этот вопрос глупо прозвучал, когда я и так буквально чувствовал физически, нравилось ему таки или нет. Конечно, ему, блять, нравилось. Чего греха таить, я и сам не скромничал, пускай, конечно, он этого не знал — это к лучшему. Ничего, сегодня это не имеет значения. Я приподнялся, слыша, как он облегчённо вздыхает. Такой я тяжелый, что ли? Быть не может. Скорее от факта, что больше не трусь об него задницей в такой постыдной позе? Я бы засчитал это в минусы, будь на его месте. В любом случае, дать я ему не могу — я к такому не готов, да и, честно говоря, мы оба не совсем знаем, что делать, но просто так не отпущу — жестоко это. Возбудим и не дадим — это, как-то, совсем не по-человечески. Может, я не так углублен в эту тему, но, думаю, справлюсь. Я сполз немного назад, подцепив пальцами край штанов. — Прости, — прервал он меня, тихо прося прощения. — Чё? — неверяще переспросил. — Я всё порчу. — Я тебя умоляю, не сейчас, а? — я вздохнул, спуская штаны ниже, — Неудобно обсуждать что-то, находясь между твоих ног. — Тебе не нужно… — Надоело, не указывай мне, — я начинал раздражаться, вкладывая в свои действия все больше страсти и настойчивости, — мы сейчас не конспекты по термодинамике пишем, расслабься. «Как тут расслабиться» — едва заметно прошептал он, но, тем не менее, прекращая сжимать простынь. Он прикрыл глаза, доверившись мне. Моё сердце пропустило удар — ну неужели! Я уж думал, что это никогда не случится, а, как оказалось, достаточно было просто залезть к нему и в душу, и в ширинку — делов-то. Убедившись, что чужое колено предательски не ебнет меня между ног, я приспустил все, что только на нём было в такой момент, чертыхаясь, потому что в темноте, честно говоря, не шибко удобно было заниматься таким. Особенно мне, как человеку, которому и стесняться-то нечего было. С другой стороны, зачем свет, когда и интуитивно всё ясно — чего я там не знаю? Ладно, есть, переживаю немного, первый раз таки — у меня с членами, у него вообще. Нужно постараться, чтобы заранее не испортить впечатление о ебле, как виде времяпрепровождения. Что я, парня своего же ублажить не смогу? Как мне в глаза ему утром смотреть, если поизвожу его, но ничего не сделаю? Вздох. Ладно. Ничего страшного в этом нет. Я осторожно взял член в руку, издавая неясное никому, кроме меня, «ебать». Прилично. А так скромничал, будто и показать нечего, хотя, конечно, сомневаюсь, что он комплексовал по этому поводу — причин, как таковых, нет. Он был приятным, как человек: часто мылся, брился, использовал свежий парфюм, совершенно не пидорский, как я мог бы выразиться раньше, носил чистую глаженую одежду — ни к чему не придраться. У меня не было буквально ни одной адекватной весомой причины, чтобы перехотеть делать это — я их, честно, и не искал. Ничего удивительного не было, он всегда был таким — идеальным, но без фанатизма, как Джованна. Вот к последнему в трусы я бы точно не полез. Я немного привык к этому ощущению, прислушиваясь к чужому дыханию, чтобы начать двигать рукой в такт ему. Я жалел, что не могу видеть его лицо, но был рад, что он не может видеть моё — я глупо улыбался и, должно быть, краснел, осознавая, насколько влюблен в этого человека был — безоговорочно и самоотверженно, никогда ранее не представляя себя с чужим членом в руках, но теперь, вытворяя такое, я начинал задумываться, что стоило попробовать раньше, убеждая его всеми правдами и неправдами. Это определенно того стоило. Пускай пылкости и самоуверенности мне было не занимать, я все равно сдался, ударяясь в запоздалые прелюдии, целуя его живот, продолжая касаться члена здоровой рукой, чувствуя, как осторожно он выгибается под влажными напористыми поцелуями и прикосновениями, едва сдерживая радость от происходящего. Я был рад не самому факту, что оказался с ним в постели, а факту, что он больше не боится, не убегает, не отстраняется, и я — тоже не убегаю и не боюсь. Это все было так глупо, неумело, но важно лишь то, что я делал это искренне, и, кажется, это приносило, свои плоды: — Мх-х, — из него вырвался первый полустон, стыдливо скрытый рукой. Не поверив своим же ушам, я повторил последние пару действий ещё раз, но никакого эффекта это не возымело — жаль. Попробуем по другому. По влажному языку скатилась струя прозрачной слюны, и, подхватив её рукой, я сделал медленное движение ладонью вниз, замечая, насколько проще стало двигаться — должно быть, стало и приятнее? Прислушиваюсь. Только вздохи. Я расстроился, не понимая, что делаю не так. Может, попробуем так? Я задержал дыхание, вбирая в рот его член настолько глубоко, насколько мне мог позволить мой рвотный рефг, впрочем, не имея необходимости проталкивать до самых гланд — этого было достаточно. Язык — все, что у меня было, другой вопрос, как его грамотно использовать? Всё-таки, я не порно-актриса, не знаю всех тонкостей невероятного крышесносного минета. Язык сам скользнул вдоль, концентрируясь на головке — тут мне везло, ведь, будучи парнем, я и сам знал, где будет приятнее, отталкиваясь от собственных желаний и предпочтений, которые у нас с ним, похоже, пересекались, выливаясь в уже более уверенный стон. Переключившись опять на руку, я поднялся выше, целуя его шею, продолжая двигаться, интересуясь: — Скоро? — я чувствовал, как кисть онемела, устав от ритмичных быстрых движений. Мне хотелось, конечно, заниматься этим так долго, насколько будет возможно, но утомление и желание спать напоминали о себе, глаза предательски закрывались, а больная спина мученически стреляла каждый раз, когда я склонялся над ним. Смутившись, он прикрыл глаза локтем: — Не спрашивай, — он томно вздохнул, прижимаясь поближе, поглаживая мой затылок, — дурацкий вопро… ах.. — Ах! — я, не удержавшись, сам застонал от радости и восхищения — получилось! Облегченный вздох. Всё! Моя совесть чиста: и извинился своеобразно, и приятно сделал, доверие заработал и убедился, что вообще что-то понимаю в этом. Он стыдливо молчал, думая, наверное, как всё это грязно и неправильно, наверняка жалея, что позволил мне, а, может, и нет — кто его знает? Пускай не так хорошо, как могло бы быть, но в следующий раз — точно будет лучше! Кто бы, правда, мог подумать, что сосать буду я? Кому расскажу — не пове… Стоп. Такое, наверное, никому лучше не рассказывать… Я самодовольно поднял свою футболку с пола, осторожно вытирая все улики, чтобы не испачкать, не дай бог, чистейшее постельное бельё, сразу же пресекая его попытку возразить: — Тихо, — я поцеловал его напоследок в живот, приводя его одежду в порядок, — утром постираю. Сбросив её на пол, я прилег на место, практически сразу же проваливаясь в сон, поддаваясь влиянию дикой усталости и расслабленности от близости с любимым человеком, слыша лишь напоследок: — Люблю тебя… — прозвучало совсем тихо, но он подвинулся ближе, приобняв меня со спины. «Я тебя тоже» — провалилось где-то в темноте, оставаясь внутри пустой головы, заполняя собой пространство. Думаю, он и так это знает. По крайней мере, точно догадывается.