Метафизика

Я помню дождливое лето

Гараж, посиделки, закроем дверь

Друг друга хватало без всех сигарет

Что же с нами случилось теперь?

Ты куришь и врешь, не даёшь говорить

Выдыхаю без фильтра ложь

Но в моем сердце выжигал своё имя

И фразу "брошу позже"

алёна швец. — курение убивает.

Сидя перед учебником по термодинамике, я проклинал Мисту просто всеми словосочетаниями, родившимися в затуманенной измученной голове, глядя на буквы, плывущие мимо сознания. Что же, блять, он смешивает каждый раз в своих напитках? Само собой, голова болела в меньшей степени из-за выпитого алкоголя, сколько по своду кучи иных причин, но всегда было проще обвинить в своих неудачах кого-то ещё, постороннего, чем признать, что хуже себе делаешь ты сам. С другой стороны, у меня было право винить кого-либо ещё — вредную привычку выпивать я перенял именно от них, в том числе от Мисты, значит, совесть моя была на некоторый мизер чище. После случившегося я больше не смог уснуть, поэтому, предупредив остальных, вернулся к себе, в общагу, в полном одиночестве, не имея больше желания оставаться там ни на секунду, и, как минимум, контактировать с кем-либо до завтрашнего дня. Однако Гирга, правда, как и обещал — пришёл утром, как мы договаривались, чтобы продолжить занятия. Черт бы побрал его пунктуальность и честность. И черт бы побрал тебя за то, что ты ушел, строя из себя неясно кого. Дал бы мне затрещину, образумил, или отрезвил, отведя в ванную, обливая ледяной водой — тоже было бы действенно. Лишь бы не оставлял совсем одного… Нет. Не нужно перекладывать вину на того, кто никак виноват в случившемся не был: вся вина висела исключительно на мне, я это осознаю и принимаю, не отрицаю, считаю, что мне следует попросить прощения. Уметь принимать свою вину — взрослый достойный поступок. Я себя взрослым человеком вполне считал, значит, следует соответствовать. Но за что именно просить прощения-то? За то, что я приставал? Это ведь Гирга, как его могло оскорбить такое? Да и в процессе было заметно, что ему происходящее приходилось по душе — кого он пытался обмануть, ссылаясь на скромность и добропорядочность? Благоразумие, ага! Неужто мой парень — сама Богородица, дева Мария, из плоти и крови? Глядите, так чист, что, должно быть, родит скоро от непорочного зачатия? Или, может, следует попросить прощения за то, что я вовсе не сопротивлялся, когда… — Паннакотта. Чужой голос вырвал меня из неприятных воспоминаний. Гирга, похоже, уже ждал минут десять, пока я начну диктовать ему что-то, а я молчу, думаю о своем — неудобно. — Прости, задумался, — оправдание прозвучало совсем нелепо, неуместно в той обстановке, в которой мы были с самого утра. Под его ладонью зашуршали тетрадные листы — он пролистал тетрадь, открывая какую-то случайную страницу, думая, что сказать, чтобы сделать наше молчание менее неловким. — Прости, что ушел вчера, — Наранча опустил взгляд куда-то вниз, средь ровных линий, проходящих вдоль белого листа, будто пытаясь прочитать там, среди синеватого витиеватого текста, что-то, что ему следует сказать дальше, — мне не стоило оставлять тебя, но мне не хотелось, чтобы ты, ну… Он замялся, размышляя, будет ли вообще правильно говорить о таком со мной: — Ненавидел меня утром? — прозвучало серьезно, будто он действительно считал, что я, вероятно, так себя вести и буду. Я и так ненавижу тебя. Точнее, нет, не ненавижу. Как я мог его ненавидеть? Что я несу? «Я ненавижу себя за то, что случилось, но знаю, что этого бы не произошло, если бы ты остался рядом». Эти слова так и остались внутри. Я не имею права произносить их, особенно перед ним — он не виноват. Тяжёлый неподконтрольных вздох вырвался, но я, совладав с собой, натянул лёгкую улыбку и слегка прикрыл уставшие глаза, скрывая свои переживания за этой, наверное, неудачной попыткой лицемерить. Возможно, Триш бы обратила внимание, что что-то не так. Миста бы, вероятно, тоже прочитал меня, как открытую книгу по термодинамике, лежащую прямо на столе передо мной, ожидая своего часа. Но Наранча, он, знаете, был простым, доверчивым, не ищущим подвоха в людях, особенно в близких, поэтому он легко повёлся, улыбнувшись в ответ. Глядя на эту улыбку, я нехотя вспоминал, материализуя события вчерашней ночи в голове: Джорно, в компании своей привычной легкой улыбки, стоял возле дивана, похоже, не чувствуя ни капли страха или неловкости, как могло показаться сначала — он знал, наверняка, что делает, и знал, что за этим последует. Увидев её, усмешку, я просто потерялся, не веря, что он действительно сделал это. Его тень насмешливо возвышалась надо мной, будто напоминая, каким мелочным и незначительным я был в сравнении с ним, издеваясь, ядовито скаля клыки из темноты, умоляя, мол, «расскажи, давай, и тебе никто не поверит» — выставят лжецом или, на крайний случай, дураком, захотевшим внимания и сочувствия. Вероятно, если я дам ему пощечину — он подставит вторую щёку — таким человеком он был, ебаным альтруистом, поэтому я, оттолкнув его в сторону, прошел мимо, морщась от этого гнилостно-сладковатого аромата, преследующего меня теперь постоянно, отставляя его в компании собственных мыслей. Я виновато подошёл к Гвидо и, увидев, как он был рад меня видеть, будто мы не виделись точно с десяток лет — едва не разрыдался, думая, как же такое могло произойти. Как такое опять могло произойти именно со мной? Я что, проклят? За пару минут я предал сразу трёх человек: Наранчу, как человека, который любил меня. Мисту, как человека, который мне доверял. И себя. Я… Почему? Почему я вечно все порчу? «— Может, провести тебя?» — спросил он, видя, что мне было нехорошо, а я молчал, едва сдерживая рвотные позывы от накрывающей тревоги, вперемешку с остатками разочарования в сегодняшней ночи, лишь несмело кивая, что, мол, «не стоит», переступая порог, не сумев даже попрощаться приличия ради; но и блевать мне было нечем, чтобы хоть немного избавиться от этой горечи, поселившейся внутри, разливающейся ядом по каждой клетке моего тела, заставляющей задуматься о вещах нехороших, неправильных; Я слегка коснулся сухих губ, понимая, что мне всё это напоминает: Невозможность отмыться. Ни от чужих взглядов, ни от чужих прикосновений, ожогами покрывающих мое тело под одеждой, скрытых от чужих непонимающих глаз и нелицеприятных мнений, осуждающих и грызущих, напоминающих мне, что случилось когда-то, и тыкающих кривыми длинными пальцами в то, что случилось сегодня. Это не было недоразумением: он, находясь в ясной памяти, осознанно решил делать со мной все те вещи, которые ему желалось, даже с условием, что я не был в состоянии дать согласие — ни прямое, ни косвенное. Вся патетика человеческих чувств ко мне неизбежно вела к желанию, что ли, исключительно обладать мной? Истязать, мучить и позорить? Использовать, самоутверждаясь на моём фоне? Отвратительно. Он знал, что я был «занят», если можно было выражаться подобным образом, но Гирга, по всей видимости, был лишь пустым звуком, не стоящим даже упоминания. Единственный человек, уважающий меня, мои чувства и мнение, был недостоин того, чтобы его воспринимали всерьёз вместе со всеми его намерениями по отношению ко мне? Меня пиздец как злило это: это было неуважительно по отношению ко мне, это было неуважительно по отношению к человеку, которого я выбрал лично — о чём могла идти речь тогда? А по отношению к Гвидо? Он ведь, получается, издевается над ним, лжёт, играет с его чувствами, зная, что тот по-настоящему глупо влюблен в него, слепо и доверчиво? Разве это честно? Можно ли так? Не совестно ли ему? Грязь. Не могу. — Запиши это, — я указал на первый попавшийся под руку абзац, даже понятия не имея, было ли там что-то важное, — я вернусь через… Не смог договорить, прикрывая опять рот рукой, выходя из комнаты. Нужно умыться холодной водой, станет легче. Подышать возле окна свежим воздухом — поможет, наверное, справиться с накатывающей тошнотой. Но поможет ли жесткая грязная общажная вода отмыться? Маловероятно. Вода с таким, пожалуй, не справится. Сгореть бы, как Жанна д'Арк, что была абсолютно чиста — огонь испепелил, кремировал все её ошибки и несправедливости мира, очистив её совесть перед тем, как покинуть мир живых. Но сжигать меня, как ведьму, никто бы не стал ни тогда, ни сейчас. Погореть я мог, разве что, со стыда, да осознания собственной убогости. Думая об этом, мне стало немногим полегче — глумиться над собой тоже нужно уметь, особенно с таким профессионализмом, как у меня. — Фуго, — знакомый голос прозвучал из-за спины. Нет. Блять, нет, только не ты. Нет-нет-нет, умоляю. Только не он. Ласковый, мягкий, не излучающий ничего, кроме доброжелательности и понимания — Джованна. Весь такой светлый, идеальный, не вызывающий к себе совершенно никаких вопросов, обожаемый и любимый сплошь и рядом. Собственной персоной, само собой. Он нравился всем, практически без исключений, сказал бы я, если бы меня не коробило отныне даже от одного его упоминания в собственной голове. Вздохнув, настраиваясь априори на что-то неприятное, я неохотно развернулся, глядя на него с некоторой долей неприкрытой злобы, может, даже отвращения: — Джорно. Уголки его пухлых розовых губок потянулись выше, стоило услышать своё имя из моих уст. Отвратительно. Казалось, он расцветал, как апрельские медовые цветы, ещё сильнее от факта, что я не обернулся и молча не ушел — стоило бы. Он глядел на меня так, будто у нас, казалось, действительно был настоящий роман, приносящий ему одно лишь упоение, заставляя сердце трепетать, а бабочек в животе петь панихиды нашему славному амуру. Я клянусь, меня сейчас вырвет. — Должно быть, мне стоит объясниться за вчерашнее? — одолжения ради, похоже, он решил сгладить между нами углы. Я кивнул, желая свести словесные взаимодействия с ним к минимуму. Присев на подоконник, он слегка коснулся моего плеча, продолжая вести себя так, будто он был святейшим человеком, ангелом, а отец его, небось, был самим господь-богом. Я набрал полные лёгкие воздуха, выдыхая воздух через нос, пытаясь не ощущать приторный аромат его повседневного парфюма, стараясь быть терпимее и покладистее, вспоминая, что, впрочем, раньше мы были хорошими друзьями и он меня ни разу не подводил. Я даю ему шанс в знак уважения к нашему давнему товариществу, сим обещаю, что его золотые кудри останутся на своих прежних местах. Пока что. Не могу обещать что-то настолько вперёд — кто знает, как карта ляжет? Откровенно говоря, терпеть не могу его длинные блондинистые волосы, так красиво светящиеся в солнечном утреннем свете, да и не сказать, что они мне и раньше-то нравились — я и сам был блондином, чему мне было тут восхищаться? — Извини меня, — он немного отвернулся, когда, похоже, совесть проснулась, добивая меня следующей фразой, — но это было искренне. Искренне? Блять? Я нахмурился, сжимая ладонь в кулак: должно быть, мне давным-давно стоило начать решать вопросы грубой силой? Например, ещё вчера ночью. Немного смутившись, он поднял на меня взгляд, полный именно того, что я наблюдал во взгляде Гирги, и первая мысль, что посетила меня — « какого хуя?». Набравшись, похоже, смелости, он покрепче сжал ткань на моём плече, стараясь подобрать нужные слова, смущаясь: — В любом случае, надеюсь, что ты меня поймёшь: я давно хотел сказать, что… Я задержал дыхание, неверяще глядя на него, боясь, что он таки не одумается и окончит свою фразу, окончательно разрушая нашу дружбу и мою веру в людей, пока моё сердце тревожно пело лебединую песнь. — О, Паннакотта! — само собой, по закону подлости, да и по закону моей жизни, должен был появиться кто-то, кто прервал бы его тираду. Облегчённый вздох. Крайне облегченный вздох. Я готов был разрыдаться от счастья, когда услышал знакомый голос, доносящийся из-за угла. Миста, выйдя, стал рядом со мной, становясь живым свидетелем зрелищ, правда, без хлеба, наблюдая за «картиной» — Джорно, с распущенными волосами, облитый солнечными лучами, покрасневший, печально (или, может, злобно?) опустивший взгляд — будь он и правда написан каким-нибудь художником, такая картина продавалась бы за богатства мира сего, а, быть может, и вовсе бы стала бесценной, вися в каком-нибудь Лувре, прославляя художника на весь мир, затмевая даже Леонардо да Винчи с его Джокондой. Я сравниваю его с Джокондой, потому что ничего ещё более пресловутого и банального мой разум в моменте не сумел вспомнить. Жаль, что эта красота для меня. Жаль, что эта красота не для него. Мне она была не нужна даже даром, а он, Гвидо, мечтал, пускай и скрывал это, о том, чтобы тот хотя бы разок глянул на него так, как он, Джованна, обыденно глядел на меня. И почему я только не замечал этого раньше? А заметил ли он, Миста? Знает ли Триш? Ужасно. Джорно, расстроившись, соскочил с подоконника и ушел, тихо сказав, что-то в духе «у меня пары», а Миста лишь непонимающе глядел ему вслед, увядая без того света, солнечного, изучаемого им, напоминая мне те цветочные горшки, которые, за исключением одного, стояли на подоконнике Наранчи в вечной тени, пока один-единственный получал всё внимание и любовь, в том числе и солнечный свет, так необходимых для их существования. Значит, я был той кампанулой — единственной, что зацвела? Только зацвела ведь она лишь благодаря Гирге, никак не благодаря одному лишь солнечному свету: что стоит этот свет, когда никто не поливает, не удобряет и не укрепляет её? — Зря я, прости, помешал, — проговорил он слегка виновато, будто действительно чувствуя вину за то, что влез, хотя я, честно, совершенно так не считал, — поговорим? Сегодня подозрительно много серьезных разговоров на квадратный километр, но Гвидо, должно быть, хотя бы не планирует признаваться мне в любви. Не планирует? Я покосился на него и увидел, как он все ещё смотрел туда, где мгновением ранее проходил Джованна, удаляясь от нас, со всей томной мирской печалью. Не планирует. Пожав плечами, он кивнул в сторону выхода, предлагая пройтись, а по пути — обсудить актуальные вопросы. Мы долго шли рука об руку, молча, думая о чем-то своем: меня распирало от мысли, что мне стоит рассказать ему о произошедшем, чтобы он одумался, перестал быть идиотом, слепо следующим за человеком, который им лишь прикрывает свою грудь. Мы ведь друзья — я должен! Но, с другой стороны, их взаимоотношения никак меня не касались, а, значит, я не имел права лезть в них, указывая Гвидо, кто был хорошим, а кто — плохим. Сам разберётся, а коль нет — я расскажу, если ещё будет актуально. Спешка ни к чему не приведет. Выйдя к парку, мы стали возле ограждения, глядя на уток, плавающих на водной глади реки внизу, а он, прижавшись к нему спиной, закурил, глядя на меня: — Ты в порядке? — он с привычки протянул мне сигарету, вовремя вспомнив, что я не курю, начав её убирать. — Не совсем, но ничего страшного, — я вздохнул, неосознанно потянувшись к его сигарете, удивляясь, как легко он её мне передал, не задавая никаких вопросов по этому поводу. — Узнал вчера чего? — он отвёл взгляд куда-то на небо, к солнцу, щурясь, продолжая, зачем-то, терпеть солнечный свет, сжигая себе зрачок. — Боюсь, это то, чему лучше оставаться тайной, — я держал в руках сигарету, смотря, как вдаль улетает дым, думая, что это, должно быть, и расслабляет курильщиков, — многие вещи лучше не знать. Гвидо лишь промолчал, затем понимающе хмыкнул: — Без проблем, братан, я тебе верю. Верит. Моё сердце опустилось, стоило услышать это, подтверждая свои слова о том, что он мне, кажется, действительно доверял, а я… А я его предал — что бы он сказал, узнав об этом? Я затянулся, чувствуя табачную горечь. Опять горечь. Казалось, только она была моей единственной верной спутницей, услужившей безоговорочное доверие — уж она-то точно не предаст. В отличие от некоторых, да, Паннакотта? — Ладно, мне на работу надо, — Миста забрал сигарету, ссылаясь на то, что она была последней, — передай Наранче, чтоб зашёл ближе к вечеру, ладно? Я кивнул, чувствуя, что я должен сказать что-то ещё. Вина, сидящая во мне, расползалась сетью из сомнений и переживаний, заставляя меня жалеть, что я вообще вчера вышел куда-то из комнаты Гирги. Миста не был глупым: он все знал и прекрасно понимал, но, почему-то, не пытался втянуть в это меня, обвинив в том, что я отбираю внимание человека, который симпатизирует ему, приободряюще стукнув меня в плечо: — Не кисни ты так, всё решится само собой, — он улыбнулся, — тебе нужно делать лишь то, что получается у тебя лучше всего — думать. Я хмыкнул, посчитав это забавным, пытаясь верить в его слова, принимая эту скромную поддержку от того, кто, как выяснилось, был мне по-настоящему другом. Он потрепал меня по голове и, уходя, помахал вслед, говоря одну фразу, что застрянет у меня в голове до конца дня: — Сердцу не прикажешь, Паннакотта! Мне казалось, что он не договорил: сюда бы идеально вписалась фраза «сделай правильный выбор», но, похоже, никто не давил на меня, ожидая, что мой выбор будет верным, или что я вообще буду что-либо выбирать. Интересно, кого он подразумевал?

***

— О-о, балуешь! — разбирая пакет с едой, Гирга удивлялся каждому продукту, вытащенному на свет, — Это мне за успехи в учебе? — Вроде того, — улыбнулся я, с упоением наблюдая, каким забавным мог быть Наранча, когда дело касалось таких простых вещей, как еда, особенно вредная. Я ушел слишком надолго и, чтобы как-то загладить вину, зашёл по пути в магазин, загребая с полок все, что, по моему мнению, могло бы хоть маломальски понравиться моему сердечному товарищу, который, по всей видимости, был просто в восторге. Мне в нём это и нравилось: простой, понятный, как дважды два, очевидный и за это всё горячо обожаемый мной. Устал я от сложных, двойственных вещей, чувствуя, что сделал правильный выбор в пользу Наранчи: он мне нравился целиком и полностью, со всей кипой своих недостатков, будучи самым настоящим балбесом, в противовес, безусловно, безоговорочно идеальному Джорно, который вызывал отвращение одним своим существованием. Верно, значит, Гвидо сказал — сердцу не прикажешь, а моё сердце, однозначно, тянется не к блондину, носящему прада, с миловидным азиатским акцентом, сводящим всех вокруг с ума. Интересно только, почему этого блондина тянет ко мне? В любом случае — не интересует. От слова совсем. Закинув в рот охапку чипсов, я подпер щеку рукой, продолжая наблюдать за Гиргой, чувствуя, как мучительно сжался желудок от долгого отсутствия в нем нормальной еды. Стоило бы поесть, да. Но я был сыт, находясь рядом с ним. Вспомнив о просьбе нашего общего друга, я упомянул: — Тебя Миста вечером попросил зайти, — не сдержавшись, я зевнул в процессе. — Куда? — он немного удивился, пригубив немного газировки, выбранной среди кучи других банок, зевая в ответ, заразившись, наблюдая за мной. — А я откуда знаю? — я облокотился о стену, жестом прося передать мне уже открытую банку, чтобы попробовать, что он там навыбирал. — Ну мало ли, он что, ниче не уточнял? — он, сев рядом, хрустнул пальцами, незаметно отодвигая тетрадь в сторону, видя, что у нас неплохо так идёт диалог, а, значит, термодинамика может и подождать. — Только то, что сердцу не прикажешь, — я сделал глоток, отмечая, что, значит, газировка-то виноградная. Терпеть не могу виноград. — Чего-о? — он засмеялся и покрутил пальцем у виска, — Ты не думай только, что он припизднутый какой-то: это он после знакомства с Джованной в сознании своём преисполнился. Услышав эту фамилию, я неосознанно нахмурился, с другой стороны, думая, что сей небольшой казус, возникший между нами с Джорно, можно решить при помощи Гирги, поэтому я завёл шарманку, начав крысятничать, не сумев придумать более подходящего глагола к своим действиям: — Как там у них на любовном, с Джованной? — чтобы поддерживать нужную атмосферу, я немного улыбнулся, подчеркивая, что планирую посплетничать из любопытства. — Думаю, так себе, — он покачал рукой, подразумевая, что всё действительно было фифти-фифти, и нельзя точно сказать, было все хорошо или плохо. — Я слышал, что Джорно нравится другой человек, что думаешь? — я произнёс это с замиранием сердца, с огромной надеждой веря, что это сработает, — Может, поэтому у них все никак не срастётся? — Ага, — Гирга хмыкнул, делая ещё глоток, — это ты. — Я? — я принялся играть в свою любимую игру «притворись дурачком», зная, что это работает, как швейцарские часы, особенно в последнее время, — С чего ты взял? Он, нахмурив брови, пару секунд молча смотрел на меня, будто пытаясь понять, притворяюсь я или нет, затем рассказывая: — С того, что он мне сам это рассказал. «Что?» Но почему он, зная это, не рассказал мне? Хотя, может, потому и не рассказал? Наранча, не сумев отследить на моем лице эмоции, которые это у меня вызвало, зацепился взглядом за свою руку, криво обвязанную уже посеревшим бинтом: — Поможешь? — переводит тему, похоже, говорить ему об этом не шибко хочется. Вспомнив, что я и сам хотел предложить, я одобрительно кивнул, достав с полки ножницы, а из аптечки, спрятанной в ящике — новый бинт. Я поддерживал его руку, осторожно срезая слои старого бинта, думая, кто же так неудачно мог его завязать — Миста, должно быть? Кто ещё? Отдирая последний слой, Гирга нахмурился, шипя, чувствуя, как я отдираю ткань от плоти, прилипшей к старой крови. Оголив руку полностью, стало видно, что то, что он называл просто царапиной — было раной, сантиметра так три в ширину, распластавшейся по длине вдоль всей ладони, никак, должно быть, не отрицая его версии с тем, что он распорол её, вроде бы, об гвоздь. Сомневаюсь, правда, что случайно можно было нанести себе такой ущерб: должно быть, надо было со злости хорошенько так вдарить по той доске, может, даже ломая её пополам? Тогда бы я, может, и поверил. Ладно, его правда. Если соврал, значит, в этом был какой-то особый замысел. Смочив кусок ваты, вроде бы, перекисью, я прошелся поперек раны, чувствуя, что корка из засохшей крови была мягкой, значит, рана ещё не зажила. — Больно? — спросил я с некоторой лаской, поднимая взгляд на него, сжимающего глаза и кривящегося от боли, отмечая, что это было весьма забавно, глупо, а оттого — мило. Мне нравилось это в нём, конечно, тоже. — Не больно, — ответственно заявил он, самодовольно потирая нос. Я с некоторым сомнением надавил ваткой на место, где корка немного сошла, оголив влажную розовую плоть, слыша, как он ругается: — Бля-бля, не надо, убери! — он выдернул руку, пытаясь дуть на рану, надеясь, что станет легче. Я засмеялся, убирая окровавленную вату подальше, примирительно доставая бинт из упаковки: — Ну всё-всё, прости, — я поднял его руку, целуя костяшки, думая, что, впрочем, не зря он эту руку поранил — лишний повод побыть вместе, лишний повод прикоснуться, — всё-таки, я ни о чем не жалею. Я совершенно случайно сказал последнюю фразу вслух: не знаю, что нашло на меня, но с Гиргой было так комфортно, что я меньше фокусировался на собственных мыслях, а больше говорил вслух, что, впрочем, меня и подвело. — О чём ты? — он внимательно смотрел, как я перевязываю ему руку, не поднимая взгляда на меня. — Ха… — я остановился, смущённо издав смешок, — Я про то, что влюбиться в тебя — было моим лучшим решением. Влюбиться. Да. Я сказал это вслух, наконец, признавая — я его, должно быть, люблю. Наверное. Вероятно. Скорее всего. Пора прекращать ходить вокруг да около: если любишь, то так и скажи, что, мол, «люблю». Какая это любовь, когда следом идёт «наверное»? Да, люблю. Если любовь — это чувство, когда хочешь сожрать другого с потрохами, то да, я люблю Наранчу. Возможно, признай я это раньше, инцидента с Джованной можно было бы избежать, зарубив его влюбленность еще в утробе, если, конечно, его влюблённость — не давняя вещь, игнорируемая мной годами. Он, Гирга, был, по всей видимости, приятно удивлен, услышав от меня нечто подобное: я, наконец, закончил перевязывать ему руку, с гордостью глядя на то, как ровно и симпатично получилось. — Я тебя тоже люблю, — он немного смутился, думая, что говорить такое вслух было слишком неловко, пускай и приятно, так и не успев привыкнуть к романтике, которая имела место быть в наших отношениях. — Это главное, — я улыбнулся, подвигаясь ближе, чтобы нацепить пластырь ему на щеку — успел ещё где-то поцарапаться, как так можно? Словив с этого простого действия прилив нежности, Гирга, прекратив стесняться, наконец-то сделал первый шаг, решив, что сейчас самое время, чтобы целоваться. Но теперь, едва коснувшись его губ, я вспомнил, как меня вчера касались чужие, а я, не замечая подвоха, отвечал взаимностью, думая, что был прощен. Было ли это, может, изменой? Чисто технически, я ведь был согласен. Но согласен я был, думая, что это Гирга. Это считается? Но ведь незнание не спасает от ответственности… Боже. Плевать! Теперь-то я вижу, что это тот человек, нужный мне! Тут уж точно никакой ошибки сейчас не будет. Гирга целиком и полностью заслуживал, чтобы его любили, ценили и уважали — мне стоит впредь быть внимательнее к нему. Мне все ещё было совестно за то, что вчера я его то игнорировал весь день, то обижал, напившись, как свинья… Я отстранился, обняв его, прислушиваясь к учащенному сердцебиению, интересуясь: — Хочешь, сходим на свидание? — мне невероятно сильно хотелось провести время с ним, но я не знал, можно ли было попросить просто без причины — не будет ли это слишком навязчиво? — Давай на следующей неделе, а? — он стыдливо замялся, боясь лишний раз напомнить, что денег у него не было от слова совсем, похоже, крайне стыдясь своего финансового положения. — Как скажешь, — тихо и с примесью обиды ответил я. Думая, Наранча, конечно, не расстерялся: — Приходи ко мне, фильм глянем, — он отстранился, заглядывая мне в лицо, — чем тебе не свидание? Не сказать, конечно, что я хотел чего-то особенного или изысканного, меня такой расклад вполне устраивал, поэтому я прижался обратно, одобрительно буркнув что-то в ответ, прикрывая глаза.

***

Глядя в зеркало, я размышлял, думая, как противен мне стал собственный цвет волос — блонд, значит? Никаких хороших ассоциаций с этим цветом волос больше не возникало, думаю, мне необязательно будет каждый раз уточнять почему, акцентируя на этом внимание лишний раз. Может, покраситься, перекрыть этот злосчастный блонд? Но в какой? Русый, как у Наранчи — красиво, но только на нём, мне будет не к лицу. В брюнета, как Гвидо — слишком темный, мне по цветотипу не подойдёт. Розовый? Триш меня ночью задушит, узнав, что я покушаюсь на её индивидуальность, или, того хуже, налысо подстрижет, решая мою проблему с ненавистью к родному цвету волос чересчур радикально, в своём стиле, таком же индивидуальном, как и подбор цвета для покраски волос. О, Рыжий? Должно быть неплохо, но… Думаю, следует посоветоваться с Гиргой, когда будет удобный случай. Снятая одежда струилась на кафельном чистом холодном полу, обнажая тело, не менее ненавистное, чем цвет волос: прошло какое-то количество времени, но я, как и прежде, оставался высоким, бледным и худощавым, лишенным всякой красоты в эстетическом её понимании. Моё мышление, несомненно, было деструктивным, заставляющим меня вечно сравнивать себя с другими людьми, знакомыми и друзьями, по поводу и без, но я не смог удержаться от самоанализа и в этот раз: Джорно всем нравился — в его образе доминировали округлые фигуры, доставляя смотрящим удовольствие от факта, что не приходится напрягать свои когнитивные усилия, чтобы разглядеть его своим жёлтым пятном, не цепляясь за что-то, что визуально выбивается из общего фона, тревожит, заставляет нервничать и раздражаться, как острые фигуры, которые, напротив, присутствовали во мне в большинстве своем. У меня было заостренное лицо с четкими грубыми чертами, острые скулы, прямой нос, длинные кисти с выпирающими костяшками, а фигура — песочные часы — выделяющие, как назло, плечи и бедра, округлостью и пышностью которых похвастаться, конечно, я не мог. Ноги длинные, тонкие, но сильные, а мускулатура не слишком развита, ведь человек я, конечно, не спортивно ориентированный, занимающийся, разве что, танцами, не требующих особых усилий, или, например, набора массы — там такое, напротив, не приветствуется. Плоский фигурный живот, подчеркнутый талией, не мог отличиться, например, прессом, а выше — виднелись ребра, выпирающие из-под кожи, лишний раз напоминая, каким худощавым я был, заставляя меня лишний раз нахмуриться. Спина — россыпь родинок-созвездий — отдельная тема, достойная того, чтобы пожаловаться: на бледной коже рыжеватые мелкие крапинки были похожи, кажется, разве что на грязь — кто бы был доволен? И не смыть ведь их, как и не смыть прикосновения, стоящие в моих глазах, существующие в отражении зеркал, настоящими отпечатками, будто краской отмеченными уликами, кровью окропленное преступление. Бах. Не сдержав свою беспомощную злобу, я разбил кулаком зеркало, видя, как под ним расходится мириада кривых заостренных линий, напоминающая паутину. Отстраняю руку — клац — всё падает осколками, уродливыми и ненужными, в акриловую белую раковину, смешиваясь с каплями первой крови, темной и дурной, казалось, будто смешанной с грязью, с черной кладбищенской землёй. Шелест осколков, бьющихся друг об друга, напоминал жалкий плач — плачут, должно быть, по мне? Тряхнув головой, я коснулся холодной рукой лба, успокаиваясь и приходя в себя, расстраиваясь только больше, глядя на окровавленную руку: Было жаль себя. Было жаль, что мне приходится быть таким. «Джованна, ебись ты конем, скажи, что ты во мне нашел? Что в этом, во мне, довело тебя до такого состояния, путая и мешая, приводя к таким неправильными поступкам?». С другой стороны, глядя на осколки, я думал следом: «Наранча считает меня симпатичным, наверное? Но он никогда не касался меня без позволения». Будь иначе, стал бы он вообще встречаться со мной? Говорить, что я ему нравлюсь? Прикасаться? Целовать? Я никак не могу быть ему противен: нет никаких причин или выгод, чтобы лицемерить, делая вид, что это не так. Внешность — очень важна, сколько бы люди не пытались это отрицать. Но если он мог любить меня даже таким, почему я себя не мог? Хотя, должно быть, дело в том, что он меня толком и не видел, особенно без одежды — может, успеет ещё сменить мнение? Рано радуюсь. Ничего красивого не было в том отражении — пускай зеркало остается разбито, так будет проще. Скрип. — Ты чего…? — Гирга, растерявшись, услышав звук бьющегося стекла, осторожно вошёл в ванную, прикрывая за собой дверь, наблюдая зрелище: Разбитое зеркало, осколки, смешанные с кровью, в раковине, и убитый морально я, стоящий практически голый, босый и мокрый на холодном полу. Моё сердце едва не остановилось. Не смотри, блять, отвернись, не смотри, не смотри, не смотри… Несмотринесмотринесмотринесмотринесмотринесмотринесмотринесмотринесмотринесмотринесмотринесмотринесмотринесмотринесмотринесмотринесмотринесмотринесмотринесмотринесмотринесмотринесмотринесмотринесмотринесмотринесмотринесмотринесмотринесмотринесмотринесмотринесмотринесмотринесмотринесмотринесмотринесмотринесмотринесмотринесмотринесмотринесмотринесмотринесмотринесмотринесмотринесмотринесмотринесмотринесмотринесмотринесмотринесмотринесмотринесмотринесмотринесмотринесмотринесмотринесмотринесмотринесмотринесмотринесмотринесмотринесмотринесмотринесмотринесмотринесмотринесмотринесмотринесмотринесмотринесмотринесмотринесмотринесмотринесмотринесмотринесмотринесмотринесмотринесмотринесмотринесмотринесмотринесмотринесмотринесмотринесмотринесмотринесмотринесмотринесмотринесмотринесмотринесмотри Я прикрыл лицо руками, молясь просто исчезнуть, раствориться в воздухе, стать водой и утечь в канализационный слив, подальше от всего этого. — Я могу тебе чем-то помочь? — он прошел внутрь, аккуратно и осмотрительно, будто боясь спугнуть, видя, что что-то было не так. Я молчал — спасение утопающих дело рук самих утопающих. Он обошел меня, разглядывая, наверное, без какого-либо грязного подтекста, переживая, просто убеждаясь, что я был цел: — Сядь, — он кивнул в сторону бортика ванной, удаляясь. Всяко уже сбежать бы не вышло, потому я послушно присел на край акриловой ванны, дожидаясь следующий указаний или, может, приговоров. Через минуту он вернулся, держа в руках вату, остатки бинта и перекись, которую сегодня утром использовал я, помогая ему перевязать руку. Почему-то, видя это, я засмеялся, думая, как иронично это было — мысленно порицать его за то, что он ранился легко и бездумно, чтобы после рассечь себе руку тупейшим образом из-за обычного нытья, свойственного мне. Встав на колени, игнорируя холодный и мокрый пол, он взял мою руку, разглядывая на свету, не осталось ли там мелких осколков: убеждаясь, что все в порядке, он смочил ватку бесцветной жидкостью, осторожно проводя по местам, где было больше всего крови. — Больно? — попутно он дул, на собственном опыте зная, что это было ещё как больно, хотя его рана, например, уже успела зажить к тому моменту. — Не больно, — я устало улыбнулся, подражая ему, — сам ведь знаешь. И больно физически, правда, не было: может, эта боль придёт позже, а пока место было лишь душевной — почему он был так добр ко мне? За что? Чем я это заслужил? Почему он, не стыдясь, опустился передо мной на колени ради того, чтобы обработать такую по-дурацки пустяковую рану, не стоящую даже упоминания? Испачкав несколько кусочков ваты, кровь остановить так и не удалось, поэтому Гирга оторвал ещё, прислоняя к ране, доставая бинт: он забыл ножницы, но идти за ними было уже поздно, поэтому он разорвал край зубами, неловко отводя взгляд, думая, наверное, каким дикарём он казался в моих глазах, что, конечно, было совершенно не так. Так и сяк, вдоль и поперек, но рука была надёжно замотана — неправильно, не по техкарте, но, похоже, намертво и действенно. Теперь я точно был уверен, кто именно делал перевязку ему в первый раз — сам и делал, но из-за неудобства получилось уж совсем, откровенно говоря, хуёво. Это было криво, уродливо, совершенно убого, но я смотрел на этот злосчастный потрепанный бинт с таким восхищением, будто, клянусь, никогда бы его больше не снял, будь моя воля. Да, косо, но ведь от чистого сердца, со всей заботой, что только теплилась в этом хмуром парне — как могло мое сердце не оттаять, глядя на него, стоящего на коленях, с упоением разглядывающего наши забинтованные руки, прислоненные друг к другу? У меня — правая, у него — левая. Моё сердце ёкнуло. Любить. Любить — отвратительно. Любовь обжигает, сжирает, разъедает всё внутри, заставляет чувствовать себя таким слабым и жалким, убивает, не пролив ни капли. Но это чувство теплилось во мне: я чувствовал, что не хочу, чтобы он покидал меня. Ни вчера, ни сегодня, ни вообще никогда. Я ухватился за его влажную руку, словно за последнюю соломинку, чувствуя, как росла моя энтропия — как я могу быть дальше нужным и любимым, не приходя к своему распаду? — Наранча, — мой голос сел, отдавая хрипотцой. — Да? — он ответил не сразу, сжимая мою руку уверенно и аккуратно, рассматривая на ней узоры бинтов. — Что ты обо мне думаешь? — не знаю, зачем я спрашиваю такое, если не уверен, что хочу слышать его ответ. — Я думаю, что ты слишком много думаешь, — он ответил это с некоторой печалью в голосе, словно жалея, что не может избавить меня от бремени вечных размышлений и навязчивых мыслей. — Можно считать, что я думаю за нас двоих, — я гладил большим пальцем его костяшки, не осмеливаясь поднять взгляд. Но чужой тяжёлый взгляд я отчётливо чувствовал: Гирга подсознательно ощущал тревогу, исходящую от меня, что что-то было не так, что мне было плохо, но никакой подводки к разговору по душам так и не произошло — должно быть, это к лучшему. Мне не хочется рассказывать ему, совершенно ничего рассказывать не хочется. Я чувствовал, что все испорчу, если скажу хоть одно слово. Мне так не хотелось всего этого — ни чертовой любви, ни вины, которую она приносит. Будь Наранча мне никем, стал бы я переживать так сильно? — О чём думаешь сейчас? — спросил он, вдумчиво разглядывая моё лицо. Прошло много времени прежде, чем я осознал — он ни разу не опустил взгляд. Его глаза ни разу не скользнули вдоль моего тела: он всегда глядел туда, где было моё лицо, или глаза, даже если мой взгляд был опущен, опускаясь иногда, разве что, на правую руку, проверяя, надежно ли держится его импровизированная повязка. Почему? Я ему не нравлюсь? Нет, неправда. Нравлюсь, раз он не спешит меня покинуть. — Думаю, что это некомфортно, — уместно ответит я. — Что? — Быть голым? — А, аха… — он улыбнулся, опустив взгляд в пол, — будешь мыться? Я задумался, чувствуя спиной холодок, пробегающий мимо: всё-таки, не лето, потому стоило бы живее все делать и одеваться, а не сидеть, болтать и ждать у моря погоды. С другой стороны, тогда, должно быть, придется его выгнать? Хочу ли я, чтобы он ушёл? Нет, скорее нет, чем да. Но как же…? — А ты? — спросил я, не успев даже придумать, что именно предложить ему. — Что я? — он был заинтересован, но не был уверен, что именно я имею в виду. — … Стыдно. Как же спросить? Что, если я ошибаюсь? Вздох. Ладно. Вдруг что — выкручусь. — Хочешь? — я чувствовал, как стыдливо намокли глаза. — Хочу что? — он все ещё не понимал, но глупая улыбка расцветала на его лице. — Ты меня бесишь, — я начинал раздражаться, думая, специально ли он косит под идиота, — я правша, как, скажи, мне мыться? Он растерялся, не понимая, почему я злюсь, но, опустив взгляд на мою руку, до него, наконец, дошло, заставляя его по-идиотски рассмеяться: — А, внатуре… — он смутился, как же до него не дошло раньше? — Я помогу, если ты не не против? Возражаю, само собой, я был против, но ситуация других вариантов не предполагает. Ладно, лгу, я справился бы и сам — бинт ресурс, благо, не дефицитный, но, раз есть такая возможность, почему бы не воспользоваться? Это хорошая возможность, чтобы узнать, что он, в самом деле, думает обо мне. Нет, наверное, ничего странного в желании знать, нравлюсь ли я своему партнеру, как бы правильно выразиться, полностью? После вчерашнего случая остался некоторый осадок: он не захотел только лишь из уважения, пытаясь сохранить моё же лицо? Или, может, причина была иной? Будет слишком опрометчиво спросить в лоб, подвергая его слова скептицизму, потому действуем решительнее: я все ещё боюсь близости, но в последнее время меня всё чаще донимают мысли, мол, «а что, если…?. Так вот. Почему бы и не узнать, что будет, если? — Можно? — спросил он, продолжая глядеть мне в глаза и ни на йоту ниже, желая прикоснуться. Желая. Некорректная формулировка — скорее, имея инициативу, чем желание, как таковое. Это непривычно. Непривычно видеть, что тебя уважают, а не просто хотят — приятно. С другой стороны — меня это, почему-то, умудряется раздражать. Почему ему всё равно? Так хорошо притворяется? Или, может, ему действительно плевать на факт, что я стою перед ним голым? Даже Триш это тронуло бы куда сильнее. Неужели не понимает, что это признак доверия, пиздец какого доверия? Я, должно быть, себе так не доверял, как ему сейчас, а он — даже не глянет? Ни на секунду, ни на сантиметр ниже, ни на каплю смелее? Почему же мое лицо ты способен разглядывать часами, а сейчас, видя все остальное, что тебя, должно быть, интересовало — отводишь взгляд, правда, куда-то в сторону? Вздох. Хорошо. — Прекрати стесняться, — моё настроение слегка испортилось, — это ты ворвался ко мне без стука, а не я к тебе. Раздражаясь, я сам положил его руки на свою талию, постепенно теряя всю свою хватку и решимость, чувствуя теплые прикосновения чужих пальцев. Гирга замер, словно не понимая, что со мной произошло: раньше я и глянуть-то в его сторону боялся, а теперь веду себя совершенно диаметрально этому, вытворяя такое — наверное, можно было понять, почему он шокирован, но я не буду входить в его положение, а искренне продолжу считать, что ему следует уже прочувствовать атмосферу. Моё полярное поведение, конечно, сбивало с толку, но не стоит забывать, что по характеру Гирга, в самом деле, тоже был не таким уж робким и стеснительным — это у него, почему-то, появлялось лишь наедине со мной — поэтому, почувствовав желание, он взялся уже уверенно, проведя по талии вниз, изучая весь изгиб наглядно. — Теперь не убегаешь? — наверное, мне не стоило говорить это вслух, но я сказал, желая услышать его оправдания. — Ты не бухущий и не лезешь ко мне в трусы — нет повода, — он продолжал поддерживать со мной зрительный контакт на случай, если я передумаю. — Просто скажи «нет», зачем убегать? — я нахмурился, не понимая, намекает ли он мне, что ничего не хочет и сегодня тоже, — Я не умею читать мысли, я не понимаю, чего ты хочешь, а чего — нет. Я почувствовал, как его руки дрогнули: он переместил их на спину, прижимая меня ближе и обнимая. Мой пыл остыл окончательно и я тоже прижался ближе, не понимая, правда, что случилось, прислушиваясь, не начал ли он там плакать, услышав что-то, похожее на всхлип: — Я знаю, — он отрезал это, будто подводя меня к гильотине. — Знаешь что? — я улыбнулся, с некоторой тревогой глядя на него. — Всё, — он прижался ещё сильнее, — Про тебя, про Триш, про Джорно — всё это. О, блять. Нет. Нет-нет-нет… Как ты можешь знать? Как ты, блять, можешь знать? А Джорно? Что именно ты, черт возьми, знаешь про Джорно? Я оттолкнул его, хватаясь за футболку, брошенную на пол, понимая, к чему он ведёт. Этому разговору не бывать. По крайней мере, не сейчас. Я не был готов. Я абсолютно не готов. Пользуясь тем, что он, как и всегда, не смотрит, я спокойно надел влажные вещи обратно, прикрываясь, чувствуя привычную горечь от предательства. Я злился, жутко злился, не понимая, как он посмел сказать мне это прямо в лицо — знает он! Удавись этим знанием, мне плевать! Моё доверие было предано, растоптано, разбито — он неправильно распорядился своим знанием, лишний раз подчеркнув, каким особенным и ненормальным я был на фоне остальных, на его фоне, думая, должно быть, что я оценю это. Я собирался ретироваться, но он остановил меня своим телом, зажав в углу, подразумевая, что мне не уйти, должно быть, веря, что я не подниму на него руку. И я… Правда не поднял. Так и не смог замахнуться, чтобы оттолкнуть его от себя или отвесить пощечину — это несерьёзно. Я взрослый человек, он — тоже взрослый человек, значит, мы можем себе позволить взять и обсудить всё, по-взрослому, как и полагается? Вздох. Я прижался влажной спиной к холодной стене, и, расслабившись, поднял на него взгляд, не выражая, наверное, ничего, кроме злобы, смешанной с печалью: — Хорошо, — я покосился на него, когда он выставил руки, облокотившись о стену, не давая мне ни малейшего шанса уйти, — что ты хочешь знать? — Почему ты не рассказывал? — он сверлил меня взглядом. — А почему ты не уточнил это у меня, доверяя всему, что тебе говорят? — я вложил всю свою обиду в эти слова. Если это тайны — откуда они стали всем известны, а если это слухи — зачем им так поспешно верить? — Нет, подожди, не отвечай вопросом на вопрос, — он подвинул руку ещё ближе ко мне, подразумевая, что вопросы тут задаёт он — Хорошо, — я смирился, обещая, что буду с ним честен, — не рассказал, потому что это не то, что рассказывают человеку, который нравится, на первом свидании. Он поджал губы, похоже, соглашаясь, что это было справедливо: тем более, вряд ли он сам бы захотел слушать нечто подобное? Это грязь, зачем же выносить её на публику? — На первом — нет, а потом? — он сжал руку, начиная, должно быть, раздражаться, — Когда ты планировал рассказать? Глупость, какая глупость. — Почему я должен был тебе рассказать? — я горько улыбнулся, не понимая, что он от меня хочет. — Ну, как… — он растерялся, услышав это, — чтобы я тебя не обидел, ну, всё-таки, другое отношение? — Может, я не хочу никакого другого отношения от тебя? — последнюю фразу я прошептал, не знаю, кому: то ли Наранче, то ли пустоте, коварно прячущейся за его спиной, — Кто сказал, что я хочу особого отношения? Хотелось верить, что он поймет меня. Мне не хотелось быть жертвой, не хотелось быть тем, кого нужно жалеть и кому нужно сочувствовать — мне хотелось, чтобы меня просто любили, обычно, искренне, без глупостей, или, напротив, с ними, учитывая, о ком шла речь — о Наранче. Я не был против, я же.. Доверяю ему? Это правильно. Я не стал бы доверять человеку, который может меня обидеть. Какое к черту еще особое отношение? Разве его отношение априори не особенное? Задумавшись, я глянул ему в глаза, веря, что сейчас он не сможет мне солгать: — Кто тебе рассказал? Я прищурился, заметив, что он виновато отвел взгляд — не хочет говорить? Не хочешь мне, блять, сказать, кто разбрасывается моими тайнами направо и налево? — Триш? — почему-то, это было единственное имя, что крутится у меня на языке. Должно быть, это она. Была у неё привычка лезть не в своё дело, даже нет, это было хобби, поэтому, честно, я бы вовсе не удивился, услышав её имя. Он молчал. Не Триш? Было не так много людей, кто знал об этом — тогда кто, если не она? — Это действительно важно? — спросил он, по всей видимости, не желая сдавать своего горе-подельника. Хм. Да пожалуйста. У всех есть право на тайны. Только мои, почему-то, становятся известны всем — сам виноват, похоже, доверяя их не тем людям? — Хорошо, не говори, — я прикрыл глаза, прижимая влажные ладони к щекам, — что ещё ты хочешь узнать? — Так… Он наклонился ниже, спрашивая: — Джорно. — Что Джорно-то? — я удивился, думая, что такого я мог ему рассказать про Джованну, чего он сам не знал. — Он, ну, — он замолчал: «правда, а что Джорно?», — с ним чего? — Говори прямо. — У вас с ним было что-то? — он, похоже, не хотел спрашивать, но, раз уж пришлось… Мое бледное лицо, кажется, начинало сливаться с белой стеной — поверить не могу, что он всерьез спросил это. «Досадно». Я толкнул его в грудь, но так и не вложил достаточно силы, чтобы сдвинуть его хоть на миллиметр, понимая, что у него было право знать, раз уж об этом зашла речь. И… Я нехотя рассказал ему, что было вчера вечером, когда он ушел. Гирга убрал руки, отвернувшись, скрестив руки на груди: он в бешенстве? Не похоже. Хотя, мне откуда знать? Трудно понять, какие чувства клубятся в нем, когда в руках нет ножа — он то возбужденно навеселе вертит его в руках, то, злясь, врезается им в древесную поверхность библиотечного стола, как раньше, не беспокоясь, сделаю ли я ему замечание. Молчит. Точно быть, не в восторге, но кто за это получит — я или Джорно? Я не возражу, если он врежет мне — это будет, по крайней мере, справедливо, ведь я все еще искренне считал, что был виновен перед ним за свою беспечность и доверие к человеку, которому, как выяснилось, доверять вовсе было нельзя. — Ты говорил, что доверяешь мне, — он издал смешок, думая, как все это было глупо. — Доверяю, — ответственно подтвердил я, совершенно не отказываясь от своих слов. — Тогда почему мне приходится выпытывать всё у тебя, долбоеб? — он выкрикнул это, выходя из комнаты, не собираясь опять ожидать от меня ответов, похоже, больше не боясь обидеть, как прежде. И правда. Он был абсолютно прав. Я… Долбоеб? Блять, нет! Не в этом он прав, а в том, что моё доверие существовало лишь на бумаге. Я считал, что доверяю, но на деле — доверяю ему не больше, чем, допустим, какому-нибудь Гвидо. Хотя, частично и в первом высказывании тоже — какой вообще спрос с долбоеба?

***

— Нет, ни слова, я не хочу тебя слышать, убирайся! Что-то тяжёлое стукнулось о стену в такт злобному шипению девушки, Триш, сверлящей взглядом человека, стоящего у дверного проема, вошедшего без стука, спадая вниз. Парень, спустив с рук ей эту истерику, вошёл, присаживаясь на край кровати, закинув ногу на ногу: — Поверь, меня стоит выслушать, — блондин удовлетворенно прищурился, видя, как девушка нервно сглатывает, натягивая одеяло повыше, прикрывая грудь, при этом не испытывая пред ним никакого благоговейного страха, как ему, должно быть, хотелось. Триш лишь нахмурилась, кривясь, не чувствуя ни капли радости от того, что её навещают без предупреждения, хотя, конечно, она была любительницей делать так, навещая одного своего друга. — Понятия не имею, что ты придумал, — её брови спустились к переносице, очевидно высказывая её недоброжелательность к другу и его намерениям, — но мне уже не нравится! Он хмыкнул, улыбнувшись — тепло и нежно, будто стараясь усыпить её бдительность, пускай и зная, что та давным-давно разгадала его натуру, предвкушая этот диалог между ними, уже предположив, что такое может произойти. Зелёные глаза — тёмные, изумрудные, коварные — светились, отражая теплый свет настольной лампы, работающей для того, чтобы освещать потертые страницы книги, откинутой со злобы в сторону, а чужие глаза, такие же зелёные, но светлые и свежие, как весенняя первая зелень, недоверчиво сверлили человека, чувствуя себя в ловушке. Точнее, зная, что это и есть она — ловушка. — Как поживает твой отец, Дьяволо? — подперев рукой лицо, он, с любопытством, решил вести себя так, будто он пришел действительно просто поболтать о вещах будничных, повседневных, совсем по-дружески, со всей своей заботой, затем добавляя: — И его бизнес? Хитёр. Ничего не поделать. Она вздрогнула, стоило услышать единственное упоминание своего отца, который был камнем преткновения в её жизни, и, стоило его вспомнить, это непременно перенесет множество проблем, словно лишь одно его имя — порча. — Что ты хочешь? — ей было неинтересно слушать его сладкие речи, — Ближе к делу. — Ты всегда была такой суматошной, — он засмеялся, хитро прищурив взгляд, нежно улыбаясь, — люблю тебя за это. — Живее, — она злобно сжала края пухового одеяла. — Ты сделаешь кое-что для меня, всего одну мелочь? — Джованна протянул к ней руку, но она её оттолкнула, заставляя его нахмуриться, понимая, что на неё его лже-доброжелательная личность не работает, становясь серьёзнее, — Я знаю, что ты тоже считаешь, что этот, Гирга, так себе вариант, верно? Она громко засмеялась: — Не считаю, субъективно — это ровно то, что ему нужно, но, думается мне, хочешь предложить кого-то вместо него, — она хлопнула в ладоши, думая, как забавно это было, — себя, значит, ему сватаешь? — Правильно мыслишь, — он улыбнулся, считая, что они пришли к консенсусу, — думаю, мы легко договоримся. — Наивно с твоей стороны предполагать, что я сделаю выбор не в пользу Паннакотты. Она издала смешок, оскалив клыки, подтверждая, что выбирает сторону конкретного человека, не имея ни малейшего желания предавать его, не задумываясь ни на секунду, чтобы выслушать Джорно. Тем более, что он, Джованна, ей сделает? — О, ты не сделаешь, — он самоуверенно протянул эту фразу. — Не сделаю? — она вопросительно подняла бровь, не понимая, что он хочет этим сказать. — Конечно, нет, — он встал, поднимая книгу, лежащую у стены, — будет неудобно поддерживать друга из судебного зала: наркотики, знаешь, дело такое… — Чёрт… — она напряглась, понимая, что у него давно все схвачено. — «Смерть в облаках»? Интересно, — он, прикрыв книгу, положил её на край кровати, собираясь выйти из комнаты, — подумай над моими словами. — Мы подумаем, не переживай, — в комнату вошла девушка, врезавшись ему в грудь, ругаясь под нос, — Джованна, еб… — Шила, — прервал её он, и они врезались взглядом друг в друга, словно вгрызаясь в плоть, глотку, мысленно указывая друг другу, где чье было место, — я, пожалуй, пойду. Девушка отошла в сторону, выпуская его в коридор, пару мгновений глядя ему вслед, прежде, чем закрыть дверь, обращаясь к Триш, пустившейся в слезы: — Что он тебе сказал? — хмурясь, Шила облокотилась на прикрытую дверь, прижавшись спиной, глядя на подругу с некоторым сочувствием и недоверием к ушедшему гостю. — Боюсь, у меня проблемы, — она засмеялась, вытирая покрасневшие глаза.