Приворот

Когда юный Филипп принимал постриг, он верил, что с божьей помощью унять желания молодого тела будет несложно. Но он сильно ошибался. К счастью, обстановка в монастыре Сен-Андре была свободной по сравнению с прежним местом службы: настоятель отец Жакоб легко отпускал грехи монахам, а те закрывали глаза на его проделки. Недавно заняв должность помощника настоятеля, Филипп открыл для себя поистине прекрасные возможности, ведь, в отличие от других мужских монастырей, в Сен-Андре нередко появлялись женщины — монастырь был центром охоты на ведьм в этой части страны. Отец Филипп подозревал, что был не единственным, кто с легкой руки настоятеля пользовался преимуществами Сен-Андре. Ему было безразлично, что творилось ночами в подземелье монастыря, как, должно быть, это было безразлично и самим ведьмам, осужденным на смерть. Не все ли равно, что происходит с твоим грешным телом, если назавтра его поглотит костер? Филипп же испытывал отвращение от загаженных камер темницы и мрачного соседства пыточной и избегал приходить туда. Во время частых отъездов отца Жакоба он предпочитал приводить осужденных в свою келью якобы для допроса, как это обычно делал настоятель. В последнее время отец Жакоб часто хворал и долго не выезжал из монастыря. Филипп терпеливо помогал сварливому настоятелю днем, а ночью изнывал от нерастраченной похоти. Пока отец Жакоб приводил в свою келью хорошеньких смертниц, его помощник исступленно терзал возбужденную плоть в одиночестве, изливаясь в ладонь раз за разом. Когда же настоятель, наконец, уехал в Ренн, оставив Филиппа в качестве своего заместителя, удача будто отвернулась от молодого инквизитора. Каждый день он слушал доклады о вновь доставленных в темницу пособниках дьявола и самолично осматривал каждого, но его ждало разочарование: сначала привели покрытую коростой горбунью, затем — огромного мужика средних лет, осыпающего всех входящих проклятиями таким громоподобным голосом, что Филипп облегченно вздохнул, когда того казнили. Сразу следом в темнице оказались две сестры-старухи, одна быстро созналась, облегчив душу, вторая же упорно отрицала сношение с дьяволом и потому до сих пор занимала камеру в подземелье. Дни неумолимо утекали, Филипп не знал точного срока возвращения настоятеля и начинал ощутимо беспокоиться, по ночам сжимая между ног подушку, чтобы унять сводящее с ума желание. Он перебирал в уме эти обстоятельства, когда пытался объяснить самому себе внезапный порыв пригласить в свою келью колдуна, отловленного накануне в прибрежной деревушке. Что за дьявольское наваждение накрыло его разум, когда он увидел через окно камеры сжавшегося в углу рыжего парня в разодранной на плечах рубахе? Филипп откинулся на спинку стула и нетерпеливо постучал пальцами по полированной столешнице, поглядывая в окно кельи. Солнце клонилось к закату. Скоро наступит час вечерней молитвы, а после он будет свободен от обязательных дел и может полностью отдать себя допросу. Именно этим Филипп и собирался заняться с колдуном — действительно допросом. Осознав, какую глупость совершил, Филипп для отвода глаз приказал привести к нему на исповедь и старуху, уже точно зная, что та мертва. Собственная изворотливость всегда пугала и одновременно восхищала его. Несомненно являясь дьявольской чертой, хитрость, однако, позволила Филиппу занять должность помощника настоятеля, а в дальнейшем, возможно, поможет сменить отца Жакоба на его посту. Филипп мечтательно закрыл глаза и перекрестился, как всегда, когда вспоминал о дьяволе. Он стоял у окна, заложив руки за спину, глядя на догорающий кроваво-красный закат, когда в дверь торопливо постучали. Филипп обернулся, удовлетворенно кивая монахам, которые под руки привели заключенного и бросили на колени. — Мы будем за дверью, святой отец, — заверил его один из монахов, задом удаляясь из кельи. — Я справлюсь, — улыбнулся Филипп, приподнимая крест, висящий на груди. — С божьей помощью.

***

— Как твое имя, сын мой? — церемонно начал допрос Филипп, когда дверь закрылась. Колдун поднял лицо и произнес: — Адриан Бернар. Яркие синие глаза, спутанные темно-рыжие волосы, нежная кожа цвета молока, ровный профиль — он был красив, восхитителен. Ни грязная одежда, ни затравленный взгляд, мечущийся по лицу монаха, ни запекшаяся кровь в углу сочных губ не могли скрыть манящей красоты. Филипп не был слепцом, он и раньше замечал привлекательных мужчин, но никогда это не вызывало в нем столько смятения и… Желания? Он невольно встряхнул головой, словно прогоняя наваждение, но ничего не изменилось. Филипп желал его. Хотел огладить худую щеку, поцеловать губы, сжать рукой плечо, выступающее через прореху в порванной при аресте рубахи, и притянуть ближе. А затем касаться грудью его груди и упирать в живот возбужденную плоть. От этих мыслей член Филиппа и вправду начал наливаться, от чего тот неуютно поежился и сел за стол. Он оперся локтем о столешницу и невольно прикрыл рот рукой, прикасаясь влажными губами к пальцам. Сердце забилось чаще, кровь прилила к лицу. Странно, пугающе и неодолимо его тянуло к колдуну. Филипп вздохнул и решился. В этой келье ему приходилось применять разные тактики: от силы до уговоров. Филипп не любил насилия, к тому же сейчас он имел дело не с хрупкой девушкой, а с крестьянским парнем. Он решил действовать обманом, к чему располагал наивный взгляд колдуна, который был на несколько лет младше Филиппа. — Готов ли ты признаться в своих злодеяниях, сын мой? — грозно сказал он, вышел из-за стола и сделал шаг к колдуну. — Я не сделал ничего плохого! — вскричал тот. — Клянусь, святой отец! — Но ты ведь… — Филипп замешкался и мельком взглянул в лист бумаги с делом Бернара, придавленный Писанием, чтобы не сворачивался, и выхватил глазами пару слов. — Приготовил яд, чтобы отравить реку? Филипп нахмурился и сложил руки на груди. — Я не собирался ничего делать с рекой! Я знахарь, готовил снадобье, — голос паренька звучал с отчаянием. — Поверьте, прошу Вас! Филипп не мог отвести глаз от его напряженной шеи, где нервно ходил под светлой кожей острый кадык. От накатившего желания он сам сглотнул и потерял мысль на мгновение, просто уставившись на колдуна. Тот, очевидно приняв молчание инквизитора за недоверие, и принялся с жаром уверять. — Поверьте, я никому не желал зла! Поверьте. Парень провожал взглядом отца Филиппа, прохаживающегося по келье, с затаенной надеждой в глазах. Его плечи вздрагивали, грудь, чуть заметная через прореху, часто поднималась, будоража воображение. Филипп искоса наблюдал за его движениями, наслаждаясь их трепетом и чувствуя, как его дыхание также учащается. Тогда он решил, что пришла пора менять тактику. Лицо его смягчилось, как и голос. — Я верю тебе. — Филипп резко остановился и обернулся к парню, сидящему на полу. — Раз ты утверждаешь перед лицом Господа, что не задумывал дурного — как я могу не поверить? Он сделал шаг, приближаясь к колдуну, чьи глаза вспыхнули после его слов, а рот приоткрылся в волнении. Филипп подошел еще ближе и положил ладонь на плечо юноши. Тот вздрогнул, но не сбросил руки. — Не бойся меня, — почти ласково заговорил Филипп. — Я на твоей стороне, сын мой. Он пожалел, что отошел от стола и не мог посмотреть имя обвиняемого, которое забыл сразу же, как услышал — какой смысл запоминать то, что завтра станет пеплом? Но сейчас, когда парень на глазах обретал доверие к инквизитору, назвать его имя взамен безликого «сын мой» было бы к месту. Не медля, пока хрупкая приязнь не разрушилась, Филипп присел рядом с пленником, перенес ладонь за затылок юноши, сцепив руками волосы и притянул так близко к себе, что губами почти коснулся его уха. — Будь послушен мне, и я спасу твою жизнь. В груди ухнуло, обдав холодом. Что бы ни делал заключенный, что бы он ни говорил, как искренне ни каялся — в этой жизни ему уже не спастись, лишь Господь спасет его душу. Никто не выходил живым из Сен-Андре. Замерев на мгновение, сердце заколотилось. Филипп произносил эту ложь не раз, но душа его так и не привыкла. Парень смотрел в его лицо, не моргая. Синие глаза заволокло влагой. Тело, до того словно судорогой сведенное отчаянием, обмякло и поддалось. Филипп почувствовал эту покорную слабость под своей рукой, сжал затылок сильнее и внезапно впился губами в вожделенный рот. Колдун дернулся, округлил глаза и замер, не сопротивляясь. Вкус его будоражил, жар дыхания растекался по венам. Филипп не мог унять горячую дрожь, когда хватал губами нежную кожу шеи, покрывал поцелуями худые ключицы, усыпанные светлыми веснушками, жадно мял мускулы сильных плеч. Он рвался ниже, под ворот драной рубахи, а не справившись с ней, рыкнул нетерпеливо: — Разденься! Смущенный парень вскочил на ноги, нерешительно стянул рубашку, обнажая широкую грудь с розовыми кружками сосков, и подошел ближе. Филипп почти уперся носом в аппетитный крепкий живот колдуна с мелкой ямкой пупка, он невольно потянулся к нему языком и лизнул, от чего парень резко согнулся и вдохнул шумно, улыбнувшись от щекотки. Его нечаянная улыбка, сменившая на миг застывшую на лице тревожную растерянность, всколыхнула что-то в душе Филиппа. Захотелось сделать ему приятно, приласкать. Филипп, так и стоя перед колдуном на коленях, взял в руки его твердые бока повыше пояса холщовых брюк и языком провел по дорожке из рыжеватых волос, убегающих под ткань, вверх, а затем вниз, чуть отодвигая пояс. Ладонями он гладил поясницу парня, чуть сминая, но сдерживая свою страсть, захлестывающую с головой, чтобы не сделать больно, не испугать. Колдун задышал чаще, от движений языка по коже его побежала мелкая дрожь. Филипп поднялся и обнял плечи, вновь целуя сочные губы юноши. Вдруг тот несмело обвил шею Филиппа и чуть подался ближе, а рот его приоткрылся и впустил настойчивый язык инквизитора. Филипп ожидал чего угодно от этого вечера: криков, драки — оттого понятливость юного колдуна распалила его еще больше. Захотелось большего: прижиматься кожей к коже, стать ближе, слиться, обладать. Филипп торопливо скинул рясу, приказав парню снять штаны и опуститься на пол. Трепеща всем телом, он развел ноги любовника в стороны и уперся взглядом в розовую дырочку, столь узкую и крепко сжатую, что собственный возбужденный член казался чудовищно огромным в сравнении. Не имея ни малейшего понятия, что делать с мужчиной, Филипп растерялся на миг, но похоть, заполняющая его до краев, неистово требовала действовать. Одной рукой он свел вместе стройные, бугрящиеся мышцами бедра парня, другой уперся в пол, почти ложась на колдуна всем весом, и засунул сочащийся смазкой член в щель между сжатыми ногами. Вожделение обдало его жаром, он ритмично задвигался, то ускоряясь, то замедляясь, постанывая. Парень завозился под ним, задышал громче, губы приоткрылись с томлением, Филипп впился в них, продолжая тереться о его бедра и промежность и чувствуя, как удовольствие все полнее захватывает плоть. Он замедлился, оттягивая наслаждение, согнулся над колдуном и обхватил губами манящую горошину соска, твердым языком стал теребить его, запуская мурашки по телу любовника. Парень беспорядочно водил руками по его спине, то перебирая пальцами, то сжимая мышцы, то оглаживая нежно. Филипп поцеловал шею за ухом, вдыхая терпкий запах разгоряченного тела, и потерял самообладание, закончив с хриплым стоном. Обессиленный, он упал на юношу, и тогда ощутил, как упирается в его живот твердый член. Изумленный, Филипп приподнялся на локте, впервые в жизни глядя на чужую возбужденную плоть. Влажная головка блестела смазкой в свете свечей, под розовой кожей выступали вены. Колдун беспокойно извивался, протягивая руку к члену, но отчего-то не решаясь взять. Филипп, не задумываясь, обхватил ладонью его ладонь и положил на ствол, словно дозволяя закончить. Парень быстро задвигал рукой и излился на живот, судорожно дыша. Филипп в смятении отпрял от него, садясь голыми ягодицами на каменный пол. Он стал монахом слишком рано, не успев испытать любви. Он бывал со многими красавицами, но забыл, когда в последний раз сам нравился кому-то. Или такого вовсе никогда не было? Оттого взаимная страсть парня поразила его, тронула вечно одинокую душу так, что комок встал в горле. — Уходи, сын мой, — тихо проговорил он, поднимаясь. Подхватив одежду с пола, Филипп двинулся вглубь кельи, но все же обернулся, глядя, как неуклюже покачиваясь на одной ноге, одевается… он глянул в заголовок дела… Адриан Бернар. Тот тоже обернулся в дверях, задержав на лице инквизитора полный признательности и надежды взгляд.

***

Едва оставшись наедине с собой, Филипп затушил лишние свечи и осел на кровать, уронив голову на ладони. Первая связь с мужчиной потрясла его. Колдун будто вывернул его наизнанку, обнажив все то, что до того пряталось где-то в глубинах, из-за стыда и греховности не находя выхода. Отныне Филипп желал его страстно, невыносимо — его одного. Мёд горячих поцелуев оставался на губах сладким послевкусием, пах наполняли истомой воспоминания, тело неистово хотело большего… Мысли бились в голове, с каждыми ударом пульса гулко стуча в висок. Отец Жакоб еще не вернулся, и от него пока не было вестей. Раз так, казнь можно отложить — это было во власти Филиппа, а изворотливого ума молодого инквизитора хватит придумать правдоподобные объяснения для настоятеля. Но что делать с колдуном, как испить прелесть юного Адриана до дна? Филипп вскочил, озаренный идеей, и стремглав бросился в монастырскую библиотеку, освещая путь по мрачным коридорам с низкими потолками трепещущей свечой. В сухой тьме библиотеки огонь успокоился и лишь слегка подрагивал, искажая тень Филиппа на каменной стене. Но только до тех пор, пока он не снял с полки увесистый фолиант. От одного взгляда на название сердце христианина должно было дрогнуть, как огонь свечи, который тотчас заметался и затрещал, как при появлении нечисти. «Описание грехов» — прочитал про себя Филипп заглавие на латыни, снял замок и стал быстро пролистывать хрупкие страницы, наконец, найдя нужную. На гравюре увенчанный рогами дьявол держал в одной руке сосуд с надписью «Oleum», а другой толкал палец в зад лежащего перед ним на спине мужчины, бесстыдно раскинувшего в стороны согнутые ноги. На другой странице разворота дьявол в том же обличье поставил на четвереньки бородатого человека, который запрокинул голову и кричал то ли от боли, то ли от вожделения, когда рогатый всовывал в его задний проход огромный бугристый член, и одновременно, высоко подняв руку, поливал задницу мужеложца тем самым маслом из сосуда. Для непонятливых борцов с содомией гравюры были дополнены краткими пояснениями на латыни. Филипп удовлетворенно закрыл книгу и убрал на место. Он даже не пытался сдерживать взволнованную улыбку и невзначай облизывал отчего-то пересохшие губы.