Приворот

Попав в темницу, Адриан просидел в камере почти сутки. За это время никто не приходил к нему, не говорил, в чем его обвиняют. Казалось, о нем совершенно позабыли, но надеяться на это не приходилось. Адриан знал, чем заканчивалось заключение в Сен-Андре, и запах гари, пропитавший воздух и камень стен, не оставлял сомнений. Колдун вздрогнул всем телом, когда среди зловещей тишины раздались гулкие шаги и лязгнул засов на двери. Доведенный до отчаяния Адриан попятился и вжался в угол, подтягивая колени к груди, ожидая худшего. — Вставай! Выходи! Лысый монах, лица которого было не разглядеть в тусклом свете свечи, предупредительно выставил перед собой короткий меч, будто Адриан, безоружный и скованный кандалами, мог угрожать ему. Должно быть, в этой темнице охране приходилось сталкиваться с поистине серьезными магами, к которым сельский знахарь не относился. На мгновение Адриан пожалел, что не практиковался в темных ритуалах, зная их поверхностно. Что, если бы он смог сейчас спастись? Он горько посмотрел на свирепо смотрящего на него мужчину. Отсюда не спастись. Адриан обреченно свесил голову и побрел за конвоиром, гремя цепью, соединяющей кандалы на руках. Позади шел еще один вооруженный монах. Серые тюремные стены сменили каменные коридоры монастыря, которые становились все светлее и уютнее. Вскоре Адриану приказали остановиться у высокой дубовой двери, украшенной резьбой. На стенах висели свечи в литых бронзовых канделябрах, сводчатые потолки пересекали каменные балки, украшенные орнаментами, по одну сторону коридора тянулся ряд арочных окон между резными колоннами, в которых чернела ночная тьма, а по другую — одна лишь дверь. С Адриана сняли кандалы и втолкнули в келью. Ему никогда не приходилось присутствовать во дворцах, самым богатым домом, где бывал юный знахарь, было жилище деревенского старосты, но именно так он представлял в своем неискушенном воображении дворцовые покои: освещенная просторная комната была украшена яркими гобеленами, окна закрывала тяжелая портьера, в свете множества свечей переливающаяся шелковым блеском. В центре комнаты стоял большой стол с отделанными золотом уголками, на котором лежали бумаги, книги, стоял золоченый подсвечник и чернильница из красного камня с прожилками. Из приемной вели две двери, сейчас запертые. Их встретил молодой монах в черной рясе. Его гладко выбритое лицо можно было бы назвать красивым, если бы не неясная тень в глазах, отпугивающая и уничтожающая всю врожденную привлекательность. Адриан так увлекся разглядыванием интерьера, что не заметил, как остался с монахом наедине. Лишь тогда, взглянув во властное лицо мужчины, Адриан понял — это тот, от кого зависит его жизнь. Упав на колени, как повелели конвоиры, он слушал грозный голос монаха, обвинявший его в деяниях, которые не пришли бы на ум Адриану даже в кошмарном сне, а кровь гулко стучала в висках. От бессилия перед абсурдной клеветой опускались руки. Монах стоял над ним, наседая, и страх все больше сковывал Адриана. Все бесполезно, что бы он ни сказал — его не послушают. Он никто, противная Богу тварь, чьи слова, как и жизнь, ничего не стоят. Адриан свесил голову так, что пряди упали на лицо, закрывая монаха, прохаживающегося по комнате. Зачем он здесь, что инквизитор хочет услышать от него еще? Страх и неизвестность сводили Адриана с ума. "Не мучайте, убейте сразу!" Воображение нарисовало картину человека, пожираемого огнем. Однажды Адриан ошпарил ногу, случайно опрокинув на себя котел с кипящим отваром. Адская боль, затмевающая сознание, навсегда осталась в его памяти. Это была всего лишь нога. Бабушка смыла отвар и обернула кожу влажной тряпкой спустя пару мгновений, как он заорал. Всего лишь нога, всего лишь мгновения — и адская боль. Адриан сжал плечи и едва сдержался, чтобы не заскулить от ужаса. Никто не спасет его, он обречен. — Я верю тебе! — вдруг зазвучал мягкий голос инквизитора совсем рядом. Адриан поднял на него ошеломленные глаза, забывая, как дышать. — Я на твоей стороне, сын мой. Адриан вздрогнул и обмяк, когда монах положил ему на плечо ладонь. Теплую, твердую, в ней была сила. Захотелось довериться, просто очень хотелось жить. Дальше все завертелось так быстро, что Адриан, еще дурной от ужаса, не сразу понял, что происходит, окончательно осознав, лишь когда инквизитор разделся, торопливо скинув рясу. Адриан ошеломленно таращился на его красивое тело перед собой, словно бездушная кукла принимая прикосновения. Он был девственником и никогда не видел других обнаженными рядом, не чувствовал на себе горячих рук, не ощущал вкуса поцелуя. Тело сжалось поначалу в тревоге, но не могло не откликнуться на жаркое дыхание монаха и его страстные ласки, и вскоре знакомая тяжесть наполнила плоть Адриана, он прикрыл глаза и отдался поцелуям, протянув руки в объятиях. Сердце, которое, казалось, не билось все время в заключении, куском льда сковав кровь, пробудилось и пустилось вскачь, разгоняя жар по венам и дрожь по коже. Мужской запах и крепость мускулов под руками будоражили Адриана, напоминая о тайных мечтах. Он старался гнать мысли о том, как неправильно то, что происходило с ним. А потом пришло наслаждение, и все выветрилось из его головы, остался только сладостный туман. Адриан часто дышал, уцепившись в шею инквизитора, пока тот вбивал твердый член между его сжатых бедер, с каждым движением растирая промежность и анус и доставляя Адриану нежданное удовольствие. Возбуждение его нарастало, и скоро член Адриана, сочащийся смазкой, болезненно потребовал ласки. Он протянул руку, хрипя от желания, и тогда монах сам положил его ладонь на член и позволил закончить. Адриан лежал на боку на каменном полу, перепачканный семенем, и лишь когда наваждение похоти развеялось, стал понимать, что произошло с ним. Он отдался незнакомцу, державшему его жизнь в кулаке, за призрачное обещание сохранить ее. Жаркий стыд разлился по голове Адриана, когда он неуклюже одевался под оценивающим взглядом монаха. Не так Адриан представлял свою первую ночь, он, как любой юноша, мечтал о любви, пусть не о женщине, но все же о любимом. Монах был привлекателен и вызывал желание, но что-то дьявольское было в его облике, бездушие уродовало, жестокость отвращала. Адриан смотрел исподлобья, стараясь скрыть неприязнь, он кожей чувствовал грязь прикосновений инквизитора, хотелось смыть их и его семя. Но не был ли Адриан столь же лицемерен, как и монахи, так далекие от бога, которому служили? Разве инквизитор взял его силой? Он не заставлял его и не причинил вреда. Разве Адриан не сам желал его и терся о него членом, хватал за шею и закусывал губу от вожделения? Это собственное семя сейчас испачкало его тело, а не кровь, пущенная в драке за свою честь. Он думал об этом, когда протягивал руки конвоирам, надевающим кандалы под довольную речь инквизитора: — Колдун раскаивается, его душу еще можно спасти. Это будет непросто, но я возьму на себя этот труд. Покормите его. Адриан думал об инквизиторе весь следующий день, сидя в вонючей камере. Его кормили, приносили воду, часы утекали, как угасал свет в окошке под потолком, и ничего не происходило. Адриан не знал, ждать ли смерти или поверить инквизитору, которого другие монахи называли отцом Филиппом. Когда же за стеной раздался звон цепей и пронзительный крик пытаемого, Адриан понял — его участь действительно отличается от того, что привычно этим стенам. А вечером, когда дверь камеры отворилась, его повели, но не в пыточную, а на задний двор, где стояла каменная ванна, наполненная водой. — Мойся, колдун! — приказал один из сопровождавших монахов, и бросил ему тряпку. — На исповедь надо приходить чистым. Исповедь? Адриан похолодел внутри. Он плохо знал закон христианской церкви — опасаясь входить под своды храма, он не был христианином, хотя и знал о боге и молитвы. Когда-то он слышал, что людей ведут на исповедь перед смертью. Внутренне содрогаясь, Адриан разделся и залез в холодную воду, глядя на закатное солнце, застрявшее между двух каштанов за забором монастыря. Как бы он хотел сейчас оказаться там, снаружи, бежать через поля, дышать прохладой. Слезы набежали на глаза. Желая скрыть чувства, Адриан опустился в воду с головой, растирая грязное тело тряпкой. Он уже стоял рядом с ванной, дрожа всем телом на свежем вечернем ветру, разворачивая чистую рубаху и полотняные штаны, когда услышал знакомый голос: — Готов? — Да, он готов, святой отец! — доложил монах и поклонился. Адриан дернул головой в сторону говорящего и невольно прикрыл наготу рубашкой. Отчего-то отец Филипп смутил его, тогда как на конвоиров он не обращал внимания. — Что ж, я жду его в келье, — инквизитор довольно кивнул головой, окидывая Адриана надменным взглядом. Вчера он смотрел совсем по-другому — кольнула мысль. Адриан быстро оделся и последовал за монахами в жилую часть монастыря.

***

— Проходи! — голос отца Филиппа звучал мягко. Он положил руку Адриану на спину и увлек за собой в келью. Одна из дверей, что были прошлым вечером закрыты, сегодня зияла темнотой, едва разрываемой слабым биением огня где-то в глубине дальней комнаты. Это была спальня. Адриан с сомнением посмотрел на монаха, хотя давно понимал, для чего он здесь. — Разденься, — отец Филипп говорил негромко, но голос приказывал. Адриан стянул одежду, аккуратно положив на край столика рядом, и прикрыл руками пучок жестких рыжих волос в паху. Отец Филипп разделся тоже. Он был красив, гладкое мускулистое тело блестело в свете свечи. Как бы ни чувствовал Адриан себя сковано и неуютно, отец Филипп волновал его. Незаметно вздохнув, он нервно поерзал на кровати, когда тот обернулся и подошел ближе, почти упираясь крупным членом в лицо Адриану. — Не бойся, — голос звучал вкрадчиво, как, должно быть, должен говорить опытный соблазнитель и развратник, но чуткий от природы Адриан заметил тень неуверенности во взгляде инквизитора. Он ухватился за это наблюдение, как за спасительную нить. Отец Филипп тоже был человеком, чего-то боялся, это делало его ближе и понятнее. Адриан невольно поднял лицо, смелее заглядывая в глаза, отец Филипп положил ему руки на плечи и нагнулся, целуя. Адриан ответил, сначала скупо, но потом сильнее. Против его воли желание разгоралось под кожей. Все еще чувствуя себя напряженно, Адриан расправил плечи и обнял присевшего рядом отца Филиппа, принимая его ласки. — Ты был когда-нибудь с мужчиной? — неожиданно спросил тот, разорвав поцелуй. Адриан качнул головой. — А с женщиной? — Нет, святой отец. Адриан заметил, как инквизитор поджал губы, а затем сказал: — Называй меня Филипп, — и повалил его на кровать. Губы ласкали всюду, нежно терзали шею Адриана, трепали мочку уха, покрывали поцелуями грудь. Адриан чувствовал, как возбуждение нарастает волной, он забыл обо всем, поглощенный страстью Филиппа, и прижимался к нему всем телом, учащенно дыша, затем осмелел и сам стал целовать сильное тело инквизитора. Неопытный, Адриан повторял за любовником, словно зеркало отражая его движения и ласки, и они достигали цели — глаза Филиппа потемнели, зрачки расширились, дыхание стало шумным. В живот Адриану упирался твердый член, мазал смазкой. — Ты такой славный, такой пылкий, — зашептал ему в ухо Филипп, обхватив со спины и дыша в затылок. — Я хочу сделать тебе приятно. — Мне приятно, — искренне ответил Адриан, едва переводя дыхание от возбуждения. Он держал соединенные на его груди руки Филиппа, сжимал запястья, не желая отпускать, когда тот стал выбираться из его объятий. — Подожди! — проговорил Филипп и отошел к столику, где стоял сосуд с чем-то, похожим на оливковое масло. Налив себе на ладонь, Филипп размазал жидкость по рукам и приблизился. — Не бойся! — убеждал он удивленного Адриана, но тот видел, что Филипп сам взволнован. Он провел маслянистой ладонью по ягодице Адриана и неожиданно скользнул рукой в щель, проникая в сокровенное место. Адриан охнул и сжался невольно, но ощущение теплого скользкого масла было ему приятно. Возбужденный до предела, он подался к любовнику, наслаждаясь мягкой лаской, а руки сами потянулись к члену. — Не торопись, — Филипп накрыл ладонью его руку, не давая двигаться по стволу, а другой рукой продолжал гладить зад, дразня чувства. Вдруг Адриан почувствовал, как что-то проскользнуло в его отверстие. От непривычных ощущений он вздрогнул, а Филипп обнял его талию и прошептал: — Тебе больно? — голос его был взволнованный. — Нет, — выдохнул Адриан, — просто это странно. — Знаю, но я хочу тебя, хочу войти, — с этими словами, не давая Адриану опомниться, Филипп всунул второй палец. Зад зажгло, засаднило, Адриан подтянул ноги, забеспокоился, но мягкие и вместе с тем настойчивые движения внутри заставили его забыть страх — это было приятно. Тревога, зародившаяся после слов «хочу войти», таяла, слишком хороши были ласки, хоть и непривычны. Внизу растекалось тепло, тело расслаблялось и принимало пальцы легко, Филипп терзал его шею жадными поцелуями, и Адриан совсем забылся, отдавшись новым ощущениям. Но скоро ему стало мало, пальцы будто едва касались чувствительного кольца, а Адриану хотелось большего, хотелось сильнее. Он невольно схватил Филиппа за руку и крепче прижал к своему телу, но это не дало ему того, чего он желал. — Что ты хочешь? — спросил Филипп и вытащил руку, доставлявшую столько наслаждения — Тебя, — сорвалось с губ Адриана, все еще опьяненного удовольствием. Когда Филипп развернул его на спину и развел ноги, Адриан почувствовал стеснение, но горячие ласки губами отвлекли его. Затем Филипп полил его маслом из сосуда и осторожно ввел твердую горячую плоть. Адриан почувствовал такое давление, что перестал дышать, округлив глаза, тело мелко задрожало. Филипп казался напуганным его состоянием и поспешно вынул член. Адриан выдохнул с облегчением и невольно прикрыл рукой горящую огнем промежность. — Это совсем не как с женщиной, — бормотал под нос обескураженный Филипп, а плоть его опадала на глазах. — Постой! — Адриан подтянулся к нему, обхватил за плечи, не давая уйти, прежде, чем сам понял, что заставило его так сделать — страх потерять расположение инквизитора или неудовлетворенная похоть. Руки сами потянулись к члену Филиппа, и Адриан начал двигаться по нему, заставляя возбуждение вернуться. Благодарный инквизитор прикрыл глаза и положил голову ему на плечо, щекоча частым дыханием. — Я не хочу навредить тебе, я сам не умею это делать, — словно оправдываясь, шептал он. — Попробуй снова, мне не больно, — «только страшно» — не договорил Адриан, вновь ложась на кровать. Филипп двигался то медленно, то ускоряясь, словно танцуя над Адрианом. Колдун не солгал, ему не было больно, но ощущения, пронизывающие все его естество, были настолько яркими и нестерпимыми, что на глазах выступили слезы. Ему было невыносимо туго, казалось, тело лопнет, но в то же время удовольствие, жаром наполняющее низ живота, не позволяло оттолкнуть любовника. Он молил про себя о завершении пытки и одновременно хотел продлить ее, а когда почувствовал внутри пульсацию и член Филиппа выскользнул из наполненного семенем отверстия, Адриан вздохнул разочарованно и принялся гладить свой член обессиленной рукой. Он был так измотан, что просто повалился на бок, сжимая в кулаке мокрую головку, и случайно уперся лицом в плечо Филиппа. Тот пустыми глазами смотрел в потолок, а почувствовав прикосновение, обнял плечи и проговорил, не поворачиваясь к Адриану: — Такие, как ты, не должны умирать. Ты слишком хорош. Останься здесь на ночь, отдохни. Скажу, что исповедовал тебя всю ночь. С этими словами Филипп повернулся к нему спиной и затих, затушив свечу. Напоминание о смерти пронзило Адриана. На время любви он словно забыл о том, где находился и почему, но теперь вспомнил к своему несчастью. Слезы наполнили глаза, Адриан зажимал рукой рот, чтобы всхлипами не разбудить инквизитора. Чувства смешались в его душе: страсть, ужас, стыд — все они были так сильны, что душили его и рвали на части изнутри. И лишь одно согревало и давало надежду — то, как бережно отнесся к нему человек, всецело владеющий его жизнью. Настолько, что, казалось, Адриан получил удовольствия больше, чем отец Филипп, смущенный и неумелый. Теплое чувство признательности наполнило его, Адриан повернулся к спящему монаху и поцеловал обнаженную спину. Уже знакомый запах коснулся его, когда Адриан зарылся носом во влажные волосы на затылке любовника. Он набросил руку на его плечо и прижался щекой, чувствуя, как рядом с Филиппом страх отступает.