Приворот

Филипп провел в камере несколько дней, каждую минуту ожидая казни. Все монахи как один дали против него показания — высокомерный молодой инквизитор, прослывший выскочкой, ни с кем не сблизился и никому не стал другом, напротив, отталкивал от себя каждого. Зная о том, какие методы применяют к обвиняемым в этих стенах, Филипп сразу признал вину, надеясь спастись от пыток. Однако бывшие братья не отказались от удовольствия помучить его. Присланный из Ренна отец Пьер, который временно взял на себя роль настоятеля, требовал выдать местонахождение Адриана, но откуда Филиппу было об этом знать? Поддавшись чарам в последний раз, он просто выпустил соблазнителя в ночь, не спросив даже, куда тот отправится. Да и знай об этом Филипп, разве стал бы он выдавать человека, который занимал все его сердце без остатка? Филипп лежал, скорчившись, на гнилой соломе, бездумно глядя в светлый прямоугольник окошка под потолком. Боль в разбитых пальцах затуманивала рассудок, от сырости стылого пола и мучений подбиралась лихорадка. Вздрагивая и ворочаясь в поисках удобной позы, он молил о скорейшей смерти, но дрянная погода, о которой ему поведал охранник, заставляла инквизиторов откладывать казнь — затяжной ливень мочил хворост и гасил пламя. В моменты просветления он старался думать об Адриане, вспоминать ночи, проведенные с ним, его красивое лицо и нежные губы. Жаль, что лучшие мгновения недолгой жизни Филиппа оказались проведенными под влиянием колдовства. А может, не так уж плохо, что Адриан приворожил его, — кто знает, смог бы Филипп испытать столько счастья, не встреться он с колдуном? Что, если он вовсе не был способен любить? Замок на двери бряцнул так неожиданно, что Филипп подскочил на ноги. Задумавшись, он не слышал шагов охранника, теперь же ставший привычным холодный ужас сковал его в ожидании очередной боли. Филипп, дрожа, забился в угол камеры, словно в тени можно было спрятаться от мучителей, и непроизвольно убрал искореженную правую руку за спину. — Сегодня ясный день, наконец, — удовлетворенно сказал монах-охранник, ставя глиняную миску с едой на пол возле наполненного сгнившими помоями ведра. Филипп хотел бы сдержать чувства и вести себя достойно, но сдавленные всхлипы сами вырвались из груди, когда он смотрел на закрывающуюся за охранником дверь. Вот и конец. Какой смысл есть, если через пару часов тебя не станет? Он с силой пнул миску, расплескав мутную баланду, и та ударилась о стену, расколовшись на две половины. — Эй, не буянь мне тут! — с криком ворвался в камеру стражник и ударил коленом узнику в живот. Филипп согнулся пополам, застонав, и рухнул на пол, невольно упираясь руками. Правую кисть с раздробленными костями пронзила боль столь острая, что бывший инквизитор потерял сознание. В следующий раз дверь камеры распахнулась для того, чтобы впустить исповедника, — для этого явился сам отец Пьер. Филиппу больше нечего было сказать ему. После того, как он поведал священникам о самых интимных моментах и открылся в самом сильном глубинном чувстве, что когда-либо испытывал, в его душе больше ничего не осталось, одна пустота и страх. Когда же за ним пришли, чтобы повести на казнь, он не почувствовал даже страха — казалось, Филипп перегорел им за дни в темнице, наполненные ужасом и болью. Он медленно брел по серым каменным коридорам монастырской тюрьмы, безразлично глядя перед собой и слыша лишь стук цепей кандалов и редкие удары собственного сердца. Яркий дневной свет брызнул внезапно, заставив зажмуриться, и шум толпы оглушил на миг. Филипп не сразу приоткрыл глаза, и всё тут же закрутилось вокруг в дьявольском хороводе: лица людей и их разномастные макушки в толпе под помостом, монашеские серые рясы и белые лепестки каких-то цветов, принесенные случайным ветром. Пошатнувшись от головокружения, он тут же был подхвачен за локти, и под распевное причитание священника рядом Филиппа поволокли к столбу, обложенному хворостом. Лишь тогда ужас вернулся. Филипп метался, силясь вырваться из тащивших его рук, кричал и выл, безумно вытаращивая глаза, но все тщетно, конечно. Его руки подняли вверх и привязали к столбу. Священник закончил бормотать то ли приговор, то ли молитву. Палач поднес зажженный факел. Филипп дернулся снова, до крови разрывая запястья о веревки, взвыл нечеловечески, сердце зашлось и будто остановилось… И тогда по толпе, затаившей дыхание в предвкушении представления, пронеслась словно волна от дальнего конца к помосту, люди стали крутить головами, оторвав взгляды от беснующегося на столбе бывшего инквизитора. На какой-то миг это привлекло всеобщее внимание, даже монастырский палач в маске замешкался и отодвинул факел от хвороста, поворачиваясь на шум. И тогда в толпе кто-то истошно заорал. Женский пронзительный голос зазвучал столь резко, что заглушил отчаянные крики доведенного до исступления Филиппа, и тот смолк, повисая на израненных руках, и тоже посмотрел на дальний край площади, где заметались с воплями люди, наскакивая и давя друг друга. Казалось, Филипп уже не сможет открыть шире обезумевшие глаза, но от увиденного они едва не полезли из орбит: на площадь перед монастырем вошел человеческий скелет в белых лохмотьях, испачканных землей. Толпа с визгом ринулась прочь в узкую улицу, выходящую с круглой площади, но тут же отхлынула обратно — людей оттеснили еще несколько медленно вышагивающих трупов разной степени разложения в полуистлевших саванах. Запах дыма, идущий от пропитанного маслом факела в руках обомлевшего палача смешался со смрадом гниения и сырой почвы. Крик стал почти невыносимым, люди метались и прижимались к стенам монастырских зданий с обеих сторон, пропуская жуткую процессию. Трупы все прибывали, и тогда Филипп, сдув с лица налипший на вспотевшую кожу лепесток, увидел среди мертвецов знакомую рыжеволосую голову. — Адриан…? — прошептал он изумленно пересохшими губами. Его голос заглушила отчаянная молитва упавшего на колени от ужаса священника. Палач, выставляя перед собой факел как для защиты, пятился ко входу в монастырь, за его широкой спиной пытался схорониться отец Пьер, а ожившие мертвецы уже поднимались на помост, где оставался через мгновение один Филипп, привязанный к столбу. Он задержал дыхание, чтобы не чувствовать тошнотворного запаха, исходящего от приближающегося трупа, и усилием воли заставил себя не зажмуривать глаза. Тогда из-за мертвеца, идущего первым, выскочил Адриан и без лишних слов рассек в несколько ударов большим кухонным ножом веревки. Освобожденный Филипп бессильно рухнул на помост, зацепив головой замерший неподвижно скелет. От удара мертвец задрожал и развалился на половины, сломавшись в основании позвоночника. Кости, покрытые ошметками разложившейся плоти, шумно рассыпались по помосту. — Скорее, пока они не поняли, что эти мертвецы не представляют угрозы! — зашептал в ухо Адриан, подхватывая Филиппа под локоть. Измученный пытками и страхом, Филипп почти не мог идти, он повис на плече юного колдуна и едва перебирал ногами. Почти волоком Адриан потащил его с площади, пользуясь проходом, который отгораживали от толпы остановившиеся как вкопанные мертвецы. На улочке, примыкающей к площади, он свернул в широкий переулок, где стояла запряженная гнедой лошадью телега. Адриан залез на козлы и заставил лошадь бежать. Филипп, приподнимаясь в телеге, посмотрел назад, на площадь, где поднятые из могил мертвецы разом рухнули на землю, как марионетки, у которых невидимый кукловод обрезал управляющие ими нити. Телега с грохотом подпрыгивала по размокшим после долгих дождей улочкам Сен-Андре. Городок казался совершенно пуст — весь люд собрался на монастырской площади посмотреть на сожжение инквизитора, вступившего в сговор с дьяволом. Совсем скоро гнедая кобыла пронеслась через городские ворота, которые еще не успели закрыть. Спертый воздух Сен-Андре, пропахшего помоями и плесенью, остался позади, и в грудь Филиппа ворвался пряный запах сырых лугов, парящих под жарким вечерним солнцем. Он забыл, когда в последний раз выезжал из монастыря. Приподнявшись на подскакивающей под ним лавке телеги, Филипп оглядывал открывающийся вокруг простор, задыхаясь от нахлынувших чувств. От восторга боль в изувеченной руке забылась, лихорадка, мучившая его в последнюю ночь, отступила, а на глазах радугой заиграли горячие слезы. Филипп подполз к сидящему на козлах Адриану, обхватил руками его поясницу в промокшей от пота рубахе, прижался лбом к спине и беззвучно зарыдал, судорожно глотая сладкий воздух и вздымая плечи. Чтобы дать лошади передохнуть, они остановились в сени дубравы. Поставив телегу на обочину, присели у ствола толстого дуба. Адриан достал откуда-то кусок лепешки и протянул Филиппу, но тот отказался, лишь выпил воды. Он опустил голову на плечо Адриану и наслаждался тем, как тот легко трепал пальцами его волосы. — Как ты сделал это? Как подчинил мертвецов? — это было первое, что спросил Филипп у своего спасителя. — Посмотрел заклинание в книге, что досталась мне от бабушки. Поднял их из нескольких могил на кладбище рядом с монастырем. Мертвецы не причинили никому вреда, просто напугали народ. — Что это за книга? — «Темное колдовство». Я отдал ее, — Адриан вздохнул, — обменял на телегу. Я всегда боялся ее, под обложкой ее — Тьма. Никогда не открывал, и не хотел бы открыть вновь. Поэтому отдал. Может теперь в моей жизни будет меньше несчастий, — он легко поцеловал Филиппа в горячечный лоб. — Прости меня, — прошептал Филипп, не находя сил пояснить, за что просит прощения. — Нас будут искать, — вместо ответа тревожно сказал Адриан, приподнимаясь. — И найдут, если мы останемся в этих землях, — он невольно закрутил головой, глядя в оба конца утопающей в вечерних сумерках дороги.

***

Лошадь едва разбирала дорогу в темноте прохладной ночи, когда Адриан вывел телегу на обрыв над проливом. Внизу, под скалой, трепетал одинокий огонек костра и слышались приглушенные голоса. С трудом найдя тропу на пляж, они спустились к костру. — Адриан! Спаситель мой! — зычно закричал крупный мужчина, разводя руки для приветственного объятия, но не сдвигаясь с места — нога его была перемотана тряпками, из подмышки выпал сделанный из суковатой ветви костыль. Адриан с улыбкой подошел к костру, вокруг которого повскакивали несколько человек, и перебросился с ними парой фраз, оборачиваясь и указывая рукой на Филиппа, обессиленно опустившегося на холодный влажный песок. — Мы отплывем в Плимут следующей ночью с этими людьми, — тихо сказал Адриан, вернувшись к Филиппу. — Если ты не против. — Плимут? Англия? – вымолвил Филипп сухими горячими губами, вновь вздрагивая от лихорадки и убаюкивая свою разбитую кисть, обхватив ладонью. Мог ли он быть против, когда перед ним стоял в лунном свете прекраснейший человек этого мира, а позади ждал лишь инквизиторский костер.